Богоматерь цветов

Она никогда не отдаст того, что считает своим.

Сериал «Андромеда» (о женском аватаре черной дыры)

Его разбудило столкновение плеча с чьей-то рукой. Дневной свет проскрежетал по глазам. Он зевнул в белобрысую физиономию безымянного пажа. — Смерть Христова, что вы тут делаете? — Вас желает видеть герцог Анжуйский. Он перемолол во втором зевке слова: — Что ему надо? Паж пошуршал плечами. — Полагаю, вы скоро узнаете. — Вы, как всегда, невероятно полезны, — буркнул Шико. — Вам нужно больше денег? — А кому они не нужны, месье? Шико зевнул агрессивно, почуяв запах собственных нечищеных зубов. — Юноша, идите вы… на утреннюю мессу. — Ее давно отслужили, а я гугенот. Он помолчал, покачивая собольими волосами, переливаясь всеми оттенками необъяснимой иронии. Потом сказал: — Вам стоит узнать, что вы распространяете отталкивающее амбре. Уронил себя в преувеличенно низком поклоне и растворился в свете. Шико сел на кровати, чувствуя, как в нем бродит похмелье. Медленно встал, включил телевизор для фонового шума, пошел в ванную, отлил, посмотрел в зеркало со сдержанным отвращением, зашипел, когда вошел в душ под обжигающую воду, завопил, когда включил ледяную, вылез, вытерся полотенцем, расчесал волосы пальцами, выдавил зубную пасту на зубную щетку и вернулся в комнату, лениво проводя щетиной по зубам. Пузырь желудка забулькал. — К черту, я сначала позавтракаю, — с вызовом сообщил он телеэкрану. Золотое лицо Наварры врезалось в яркий день; еще одно интервью. Волосы снова взъерошены, на нем была толстовка с капюшоном, лицо занавешивала улыбка. Общий вид был простоватым, почти глупым. Он был похож на неловкого подростка, которого остановил на улице репортер. Что вы думаете о нашей прекрасной стране? Мы идем в правильном направлении, Святая Церковь с нами. — Вы можете поверить, что я все еще играю в видеоигры? — Он смущенно хохотнул. — Но мне всего восемнадцать, и, честно говоря, больше всего я хочу тусоваться с друзьями. Акцент раздутый, как будто он оттачивает каждую букву, чтобы звучать «провинциально». — Но говорят, король хочет назначить вас главнокомандующим Фландрской кампанией, — сказал репортер. — Его величество слишком добр ко мне, — он опустил глаза. Поглядите на эту лепную фигурочку, размещенную им самим на собственном фасаде; сколько кругляшек в одной только прическе. — Есть гораздо более достойные люди, настоящие военачальники. Или, например, герцог Алансонский, который с радостью послужит своему брату-королю. — Но его высочество моложе вас. — Да, но в отличие от меня, он не может дождаться, чтобы побывать на поле боя и завоевать воинскую славу. — Не скромничайте, сир, — улыбнулся репортер. — Все знают, что впервые вы были на войне в тринадцать лет. «Был на войне» — определение, дипломатично изгибающееся вокруг правды. В свете нашего грядущего примирения репортер не может сказать: «Вы были на той стороне, с которой в нас летели бомбы». Наваррский пять лет учился, чтобы стать боевым командиром, хотя отличиться ему пока ему удалось только в битве при Арне-ле-Дюк. Он махнул рукой; тени длинных ресниц разбежались по скулам. — Мне стыдно признаться, но я сидел в своем модуле, дрожа от страха. Может быть, это излишняя откровенность, но я был всего лишь ребенком. Думаю, матери молодых солдат не осудят меня. — Пресвятая Дева, я его не осуждаю! — затрепетал женский голос. — Мой сын сражался при Сен-Дени, и хотя он не робкого десятка, он рассказывал, что ему было не по себе. Как же, должно быть, сжалось у него горло: сын этой дамы сражался против гугенотов, когда те пытались осадить Париж, чтобы заставить город голодать. Наваррский выцарапал ее глазами среди рядов и послал воздушный поцелуй. — Спасибо, мадам! Моя покойная матушка не могла бы быть добрее ко мне. — Пресвятая Дева, какой он милый! — воскликнула другая женщина. — Бедный маленький сиротка! Грянул залп аплодисментов. Не сомневаюсь, что сегодняшний спектакль устроен для мадам Екатерины. Он понял, что вчера перегнул палку, и пытается подчеркнуть свою безобидность. Между этими двумя началось занимательное перетягивание каната, будем наблюдать. Интрига, как говорится, сохраняется. Божечки, у него блестят ресницы. Он что, незаметно впрыснул себе в глаза лук? — Простите меня за эти немужественные слезы. Хотел бы я, чтобы сегодня рядом со мной была моя мама, чтобы она могла порадоваться моему счастью. Я получу в жены Жемчужину Франции, а ее величество королева-мать всегда относилась ко мне как к сыну. Есть ли на свете принц удачливее? — Браво, Анрио! — закричали зрители. — Скоро он будет нашим! — Какой ты умный мальчик, — пробормотал Шико. — Или у тебя хорошие советчики. Рядом с Наваррским чаще всего появлялся его кузен принц Конде: высокий, худой, надменный, с лицом, словно вырезанным из потемневшего бревна. При правильном телосложении ненависть создает иллюзию грандиозности, а у Конде на лбу было написано, что он убьет нас всех, как хочет убить их достопочтенный отец Горанфло. Еще более престижной статичной фигурой возвышался адмирал Колиньи, человек с постамента, на котором написано «великим мужам». Оба казались скорее опекунами короля, чем советниками, которые открывают рот только тогда, когда их просят. Помимо радикалов в черном, Шико видел в свите Наваррского персонажа, который привлек его внимание: огромный, атлетически сложенный, голова бритая, рожа непроницаемая, избрызган татуировками. Он бы показался брутальным воякой, который не разговаривает, а забористо выхрипывает, но у него определенно была вторая субличность, которая носила стильные шмотки и очки, видимо, для зрения, а не просто для имиджа. Слухи донесли, что он поэт, но при дворе каждый второй — поэт, начиная с короля Карла, которого сам Ронсар обучал стихосложению. Еще однажды Шико заметил Наваррского с висящей на локте пергидрольной щепкой, наряженной в серебристый туман. Ее подбеленная сливками миловидность не могла его обмануть: хищный вид, цепкий взгляд. Проститутский хорек, решил он. Впрочем, возможно, он припечатал ее словами Анжу, мол, эту Шарлотту де Сов не трахал только ленивый. В свое время королева-мать заманила на службу отца Наваррского, Антуана Бурбона, запутав в сетях небесного создания у нее на зарплате. Скорее всего, сын такой же дурак в отношении девушек, как и отец. Шико надел рубашку и расстегнул несколько верхних пуговиц, стараясь выглядеть особенно растрепанным. Какая разница? После истории в кинотеатре он был уверен, что Анжу его выгонит. Коридоры Лувра всегда затоптаны звуками, и они становились громче с каждым днем. По дороге к лифту до него донеслись черно-радикальные скандирования: — Право убежища для наших в Наварре! — Право на новое вероисповедание в городах к югу от Луары! — Право ношения оружия для гугенотов! В ядре группы вышагивали двое, один из которых был Ларошфуко, а другой де Телиньи, зять адмирала. Раскрашенные в религиозные тона, они казались Шико неразличимыми. — Чего стоят гарантии короля? — говорил Телиньи или Ларошфуко. — Вместо него правит Екатерина, — соглашался Ларошфуко или Телиньи. — Это ненадолго, — сказал сивоусый третий, которого Шико не знал по имени (в этом человеке ерзало тайное зверство). — Подождите до этой позорной, противоестественной свадьбы, и мы устроим скотам, которые убивали наших братьев… Телиньи или Ларошфуко подтолкнул его локтем слева, Ларошфуко или Телиньи ударил кулаком по предплечью справа. — Заткнись, Арманьяк, — прошипели они оба. Они практически смели Шико с дороги, заполонив площадку перед лифтами, дружно погрузились и нажали кнопку вызова, захлопнув двери перед его носом. Он впервые нахмурился на религиозной почве: их поведение показалось ему тревожным и нагловатым; Горанфло доносил, что в городе на это жалуются. В Лувре, пользуясь покровительством короля, гугеноты начинают вести себя, как хозяева. Из-за столпотворения во дворце ждать следующего лифта можно было долго. В своих покоях принц меняет нарядность лица и игру пальцев, ожидая его для сеанса издевательства, и ему все же следует поторопиться. Но сначала завтрак и спуск в кухню, которая находилась на нижних этажах. На своих двоих туда пилить полчаса. Он замыслил дерзкий поступок: пошел на лестницу, поднялся на три очень высоких пролета и очутился на этаже, где располагались апартаменты мадам Екатерины. У королевы-матери и короля были личные лифты, пронзавшие нутро башни. Если он в последний день в Лувре, то должен прокатиться, как король. Он нажал кнопку и, немного нервничая, стал ждать. И дождался. Двери лифта тут же распахнулись, и в этот самый момент в коридор вышла Екатерина Медичи. Кишки ухнули вниз. Он чуть было не решился на бесславный побег. Его остановили собственные ноги, приросшие к полу, пока он гипнотически наблюдал, как сквозь золоченую дрожь торшеров шествует самый страшный из призраков Лувра. Говорили, что в коридорах дворца плавает перламутровый сгусток в форме Дианы де Пуатье. Шико в это не верил. Мадам Екатерина давно провела сеанс экзорцизма. Он смотрел на маленькую худую женщину в черном, которая шла на небоскребных каблуках, опираясь на трость, пока в голове разносились продирающие звуки композиции «Я и Дьявол». Этим ранним утром, Когда ты постучал в мою дверь, Этим ранним утром, Когда ты постучал в мою дверь, И я сказала: «Привет, Сатана», Я поняла, что пришло время идти. Я и Дьявол, Шли бок о бок Я и Дьявол, Шли бок о бок… Вместе с ней, колченогой поступью маленьких кривых ножек, шагала мавританская карлица, которую Шико видел в первые дни во дворце. С тех пор он узнал ее прозвище La Jardinière, «дура цветов», должно быть, в честь цветастого наряда в красках неона, которые щипали глаза. Рядом с мадам Екатериной, никогда не снимавшей траура, это выглядело, как использованный презерватив, брошенный подле иконки святой Девы. Самым поразительным в карлице было имя, конечно, не настоящее мавританское, а полученное во Франции: ее звали Катрин. Так они и шли бок о бок, королева и дура. Двери лифта закрылись. Вполне возможно, что у него нечувствительно отвисла челюсть, потому что шутиха сказала с акцентом, который он не мог разобрать: — Что ты уставился, как деревенский идиот? Нажми кнопку и открой двери, чтобы нам не пришлось утруждать августейшую ручку. Ты что, не видишь, кто идет? — Она взглянула на королеву-мать: — Рина, тебе не кажется, что все в этом дворце с каждым годом становятся глупее? Может, им что-то подсыпают в еду? Пищевая добавка «Оглупин». Разве не над этим работают в твоей лаборатории? Королева-мать усмехнулась без всяких качеств. Они вошли в лифт, преумножась на зеркальных поверхностях, рассеченных панелями красного дерева. Не волшебнопоходочно (трость и каблуки королевы бьют барабанный бой, карлица вкатывается), но вошли в свет, как существа потустороннего мира. Шутиха посмотрела на него, запертого в клетке ужаса. — Ты едешь? Или нашему величеству подождать? — Она покачала головой в бурунах кудряшек. — Симпатичный мальчик, но такой дурак. Как раз в духе Сандро, да? И полгруди нараспашку во вкусе нашего сына. Как сейчас говорят? Не такой, как все. Сколько у него было нетакусиков? Я давно сбилась со счета. У Шико ворохнулись пальцы; он втащил ноги следом за движением рук, почти не дивясь разладу между частями тела. Двери лифта закрылись. Пальцы двинулись, чтобы нажать кнопку нужного этажа. Панель с кнопками была закрыта королевой-матерью. Природа его мыслей прояснилась до полного отсутствия. Только организм давал о себе знать: под полураспахнутой рубашкой закипал пот. Карлица ощупала его глазами, повернулась к королеве-матери и сказала по-итальянски: — Святая Мадонна, сын испанского посла, версия 2.0? У Сандро действительно есть типаж. Взгляд мадам Екатерины царапнул зеркало в сторону Шико (у меня мурашечные волдыри по спине; теперь я знаю, откуда это в Анжу). — Да, он был влюблен в Алессандро, чью фотографию он нашел среди моих вещей, когда воровал мои драгоценности. Думаю, он мастурбировал на эту фотографию в первый раз в жизни. Шутиха присвистнула: — Он знал, что это его дядя? — Нет, он думал, что это просто какой-то флорентиец. В этой варварской стране не принято было говорить, что кузен королевы был черным. Потом, конечно, я рассказала об этом детям. — Она усмехнулась: — Не знаю, перестал ли он после этого предаваться эротическим мечтам о нем. Но, как видишь, этот мальчик…— Еще один царапающий зеркало взгляд. У королевы-матери большой, мелодичный голос, больше ее самой. В нем поет переливчатая темнота, ночная магия… Черт, я потерял голову. Эта женщина не ведьма. Определенно не ведьма. На девяносто восемь процентов. Кто, черт возьми, этот Сандро, о котором они толкуют? Господи, это же Анжу! Александр было его крестильным именем, он взял имя Генрих при конфирмации в честь отца. Господи, она знает, что я влюблен в ее сына! Откуда она это знает? Она подглядывала за моими снами? Она незримо парила рядом со мной, когда я трогал себя, представляя его губы? Черт, он просто рассказал ей, что подобрал на дороге дурачка, который в него втрескался. Они вместе посмеялись. Он ее любимчик, все это знают. — Сандро разобьет ему сердце, — шутиха ​​ посмотрела на Шико сожалительно. — Думаешь, этот тоже застрелится? При дворе давно уже никто не стрелялся из-за неразделенной любви, становится скучновато. — Сандро от него без ума. — Правда? — шутиха младенчески улыбнулась Шико, словно все ее дни были розовыми. — Большой член, наверное. Или что там еще нравится мужеложцам. Королева-мать: — По крайней мере, это не Мария Клевская. Представляешь, он умолял меня позволить ему жениться на маленькой гугенотке. Упал к моим ногам и рыдал, как всегда, когда ему что-то от меня нужно. Зря я научила его плакать. Он вечно злоупотребляет этим, никогда и ни в чем не знает меры. Карлица: — Зачем он хочет жениться на ней? — Он заявляет, что лишь она может «исцелить» его. Святая Мадонна, «исцелить»! Я сказала ему: «Ты помолишься на смертном одре и попросишь отпущения грехов, как и все». Он ответил: «Матушка, моя вера не флорентийская, а французская». Он даже хотел обратиться с этой просьбой к королю. Плеснули черные ручки: — Сумасшедший! — Я не могу дождаться, когда он уедет в Польшу. Он, кажется, не понимает, насколько опасно для него оставаться в Париже. Карло недавно кричал, что убьет его. — Ты собираешься что-то сделать? — Что я могу сделать? Мой сын — король. Карлица подрыгала кудряшками из стороны в сторону. — Не волнуйся, это пустые угрозы. — Я так не думаю. Когда он узнал о Марго и Гизе, он позвал герцога Ангулемского, достал два пистолета и сказал ему: «Если ты сегодня не застрелишь Гиза из этого пистолета, завтра я застрелю тебя из другого». А Ангулем его единокровный брат! — Но он же не застрелил его, правда? Карло только кричит. Когда он был младенцем, его было слышно по всему Лувру. В маске лица мадам Екатерины произошло движение: — А Сандро был такой спокойный, ласковый… И такой милый, я могла играть с ним целый день… Жаль, что они вырастают. — Почему ты не положишь конец его безрассудству с платьями? Разве он не знает, как это раздражает короля? — Я не могу помешать ему делать то, что он хочет. Я даже не могу помешать ему принять негодяя, который придет к нему сегодня. С тех пор, как он стал совершеннолетним… На ее красных губах родилось и растаяло шипение. — Тогда у нас нет большого влияния на наших детей.— Черные глаза шутихи вдруг стали злыми и острыми, как булавочные головки.— Тогда мы — старуха, оставленная Богом за наши грехи, которую отправят во Флоренцию доживать свои дни. Но мы ведь этого не допустим, правда? — Замолчи, — произнесла королева-мать, не размыкая зубов. — Шоколадный мальчик приехал с Юга, он в лучшем случае понимает испанский, а этот лифт — единственное место, где нас не подслушивают. Ты сама приказала разобрать тут все, чтобы найти уши, Дю Га ничего не нашел. Что говорит Карлотта о нашем новом сыне? — Что он весел, беззаботен и хочет только развлекаться. Франческо говорит мне то же самое. — Ты веришь? — Конечно, нет. Беарнец — прирожденный актер. А Франческо всегда себе на уме и врет как дышит, я ему тоже не особо доверяю. — Что ты от него хочешь? Он младший сын в семье, у него почти нет шансов на корону. Конечно, он злится и интригует. Он весь в тебя, только без твоих мозгов. — Он достаточно умен, чтобы приходить ко мне каждую неделю на ужин с цветами. — И наше материнское сердце тает. — По-твоему, во мне нет ничего человеческого? — По-моему, его слишком много. Вокруг одни мужчины, они презирают нас за нашу слабость. Мы должны быть намного жестче. — Я думаю об этом. — Думай быстрее. Беарнец нравится народу и королю. — Правда. — Это плохо, очень плохо. — Правда. — Он опасен, Рина. Опаснее всех. Все эти чернокнижники тебе не лгали. Если мы ничего не предпримем, он будет царствовать. Пальцы королевы-матери сжались на набалдашнике трости. — Правда, — ответила она в третий раз. Он боялся пошевелить потеющей шеей, превратившись в соляной столб, но он почувствовал смещение в воздухе. Появилось оно: безглазое, как толпа и Анжу, бесстрастное, как сталь топора, беззвучное, как мир после взрыва. Он всегда чувствовал гарь. Этот город горит, и густая толпа льется на площади, где затвердевает время, которое впишут в учебник истории. Теперь он понимает, что должно произойти. С участием новеньких смокингов и мятых джинсовых курток. Он шумно втянул носом воздух, затушевывая, что на миг задохнулся. Екатерина Медичи царапнула зеркало в третий раз и вдруг повернулась к нему. — Capisci l'italiano? В тишине ее речи — отголоски той тишины. Он влился в поток своей игривой крови, которая была умнее его. Благодаря ей он любит есть после того, как съел своего кота. Благодаря ей он любит жить после того, как видел шестилетнего ребенка с раздробленной головой. Благодаря ей он все еще здесь. Его брови подпрыгнули под корни волос. — Простите, мадам? — Parli questa lingua, vero? Он дал широкий простор удивлению на лице. — Боюсь, я не понимаю, мадам. Могу ли я чем-нибудь вам услужить? Свет бросил рубиновые блики с качающихся серег. — So sempre quando mi stanno mentendo e non sempre glielo permetto. Мое великолепное, чистое, бескорыстное, немного извращенное желание любви ее сына сдернуто с пьедестала простым и понятным желанием каждого разумного взрослого человека, повидавшего многое в жизни: уметь телепортироваться. Я огорченно развел руками (внутри рубашки потоп). — Я глубоко сожалею, мадам. Она отвернулась и сказала моему отражению своим большим голосом: — Вы мокрый, как щенок, молодой человек. Этот август такой жаркий, не правда ли? Заходите ко мне, если снова окажетесь на моем этаже. Вы всегда можете выпить со мной стакан холодной воды. В зеркале шевельнулась красная улыбка. Мягкое приземление. Мраморные колонны. Золотые люстры плавают под потолком. Оглушительная толпа. Кажется, это этаж для собраний Большого королевского совета. Я замечаю рыжеватую голову короля, которого я видел лишь однажды издалека. Ее черные шелковые ноги двинулись вперед, чтобы сгибать двор пополам (ей кланялись очень низко). — Сир! — воскликнула она. — Как любезно с вашей стороны подождать вашу мать. Король вперил в нее натянутую улыбку. — Ну разумеется, государыня. Рядом с ним в монументальной позе позировал фотографам адмирал Колиньи. Шико вышел вслед за карлицей. Та пробормотала: — Naturalmente quel vecchio brontolone è qui. — Она обернулась к Шико и поманила пальцем: — Наклонись, чё скажу тебе, витязь. Вдруг зачастила в его ухо: — Заходи к нам, милок, коли на роток не накинешь платок. Может, чего покрепче водицы нальем добру молодцу, а? Сыночка наша заплачет, но у него день деньской глаза на мокром месте. Прямо не сын, а девка, даром, что красная. В некотором царстве, в некотором государстве той бы девке люди добрые и словечка злого бы не молвили. А в нашем дремучем лесу, что за синей горой… — Покачала головой, пошумела руками. — Не свезло нашей царевнушке, ой, не свезло… Причитая, охая, плачась, колотя себя по груди, покатилась разноцветно-неоновым шариком. Он побежал к лестнице, почти не прячась. У двери он вспомнил, что не сможет покинуть этаж без пароля и ключа-карты. Смотрел остолбенело, чувствовал себя мягкокостно. Его снова, как в самом начале, крутил сюрреалистический сон. Двери раздвинулись, из коридора зашел пиджак с животом-барабаном. Он юркнул в открывшийся проем, рванул вниз, не совсем понимая, куда приведет его перечисление ступенек. На пустой площадке увидел распахнутое окно. Он свесился наружу по пояс. Город заблистал в глазу серым стеклом. Откормленный гарью ветер хлестнул по щекам. Облака прищурились. — Блядь, блядь, бля! — крикнул он, а потом, когда смех заклокотал в горле, сунул голову в небо и подмигнул.