Богоматерь цветов

Наблюдать, как чистая мысль, возвышенная абстракция потеет, моргает, ковыряет в ухе, лучше или хуже управляя сложной машиной своего тела (которое, давая духу пристанище, так часто духу мешает), неизменно доставляло мне какое-то иконоборческое, приправленное злорадным сарказмом удовлетворение.

Станислав Лем

На улице вечернее солнце пульнуло в глаза густым светом. Сразу из толпы, окружившей кинотеатр, понеслись крики; Дю Га и его ребята не пускали людей ко входу, но они напирали бурунами на гребне волны. — Сударь, эй! Долговязый! Правда, что в зале принц? Правда, что в платье? Его снимали на телефоны, некоторые описывали руками бесцельные круги, очерчивая здание. Шквал воплей усиливался: — Зачем он переодевается в женщину? Это шутка? — И это наш победитель при Жарнаке и Монконтуре? Всё обычаи его матери! «Флорентийская любовь»! — Точно! — поддержал другой. — Почему король не положит конец этому распутству? — Король! — воскликнул третий с жиреющей злобой. — Он окружил себя еретиками! У него Наваррский в фаворе! Если кто и может защитить основы нашей веры, так это герцог де Гиз! — Гиз? — Женский голос колебал обвисшие щеки. — Почему мы, французы, должны слушаться лотарингцев? — Заткнись, коза! — Крикнул багровый нос, свисающий до нижней губы. — Если король заключил союз с протестантами, то наш вождь — Гиз! — Гиз, Гиз, Гиз! — заколыхалось озерцо толпы, прерывавшей саму себя свистками и аплодисментами. — Месса, да здравствует месса! — загремел воздух, загремела гарь. Так вот вы какие, народные массы. Вы отзываетесь эхом в моем животе, вы сдавливаете мои внутренности. Ваши голоса заваливают улицы голыми, окровавленными телами. Мой сегодняшний улов: я напуган. Единственное рациональное, что может сделать индивид, столкнувшись с безглазой, аморфной массой, которая никогда не покинет пещеру, — это обосраться. Я понятия не имею, каким человеком нужно быть, чтобы возглавить движение. У меня появилось новое уважение к герцогу Гизу. Нет, не появилось. Его секрет — это крайнее упрощение. Но если бы он был на моем месте, Гиз пах бы миррой и ладаном, а не квашеной капустой. Его голова была бы украшена лавровым венком. Моя голова больше подошла бы к шутовскому колпаку. Паника шатнула его в сторону и вскинула его руку. — Господа, вы напрасно возмущаетесь! — воскликнул он. — Принц едет на маскарад, поэтому он и нарядился в платье. Костюм герцога Гиза уже заполнен его статной фигурой. Мой бедный господин должен как-то выделиться. Безглазое волнение перебили ухмылки. — К кому он едет на маскарад? — подозрительно осведомился фиолетовый нос. Шико с удивившей его самого быстротой покрыл лицо клоунскими белилами, растянув губы в длинной улыбке. — К твоей мамке. Я слыхал, она впускает даже в задние двери. Теперь мы под обстрелом веселых взглядов. Они смеются. Отлично. Я готов поверить, что смех решает судьбу государства. По крайней мере, мою. Есть другой вариант отстоять мое право на существование, но мне не нравится, как парни Дю Га двигают пальцами по кобурам пистолетов. Нам только этого не хватало в городе, где всегда пахнет дымом, а дом Валуа не вызывает у населения лучезарных вздохов. — Святое чрево! — Нос заскрипел возмущением, как ржавый замок. — Парижане, вы потерпите, чтобы черножопый сарацин оскорблял доброго католика! В толпе оформилась нерешительная радость — авось кого-нибудь разорвут на куски. — Моя жопа как раз сегодня побрита, — сообщил Шико населению. — Можешь сунуть туда язык, он ни на что другое не годится. Под всеобщие колыхания смеха Дю Га вцепился в его локоть и потащил прочь. — Вы с ума сошли? — зашипел он. — Я знаю, что вы приехали черте откуда, но если вы дворянин, какого дьявола вы разговариваете с чернью? Шико высвободил руку скользящим движением (его личной ловкости способствовал пот, увлажнивший ладони). — Вам не кажется, что голос черни подобен гласу Божьему? Он по крайней мере такой же громкий. Отнесемся к нему с уважением. — Ступайте через пост охраны, месье философ, — он кивнул на серые металлические ворота, которые подпирала застекленная белая будка. — Иначе я не ручаюсь за сохранность вашей головы, которой вы, вероятно, дорожите. — Принц тоже уйдет через черный ход? — От никогда не отказывается от внимания публики, — голос поблестел льдистой сталью. — Я так и подумал, — пробормотал Шико. — Несмотря на любовь к задним ходам. Он атаковал город, лежавший грузной, разваренной тушей в облаке вечернего зноя. Август жаркий; в подмышках и над верхней губой щипало. На площади на огромном цифровом щите транслировали интервью с Наваррским, которое Шико смотрел по телевизору. Люди глазели. — Какой сладкий! — взвизгнула девушка в легком цветочном платье. — Как шоколадное мороженое. — Повезло мадам Маргарите, — кивнула дама, столь густо накрашенная, что ее лицо казалось страннобразной маской. — Свежий, сочненький… Ее сестре Елизавете достался испанский урод, который трех жен уложил в могилу. Уж на что я женщина бывалая, а у меня от одного взгляда на дона Филиппа мурашки по спине. — Кровь Христова, теткам только подавай смазливых, — сказал офисный замухрышка в мышином костюме. — По счастью, не все вы такие. Наша душенька Марго не дура, как некоторые, и понимает, какая это опасность для ее бессмертной души — выйти за гугенота. Ее окрутят с Бурбоном насильно. — Глупости, — махнула девушка рукой, белой и гибкой, как макаронина. — Такой красавчик даже нашу принцессу осчастливит. Тот хмыкнул: — Свадьба через пару недель, а его святость не дает разрешения на брак. Она, похоже, приняла это близко к сердцу и сказала с вызовом: — Как сказала принцесса, любящие сердца отыщут дорогу, несмотря на препятствия. — Ваш черный черт Наваррский даже в храм не сможет войти, — возразил он. — Как их обвенчают? Она пожала плечами: — Как-нибудь. А нам покажут по телевизору. С удовольствием посмотрю. Экран озарили янтарные глади Наваррского. — Гугенот или нет, я бы эту конфетку съела, — вздохнула разрисованная дама. Я тоже, подумал Шико. Нужно проверить, насколько я теперь педик. Он почувствовал движение в кармане брюк и усмехнулся: бумажник был во внутреннем кармане пиджака. Он засунул руку в карман и схватил чужую руку — кисть оказалась узкой и изящной, как у Анжуйского, только кожа была шершавой. Рука попыталась вырваться, но он крепко держал. Тогда рука нахраписто потянулась к его паху и начала поглаживать. Он обернулся. У нее широкие ноздри, широкие скулы и губы сердечком, накрашенные пожарно-красной помадой. Она не читала советы Анжу о румянах: щеки цветут апельсиново-рыжим. Выпуклые тростниковые глаза, подведенные черным, смотрят нагло, и ему это нравится. — Можно честно зарабатывать на жизнь, и не нарушать святой заповеди «Не укради», — весело сказал он. Она надула сердечные губы и склонилась вперед. — Проповедуете? Что-то вы непохожи на священника. Шея коротковата, зато полная пазуха грудей в вырезе джинсового корсета. Медный крестик упал в вертикальную тень. — Может, я под прикрытием, — сказал он. Она смеется, поводя голыми, круглыми, как арбузы, плечами. Самое привлекательное в женщине — это когда она смеется над твоими шутками. Желудочки уличных девок работают молниеносно, и вскоре она припирает его к каменной стене в подворотне, где воняет собачьими фекалиями и нечистыми делишками. Грязная серость под ногами усеяна латексными мешочками с нерожденными детьми; один презерватив лопнул под ее каблуком, а он отшвырнул пустую пивную банку ботинком. Парадная сторона города ограничена местами, которые могут попасть в телевизионные объективы. Достаточно сделать несколько шагов от чисто вымытого центра, как вы оказываетесь по колено в дерьме. Но где еще чпокать шлюх? На белых атласных простынях? Атласные простыни заняты герцогом Анжуйским и его сегодняшней постельной принадлежностью, месье Эперноном, посещающим спа-салон, чтобы совершать отбеливание кожи, как насплетничал мне Шомберг. Интересно, кто в кого сует? Нет, мне все равно. На миг мозг простреливает безобразная мысль: Анжуйский издевается надо мной, потому что я «сарацин». Я его мавританский карлик, его домашний урод. Я боялся этого… Но он не может быть таким примитивно жестоким… Или может? Он принц. Принцы презирают нищих. Я не собираюсь шить новое лоскутное одеяло в голове. Я здоровый парень, и что бы там ни думал Можирон, с эрекцией у меня все в порядке. Нужно отвлечься от Анжу, и Лувра, и высокомерных херов с их ядовитыми играми, даже от Беарнца, он тоже может оказаться мудаком, я ведь совсем не знаю эту сладкую карамельку… Ее узкие, удивительно изящные руки заняты его промежностью. Он не хочет с ней целоваться, и она вряд ли позволит ему размазать ее алые губы по подбородку. От нее пахнет закисью пота, накопившегося за день, гарью и вульгарной леденцовой сладостью из дешевого пластикового флакона. Лак на ноготках облупился. Я привык к более элегантным дамам, но они не дают мне, не так ли? — С презиком дороже, — предупреждает она, раскатывая блестящий латекс по его члену. — Ты же знаешь, какой грех мешать деторождению. — А заражать людей сифилисом не грех? — Умник, — хмыкает она. — Как тебя зовут? — Зачем тебе это? — И все же? — Изабо, — с этим продуманным наклоном вперед. Она знает свой главный козырь не хуже Шомберга. Он запускает пятерню в вырез ее корсета и вытаскивает полную, длинную грудь цвета хорошего сливочного масла или сыра. Она сама вытряхивает другую, почти надменно. Венерианские груди сияют в сером полусвете. Это не божественное откровение, но ее груди не знали морфия, кокаина и жестокой торговли. По крайней мере, она хорошо питается. Соски большие, светло-коричневые, торчат призывно. Положив руки ей на бедра, он наклоняется и ловит узелок плоти губами, заставляя ее ахнуть, от чего он становится очень возбужденным. Она поворачивается спиной, опускает голубые синтетические трусики до бедер и поднимает юбку. Пространство между ее пухлыми ляжками дышит кисловатым, влажным теплом. Зад сердечком, как губы. Он колеблется, но спрашивает: — Можно я тебя в попку трахну? Она оборачивается, тряся крашеными светлыми волосами, с искренне обиженным видом: — Содомия? Еще больший грех! — Она прищуривает выпуклые глаза: — Хочешь мальчика? Я знаю, где найти кого-нибудь приличнее обколотых пидовок с берегов Сены. — Я тоже знаю, — усмехается он. — Не хочу мальчика. Давай лицом ко мне. — Как так? — Я подниму тебя на руки. — Я толстая, — говорит она скучающим голосом. — Я сильный. — Зачем тебе это? — Мне не нравится трахать людей без лиц. Знаешь, как куски мяса. — Я и есть кусок мяса. — Я так не думаю. Она трясет дешевыми светлыми волосами, прилипшими к потной шее: — Болтун. Ее голос внезапно становится приглушенным и нежным, как у Анжуйского. Она снимает трусики и комкает их в сумочку, висящую на псевдозолотой цепочке поперек груди, как лук амазонки. Смотрит на него: ну? Держать ее было тяжело, мускулы каменно напряглись. Крест на ее груди буйно прыгал, она запускала облупленные ногти в его предплечья. Ее бедра шатались ему в такт, иногда она сама скользила на нем, упираясь в стену ногами. Он хотел посмотреть, как его член раздвигает ее розовые складки, но подол ее полиэстеровой юбки закрывал всю картину. Он зажмурился и приманил возбуждающее зрелище; прогнал Анжу с его всхлипывающими тихими стонами, облизал улыбку Наваррского и застонал в ее рот (пот мерцал в пушке над ее задранной верхней губой). — Ох, какой ты большой, — она выдохнула дрожащий вздох. — Как ебучий бык. Меня так никто не драл. Эта сальность что-то пихнула в нем, он стиснул зубы и кончил. Она почти сразу слезла с него, оставив свои соки на презервативе. Он схватил ее за ягодицу и засунул палец ей между ног. Она застонала и начала тереться. Он потер сильнее, и она заохала в его ключицу, высунула язык и лизнула его шею. — Сладенький, — промямлила она томным голосом, — потереби мою сиську. Он пососал ее грудь, и она или испытала оргазм, или очень хорошо изобразила его. — Как тебя зовут? — спросила она почему-то ворчливым тоном, приладив трусы на бедра. — Бастьен, — сказал он, скатывая презерватив с члена. Нерожденные дети отправились в хлам. — С именами лучше, да? Какой-то эффект близости. — Умник, — повторила она, теперь в голосе было необъяснимое тепло. — Я не всегда шляюсь по подворотням. Меня можно найти у мадемуазель Сосро на улице Клери. Там кровати чистые, и от выпивки не тошнит. Знаешь это место? Он неопределенно кивнул. Она свернула купюры, утрамбовала их в сумочку и пошла, отщелкивая каблуками босоножек по грязному асфальту. Вдруг остановилась и повернулась: — Может, в следующий раз я позволю тебе откупорить мою кубышку. Он широко ухмыльнулся: — Она у тебя как цветок лотоса. — Таких цветов нет. — Они растут в далеких краях, где их едят, чтобы испытать неземное счастье. — Где ж такое счастье? — Если встретимся, расскажу. — Врешь? — Ни в жизнь, вот те крест. — На тебе и креста нет. Ты что, гугенот? — Безбожник. — Опять врешь? — Мне перекреститься? Она закатила глаза с видом, не уступающим кокетству придворной фрейлины: — Ну и трепач, а? — Я тебе нравлюсь, — сказал он с улыбкой. Она фыркнула и пожала плечами: — Хуй здоровый. А так ничего особенного. Он приводил себя в порядок, когда в проем грязноватого света вкатился колобок, которого сопровождала носатая девица, похожая на испанку. На ее высоких скулах он разглядел крапины оспин, хотя, возможно, это были веснушки. Задница плоская. — Наша лучше, — пробормотал он. Мягонький и расслабленный, словно поевший лотоса, он двинулся сквозь парад вечерних огней в «Рог изобилия». Дверной проем приветствовал его корпулентным монахом, которого однажды он толкнул локтем. В этот раз монах толкнул его и поглядел с растерянной косовинкой. Физиономию заливало красноватым оттенком на щеках и кончике блестящего носа. — Прошу прощения, брат мой, — он перевел дыхание, которое затерялось в мягких складках подбородка и шеи. Он выглядел на пару лет старше Шико. — Мне кажется, я уже встречал вас раньше? — Вполне возможно, — сдержанно ответил Шико и вошел внутрь, не утруждая себя вежливостью. Служители Церкви не внушали ему особой любви. Ему составили компанию сыр с голубой плесенью, улитки по-бургундски с чесночным маслом, запеченный мерланг с луком-пореем и бутылка розового полусухого вина, в котором кружились искры. Он вспомнил год, в который крестьяне ели сусликов, а желуди считались предметом роскоши. В суровую зиму царствования Франциска I, после выжигающего лета, после засухи и саранчи, после мглистых ветров, люди ели особый сорт глины и обдирали с деревьев кору. Он заказал вторую бутылку и белопенные меренги с золочеными боками, простреленными орехами. Телефон мерцал сообщением, появившимся несколько часов назад. Ему написал Келюс. Он писал, что герцог Анжуйский спрашивал о нем. Он писал, что Шико должен немедленно приехать туда. Туда, не знаю — куда. И принести ему то, не знаю — что. Красивая служанка-цыганка в красном бархатном платье с золотыми кружевами села посреди зала с гитарой крутобедрых форм, вторящих ее фигуре, разбросала по оливковым плечам темные кудри и приготовилась петь. Он убрал телефон. Его бедро пихнул толстый бок в рясе. Гордый, с оттенком тепла, баритон: — Хороша, а? Наша Мари, Марикита. Цыганская душа, а заслушаешься. Монах вернулся и сел с ним. Шико имел все основания выразить недовольство, но оглядел зал и убедился, что там не осталось ни одного свободного места. — Куда вы уходили, отец мой? — спросил он. — На вечернюю мессу, сын мой, — довольно едко ответил монах. — И вам бы не помешало туда сходить, хоть и на вас нет креста. То ли он говорил об этом украшении, то ли о цвете моей кожи; в сознании ревностных христиан эти вещи сливаются воедино. Он подпер кулаком щеку. — Насвистите на меня начальству? Монах бросил взгляд на его бутылку с вином. — Если вы соблаговолите угостить сирого и убогого собирателя подаяний из монастыря Святой Женевьевы, я не буду на вас «свистеть», как вы изволили выразиться. Шико усмехнулся, слил воду из стакана в декоративный горшок с пластиковым кактусом, который очень кстати стоял рядом, плеснул вина и протянул монаху. — За ваше здоровье, мой добрый сын! — он очень оживился и немедленно выпил. В нем было что-то симпатичное; как минимум, пожрать святой отец был не дурак. Безымянный палец на левой руке ампутирован; последствия военных действий? Если этот парень не вырос в монастыре, он видел войну. — Однако позвольте спросить, — с любопытством спросил Шико. — Почему вы пьете в постный день? — Наш настоятель делает мне поблажки по причине плохого самочувствия, — монах устремил жадный взгляд на бутылку. — Да, я вижу, что вы больны, — сказал Шико. — Какое факельное шествие на щеках. — Духовные заботы изнуряют почище физических, — он опустил взгляд с тем глупым и в то же время лукавым видом, который отличает французских крестьян. Шико сказал: — Давайте я закажу еще, чтобы вы не пили мое вино глазами. Хотите поужинать? Монах сложил пухлые ручки под подбородком. — Клянусь Бахусом, Комом и Момусом, я помолюсь за вас. И это не повредит вам! — Неужели у меня больной вид? — хмыкнул Шико. — Вид у вас цветущий. Более того, судя по вашему виду, вы человек благородный. Однако простите, но, судя по вашим оттенкам, — толстая рука размером с отбивную описала вокруг него неопределенную восьмерку, — вы один из людей этого еретика, короля Наварры, а значит, дьявол поджидает вас за углом, а то и ближе. И хоть вы сами изрядно смахиваете на нечистого, еще раз прошу вас не обижаться, я не думаю, что это знакомство будет для вас приятным. Все эти большие котлы и сковородки с кипящим маслом… Наверняка, прогорклым! Или даже, может быть, пальмовым. Шико рассмеялся и замахал официанту; ему понравился этот красноречивый болван. Вечер в компании отца Горанфло, как представился монах, шел на удивление весело. Он сладко ел, вкусно пил и доносил до Шико глас народа и голос Церкви, который ему было небезынтересно услышать из первых уст. Он узнал, что Церковь против брака принцессы с Наваррским, что гугенотов поносят исподтишка, молясь о смерти Наваррского, Колиньи и принца Конде. Он узнал, что Гиз почти что святой и еще себя покажет. Не то чтобы Шико услышал что-то радикально новое, но степень лицемерия церковных иерархов, которые елеосвященствовали на публике, поразила даже его. Он решил, что было бы неплохо поддерживать связь с Горанфло, чтобы быть в курсе того, какие дрожжи бродят в королевстве. — Вообще, — добродушно сказал монах, кидая в рот креветку в кляре, — если бы их всех можно было убить, то мир бы сразу наступил. — А как же кровь, святой отец? Разве Церковь не против кровопролития? Монах набычился, почуяв нетвердую почву. — Нигде не сказано, чью кровь Церковь ненавидит. Уж точно не кровь еретиков. Разве вы не знаете, с чего все началось? Они напали на старого герцога Гиза, бросая в него камни. И они собирались внутри городских стен, нарушая Сен-Жерменский эдикт, потому что, видите ли, они были недовольны тем, что им разрешено молиться только за пределами города. — Герцог хорошо отомстил за камни, перестреляв всех гугенотов в Васси. — Сквозь стекло обширное лицо монаха расплылось в карикатуру. — Вам не кажется, что это слишком жестоко? Монах покрутил мокрой нижней губой. — Ну, разве что чуть-чуть. Но разве они лучше? — Нет, — согласился Шико. — В моем городе они выкладывали трупами католический крест. — А, — монах поднял назидательный палец. — Говорю вам, это не кончится, пока мы их всех не перебьем. Резонно, подумал он. Вот в чем ужас. Вино понеслось в неприятном направлении, и он отставил стакан. Они пошатались по улицам, горланя старые песни, которые оба знали: в маленьких городах, откуда оба были родом, на дискотеках, из динамиков в торговых ларьках, всегда звучит старье, которое зазубриваешь, как «Отче наш». — Вчера я вышла в город прогуляться Устроила вечерний променаж И вот решил за мною увязаться Довольно примечательный типаж, — Горанфло ревел, как осел, но с алкогольной вдохновенностью. — Секс-бомба, лёд и огонь Секс-бомба, руками не тронь Секс-бомба, она не для вас! — подпевал Шико, веселя и распугивая прохожих. Вот оно, мещанское счастье. Он готов был продолжить вечер, но Горанфло пора было возвращаться в монастырь, пока не закрылись ворота. На прощание монах сдавил его в неожиданных теплых объятиях. — Славный ты парень, — проговорил он, втемяшив бритый подбородок в его грудь. — Хоть и нехристь. По дороге назад прекраснейший в мире город бросался ему под ноги крысами, автомобилями, скользившими по маслянистой глади шоссе, рясами разных расцветок, черными одеждами радикальных гугенотов, похожих на важных дроздов, мерцанием электрических гирлянд на тощих деревьях в центре, смазливыми девчонками, биржевиками, торговцами, цветочницами, одним строгим евреем с желтой нашивкой на рукаве пиджака, солдатами, полицейскими и далматином с лоснящейся шерстью, которого выгуливал надменный слуга. Поедатель лотоса решил, что любит Париж.