Богоматерь цветов

Она была непреодолимо соблазнительна. Будь моя воля, я бы сделал из нее рокового героя, на свой вкус. Роковой для меня — это такой, от которого зависит судьба всех тех, кто в оцепенении смотрит на него.

Жан Жене. Богоматерь цветов

Аромат духов вертится в пространстве. Ярость шипит в жилах. Пошла эта ваша любовь нахуй, пишется слитно. Из-за нее я пропускаю завтрак. Я бы променял любовь на пирожок с вареньем. На пирожок с капустой. С луком и яйцом. На омлет с беконом. На уличную девку с большой задницей и сиськами. От всего этого гораздо больше толку. Гнусная, отвратительная, проклятая любовь! Как она в меня просочилась? Как заполнила мой костный мозг, мою кровь, мои мысли? Я бы избил ее, утопил ее, сломал ее шею. Я хочу вернуть себе свободу. И я намерен ее получить. К Анжу он зашел с крепко сжатой улыбкой, разрезавшей лицо, как бритва. Принц в спальне, говорит лакей. Извольте проследовать. В спальне. Изумительно. Замечательно. Он проследовал. Желудок звонил, как телефон. Пот остыл на коже лоснящейся пленкой; рубаха нараспашку. Коммуникативные навыки с миром тоже подкачали: нигилизм, цинизм, сарказм и оргазм. Все это не доставляло проблем, пока он был в здравом уме и твердой памяти. Но он не в здравом уме. Он глядит на Анжу, лежащего на постели в платье, и хочет упасть к его ногами и страстно, истово, может быть, даже в стихах умолять (он не совсем уверен, о чем). Ноги Анжу, изломавшиеся под прямым углом, покрыты черным нейлоновым блеском; юбка такая короткая, что я вижу нагую кожу между кружевными полосками чулок и… тем, что выше. Я не уверен, есть ли у него член. Он больше похож на девушку, чем я когда-либо его видел. Он сияет, сверкает, переливается. Руки изогнуты, как нити жемчуга. Он потребует на смертном одре, чтобы его губы намазали, и скажет этому своему Богу, в которого я не верю: зачем ты забрал меня, когда я не накрашена? Он умножается надвое под зеркальным потолком спальни, где к стене приколочен портрет — абстракция, где среди хаоса черного, белого, красного узнается его лицо. На лаковом столике у постели распылен белый порошок и лежит золотая трубочка, чтобы он всасывал химический кайф в свои вырезанные иголкой ноздри. И задирал юбку. Это все, что он хочет делать в жизни. Он украшение. Элемент дизайна. Я не могу любить его, не могу… Нет, могу. Он — святилище древних богов, единственное, что не осмеливаются осквернить варвары, когда берут город. Портьеры на окнах опущены, отрезая комнату от дневного света. Пронизанную электричеством тишину обрамляют зеркала, бархат, дерево драгоценных пород, непорочный хрусталь, фрезии в прозрачном фарфоре. Тявкает Нарцисс. Тявкает, тявкает, тявкает. Не дождавшись внимания, обиженно уходит в гостиную, чтобы грызть кисточки на шторах. Лай становится радостным. Падают капли секунд. Падают, падают, падают. Шико отводит глаза от своей любви и смотрит на принца. — Что, не хватило денег на платье подлиннее, ваше высочество? По лицу Анжуйского промчалась неопределенная рябь. — Почему вы вчера ушли без моего позволения? — Я был в плохом настроении. Звенящий голос, близкий к противному регистру: — Вы на службе. Вы не можете быть в настроении, на которое я не давала вам разрешения. — Жаль, что моя нервная система не в курсе. — Почему вы заставили меня ждать вас так долго? — Опять было дурное настроение. Вы знаете, как это бывает. — Вы собираетесь сегодня быть неприятным? — Я не знал, что бываю приятным. — Иногда это вам удается. — Я все еще могу сделать «колесо». Это вам угодит? — А, понятно. — Многознающая усмешка. — Вы намерены раздражать меня. — Ну, это несложно. Я уверен, вы бы заплакали, если бы ваш ноготь сломался. Ой, кажется, у меня снова плохое настроение. От собственной едкости щипало во рту. Шико подтянул к себе ближайший стул и без спроса сел. Расставил колени, стараясь выглядеть как можно наглее. Герцог наблюдал его манипуляции и внезапно переключился, разбавив пышную цветочность нежнейшей акварелью. — Хорошо, настроением управлять трудно, я действительно это знаю. Начнем сначала. — Звенящие ноты обломались о томные: — Вы можете наконец сказать мне, как я прекрасна, искупив свою прежнюю дерзость подобающей придворному обходительностью. Шико забросил ногу на ногу и перевил руки на груди. — Зачем вам мое мнение, когда весь мир — ваш гинеколог? В спектре глаз Анжу высветились искры. — Ой, я совсем забыла. Вы приехали из провинции, как ваш любимый король Наваррский. У вас, наверное, не принято говорить девушкам приятные вещи. — Да, мы сразу бьем их дубинкой по голове и тащим в пещеру, без цветистых речей. — Бедняжка, вы не умеете делать комплименты. — Он сменил позу, оставшуюся малопристойной. — Я вас научу. Просто описывайте все, что видите. — Я вижу драгоценности, которые могли бы целый год кормить небольшой город. Свет вскарабкался по лицу принца, поднявшегося на постели. Он изогнул губы (гримаса капризной кокотки). — Ах, у нас тут борец за социальную справедливость. Они самые скучные люди в мире. Вот что с вами случится, если вы продолжите проповедовать. Шико пожал плечами. Принц прищурился с росчерком растерянности. После паузы Шико встал, чтобы нависнуть над ним. — Но не будем ссориться, — Анжу опустился обратно, укрепив кулаком висок; черные тени фальшивых волос избороздили лицо. — Вчера вы были образцовым слугой, который предвосхищает желания хозяина. Мне пошла на пользу поездка в кино. Я ценю в людях талант и хочу что-нибудь сделать для вас. Вы можете попросить меня о чем угодно. Он лежит и смотрит на меня снизу вверх. Я нависаю, а он смотрит на меня, будто я слишком мал. Может, мне стоит его использовать. Я мог бы попросить его передать мой вызов герцогу Майенскому, который не осмелится отказать брату короля. Я мог бы убить Майенского и отомстить. Семья Гизов разорвала бы меня на тысячу маленьких Шико, но я бы вернул себе честь. Чего стесняться? Мы при дворе, в мерзлом пространстве, где люди передают друг другу кусочки льда. — Поторопитесь, — раздраженно сказал принц. — Я жду гостя, а вы меня задерживаете. Гость. Для которого он напялил платье. Он, должно быть, отсосал больше членов, чем уличные девки-минетчицы. Он должен брать деньги не только за советы модным журналам. Не сомневаюсь в его уровне профессионализма. — У меня есть очень скромное желание, которое вам ничего не будет стоить, — сказал Шико; злорадство полоскалось на языке. — Я хочу навестить короля Наварры и хочу задать вам пару вопросов, чтобы не попасть впросак. — Что? — зашипел Анжу, вздергиваясь на кровати. Шико улыбнулся, улыбнулся и улыбнулся еще. — Видите ли, я думаю, что он самый сексуальный парень в мире. Он пробудил во мне что-то. Ступил, так сказать, туда, где не ступала нога человека. Человека с членом, я имею в виду. Его улыбка… Божечки, мне снятся эротические сны… Вы знали его в детстве, не так ли? Скажите, ему нравятся мальчики? И как мне себя вести, чтобы оказаться с ним в постели? Написать ему стихотворение или схватить за задницу? О нет, я не могу схватить его, он король! Видите, я не знаю, что делать. У меня мало опыта с мужчинами. Я подумал, что никто не сможет дать мне лучшего совета, чем вы. Анжу опустил ноги на пол, взбудоражив высокими каблуками персидский ковер такой красоты, что по нему было жалко ходить. Жемчужные руки сверкнули, щелкнув застежкой ожерелья. — Вот, корми этот чертов город! Колье полетело к Шико, и он едва успел поймать его в воздухе. Он повертел в ладони небольшое состояние и швырнул в принца. — Корми сам! Я подачек не принимаю! Бриллианты заструились на пол, в толстый, мягкий коверный узор, создавая прелестную картину из романа Сен-Мегрена: «В комнате с деталями дорогой обстановки были разбросаны драгоценности. В воздухе разносились тонкие нотки жасмина. На талии графини лежала чужая рука». Анжу вытаращился на него с выражением такого удивления, как будто глаза ему расширил спецэффект. — Кровь Христова! — Он внезапно сотрясся в визгливом смехе. — Ты гордый, как Люцифер! Может, поэтому ты так плохо делаешь минет. Это так унизительно — сосать член, не правда ли? Челюсть отвисла и щелкнула; в организме пробудились все органы; Шико почувствовал стыд как мелкую боль. — Что? Как ты…? — Опешил он. — Откуда ты это взял?.. Анжу нехорошо улыбнулся всеми точками лица. — А ты не очень сообразителен, да? Конечно, Жорж мне все рассказал. О твоих неудачных попытках. Шико моргнул. — Кто такой Жорж? — Не очень вежливо кончать парню в рот и не знать его имени. Его зовут Георгом. Ты соизволил спросить об этом, когда ложился с ним в постель? — Лицо распахнулось другим чувством, без имитаций: — Шомберг покинул свиту Алансона, потому что Франсуа называл меня «педиком». Он вызвал своего бывшего друга Ливаро на дуэль, когда тот оскорбил меня. Семья отреклась от него, когда он принял католичество. Он боится лошадей, а в детстве ударился головой об угол дивана, сам того не осознавая. Очень смешная история. У него на лбу остался небольшой шрам. Ты это заметил? Ты что-нибудь о нем знаешь? Нет, ты его слишком презираешь, не так ли? У Шико свело челюсть. Он распустил мускулы и проворчал: — Ну, теперь я его точно зауважаю. Учитывая, что он обсуждает за моей спиной. Хотя чему я удивляюсь? Он оправдывает свой имидж сучки с крашеными волосами. — О, какой шок! — Он рассмеялся, но смех вышел тихий и уверенный: — Ты попал в определенный круг. Не самый худший! Здесь не насилуют детей, не издеваются над крестьянами и не призывают к смерти всех гугенотов. Мы просто спим с другими мужчинами! И у нас есть свои темы для разговоров. Здесь можно поговорить о том, как ты впервые влюбился в мальчика и какую анальную пробку выбрать, чтобы растянуть свой анус. Ох, как ты сейчас морщишься! Тебе противно, да? А вот моим друзьям нет! Есть горстка людей, которые мне преданы и с которыми мне не приходится притворяться! Что ты мне рассказывал о важности человека? Для таких умников, как ты, интерес к людям существует только в теории. Тебя ужасают нищета, жестокость и война, но ты не видишь ближнего в упор. Шомберг прав, ты лицемер! Раздражение, и любопытство, и стыд покинули здание. В него вломился гнев. Он не выносил, когда когда-то пытался преподать ему урок. — Ну, я заметил кое-что в ближнем. — Сквозь стиснутые зубы он всосал дыхание. — Тебе нужно, чтобы люди пели осанну твоей красоте, потому что без нее ты не считаешь себя интересным и достойным внимания. Ты человек в костюме обезьяны, но такими темпами, особенно если ты продолжишь употреблять по килограмму кокаина в неделю, — он кивнул на белый порошок, — костюм прирастет к тебе. Ты превратишься в то, чем притворяешься. Смазливую тупую пизду! Анжу перекосился и шагнул на него (угрожающий наклон корпуса вперед). — Как ты смеешь говорить мне такие вещи? Я принц! — Ты хотел, чтобы я говорил тебе правду. Где твое самоуважение? — Он растряс волосами тени. — Ты боишься, что мужики перестанут за тобой гоняться? Не бойся, в нашем мире они готовы совать члены в мягкие фрукты, чтобы получить удовлетворение. А ты так охотно снимаешь трусы. Если вообще их носишь. Или они затрудняют легкий доступ к твоему телу? — Засунь свою правду в свою нетраханую задницу! — завопил принц. — Кто ты такой, чтобы поучать меня? Ты хочешь поговорить о страхах? Даже если ты продолжишь встречаться с парнями, ты будешь делать вид, что никогда в жизни не сосал член. Ты можешь грубить мне, потому что знаешь, что я спущу тебе это с рук, но не дай бог, чтобы люди назвали тебя «педиком»! — Да, я нормальный мужик! Если я иногда кончаю с парнем, почему я должен называть себя в женском роде? Почему я должен ходить с значком «Я педик» и собирать косые взгляды? Хватит с меня этого дерьма, посмотри на мой цвет кожи! Глупо бросать перчатку, вызывая на дуэль, которую ты не сможешь выиграть. А это война со всем миром, Анри! Рука принца стукнулась о воздух, заблистали крупные камни колец. — Так ты трус, Бастьен? Тогда я храбрее тебя и всех «нормальных мужиков» вместе взятых! Потому что я появляюсь на публике в своем платье, с моими украшениями и макияжем! Я не хочу и не собираюсь ничего скрывать! Я буду носить то, что захочу, и сосать, кому захочу, пока я могу ходить и вставать на колени! Шико сложил руки в пародии на аплодисменты. — И такую футболку сделай! Крутой манифест для принца! Твой приятель де Гиз только и ждет, когда ты споткнешься. Политик должен формировать общественное мнение. А ты портишь репутацию своего дома. Когда в стране все висит на волоске, и даже мир с гугенотами еще не заключен! — Иди со своим общественным мнением нахуй! — заорал Анжу. — Пишется слитно! Я не хочу вмешиваться в политику. Может, ты этого хочешь? Ну что ж, очень жаль. Потому что ты никто! Я нашел тебя на дороге и могу вернуть в любой момент, неблагодарная ты свинья! Шико расхохотался. — Мы его на помойке нашли, от очистков очистили, а он нам «фиг вам» рисует! Я о тебе думаю, дура! Кто тебе все это скажет, кроме меня, когда все тебе жопу целуют? Всю эту правду, что я тебе говорю, тебе еще надо заслужить, я тебе ее авансом даю. Потому что сейчас ты избалованная, капризная примадонна! И ты выглядишь как блядь! Тебе осталось проглотить ебаную камеру, если хочешь, чтобы мы увидели больше! — Mascalzone! Удар шарахнул его по скуле, второй — в челюсть. Он пошатнулся, поворошил пальцами пустоту и упал. Комната запульсировала перед глазами, в висок долбился гул. Вспыхнула щека. Нижнюю губу разъело соленым. Он поймал обрывок мысли: кольца. С огромными камнями… Из пятен вырвалось лицо принца. Заморгав, Шико увидел белую руку. — Вставай, — сказал Анжу. Сильно кружилась голова, он автоматически пошарил, ища протянутую ладонь, наткнулся на пустоту и свалился обратно. Очень злая ухмылка. — Я же говорил, что не забуду. Помнишь, как ты помог мне подняться, когда мы в первый раз фехтовали? Анжу завис где-то рядом, над ним, но не в полный рост; должно быть, он опустился на корточки. Шико проверил кончиком языка зубы: они, похоже, не шатались. Он толчком приподнялся, и его затошнило. Он провел по губам тылом ладони; киноварно размазалась кровь. — Тебе не следовало так со мной разговаривать, — сказал принц. Шико повернул к нему голову — висок просверлила боль. — Ваше высочество, вы ударили дворянина. — Слова во рту как тесто. — Вы думаете, после того, как герцог Майенский уравнял меня с мужичьем… Он слишком резко дернул шеей, висок взорвался; опухшая губа мешала говорить; щеку пекло. Сквозь пульсацию он увидел, как на лице Анжу проступил ужас. — Я… — Принц схватился за горло рукой. — Я не подумала! Я не хотела… Шико попытался встать на ноги, боль дважды взорвалась в голове. С неожиданной силой Анжуйский поднял его; стук в ушах на мгновение оглушил. — Я не могу оставаться у вас на службе, — промямлил Шико. Он несколько раз моргнул, ресницы были как чугун. — Прощайте, монсеньор. Он повернулся к двери. — Постойте… — Анжу схватил его за руку. — Хотите, чтобы я даровала вам титул? Я могу сделать вас бароном. Может быть, даже виконтом. Шико сдержал поползновение покачать головой (больно было страсть). — Ты не в своем уме, Валуа, — он попытался вырвать руку. Принц крепче сжал его запястье; огромные глаза метались. — Ну, хотите, я попрошу прощения? Я никогда ни перед кем не извинялась, и я попрошу у вас прощения. Вы этого хотите? Кровь запеклась на губе и захрустела, когда Шико приоткрыл рот. — Мне действительно не стоило так с вами разговаривать, — неуверенно произнес он. Губа увлажнилась соленым. Глаза слезились, он потер их кулаком. — Пойдем, — Анжу потянул его за руку к кровати. В полубреду он почувствовал, как опускают на мягкое. Анжу светоносно помаячил над ним и опустил лицо к его лицу. — У тебя кровь идет, — хрипло прошептал он. — И царапина. Щека немного опухла. Тебе нужно приложить к ней лед, а губу нужно зашить. Я знаю, как, нас учила мать. Давай я буду твоей Флоренс Найтингейл, как в начале. Накрашенные малиной губы были очень близки. Вес его тела овевал теплотой. Шико просунул руку под фальшивые пряди волос; перебрал пальцами по гладкой шее. — Я не могу тебя коснуться, правда? Ты же принц. — Он повернул голову и поморщился от тупой боли. — Такое странное существо… Я не понимаю, что ты со мной сделал. — Боже мой, это невыносимо, — пробормотал Анжу, и его рука тоже двинулась, пересекая грудь Шико. — Я всегда так делаю. С детства. Я не могу это контролировать. Это просто случается с мужчинами. Шико в замешательстве нахмурился: — О чем ты говоришь? Чем ты занимаешься с детства? Принц взглянул с мукой: — Ты такой чистый, — прошептал он. — А ты грязный? — Меня имели мужчины, лиц которых я даже не помню. Я шлюха. Ты был прав. Шико попытался сесть, но шелковое покрывало отказалось сотрудничать, и он съехал назад. — Прости меня. Обещаю, что больше никогда не буду тебя так называть. — Назовешь. Если не вслух, то про себя. Каждый раз, когда ты… — Он коснулся горла астеническим движением полупрозрачной руки. — Ты хочешь поднять мою юбку, не так ли? Мальчик в платье. Это всех возбуждает. — Да, хочу, — Он потер глаза кулаком, вызывая размытого принца в зримую реальность. — Но дело не в юбке, а в тебе. — Я ошибка природы. — Нет. Я же говорил. Ты уникален. Принц повторил по-итальянски: «Боже мой. Это невыносимо», — и поцеловал его. Поцелуй с привкусом помады и крови растер Шико по кровати. Он тихонько зашипел в губы принца. — Больно? — выдохнул Анжу. — Все в порядке, — попытался он сглотнуть. — Я хочу… Плечи и грудь Анжу плотно прижались, пальцы стискивали плечо, накладные волосы скребли распухшую щеку. Он сказал, что соблазняет мужчин с детства. Абсурд. В детстве он искал радуги и единорогов в окне, спасаясь от извращенной ситуации в семье (отец сделал матери десятерых детей, не вылезая из постели любовницы). Он смотрел фильмы с мертвыми кинозвездами, которые ему показывал странноватый учитель, и играл в протестантов с принцем Беарнским. Может, он играл с ним в «доктора». Беарнец приехал из провинции с простыми нравами, храня под матрасом журнал с силиконовыми мадоннами, который тайком от строгой матери ему подсунул веселый дедушка, научивший его выживать на природе. Анжу не имеет в виду… Это одно из его драматических представлений? Серебряная пыль замела мир вокруг. Язык Анжу вошел в его рот и переплелся с его; Шико перестал думать. Он почувствовал, как принц расстегивает его рубашку; пятна светлого лица маячили за переплетением ресниц. Что-то, казалось, шло не так, и Анжу дернул ткань с такой силой, что оторвал пуговицу. Голова дернулась назад, Шико застонал сквозь зубы, от боли или возбуждения, он и сам не понимал. Напомаженные губы прижались к ключице, опустились ниже, крепко схватили сосок. Язык тер его, тер еще больше; крошечные прикосновения проникали в него и заставляли тихо вскрикивать. Он пошарил рукой, чтобы найти голую теплую кожу; наткнулся на выступ предплечья, где розовел оттиск сведенной татуировки. — Что у тебя здесь было? — пробормотал он. — Мультяшная утка, — ответил принц, не поднимая глаз. — Врешь, Валуа? — Вру. В груди раздался рык, Шико схватил его за плечи и дернул к себе, целуя с головокружительным, неустойчивым рвением. Губа начала кровоточить, но он заставил себя не обращать на это внимание. Язык ткнул внутреннюю часть верхней десны Анжу, найдя слишком гладкую полоску, слегка отделенную от горячего, влажного неба. Имплантаты, изумился Шико. Неужели он буквально поймал пулю зубами на войне? И где-то есть перламутровый шрам… Аромат духов Анжу наполняет ноздри, рот пузырится ржавой слюной. Анжу целует его грудь и живот. Шико пытается удержать его за плечи, но принц продолжает ускользать, словно торопясь. Он расстегивает его брюки, молния взвизгивает, и этот звук посылает в живот электрический разряд похоти, такой сильный, что он ощущается как ярость. Кровь, долбившая висок, обрушивается к паху. Лицо парит над ним, он тянется к нему полуоткрытыми губами и целует, шумно, почти звонко. Шико снова не может его удержать, Анжу скользит вниз по его телу. Холодные жесткие волосы и более мягкое дыхание щекочут кожу живота, и это поражает его, как мир, окутанный серебряной пылью. Все происходит слишком быстро, и… он не совсем понимает, что происходит. — Подожди, подожди, — выдохнул он, пытаясь схватить Анжу за руку. — Что? — Почему мы это делаем? — Тебе обязательно все анализировать? Даже сейчас? — Нет, но я… Восхитительный розовый язык высовывается, как у кошки, Анжу поднимает лицо и смотрит ему в глаза потемневшим, сверкающим взглядом. Призраки рациональности изгнаны, оставляя только видимую физическую реальность его губ, языка и пальцев. Принц целует его член, как целовал его рот: долго, чувственно, почти благоговейно, а затем невероятные губы охватывают головку. Шико никогда не видел человека, который не выглядел бы глупо в этот момент, хер во рту — это нелепое зрелище. Анжу выглядит… как будто молится: глаза полузакрыты, тени скул резко очерчены, в нем витает некий поэтический дух, вдохновение или порыв, не столько физическая страсть, сколько внутренняя, из самых глубин его существа. Он никогда не был таким настоящим — с этим лицом, нарисованным поверх лица, в парике и платье, взятом напрокат у женской версии его самого, из мира, где он родился другим. Шико, скованный со всех сторон (съежившиеся на коленях штаны, впившаяся в плечо рубашка, боль сжимает голову шлемом), тянется рукой к его шее. — Боже, Анри, — шепчет он, задыхаясь. — Боже, ты… У него был план А, Б и В. У него был план гордо уйти, не дожидаясь, пока принц выгонит его под благовидным предлогом. У него не было плана на тот случай, когда герцог Анжуйский будет сосать его яйца. Никто в жизни не сосал его яйца. Ему стыдно, и это сводит его с ума. Внутри ботинок поджимаются пальцы ног, сладкий озноб градом катится по хребту. В организме происходит новое кроветворение, и жар лижет его щеки, грудь и крестец. Он хватает свой член и грубо тянет несколько раз, чтобы отвлечься от затопившего наслаждения, но уже поднимается новая вязкая волна: кольцо губ опускается на чувствительную головку. Член скользит по упругому языку, к рыхлым миндалинам, и он тонет в глубине своей плоти. Вскинув бедра, роняя по бокам руки, комкая шелковое покрывало, издает долгий стон и кончает так сильно, что почти теряет сознание, его вышвыривает в темноту, где на исподе век болтается серебряная лямбда луны. Оргазм в предвечном лесу, где только он и тишина опустошенного тела. Первая мысль: может, у него там и правда была мультяшная утка. Мысль вторая: он проглотил. Я смутно видел, как сжимается горло, как зажмурены глаза, как перламутровая плоть натянута на скуловых костях. Он отсосал у меня и проглотил сперму. Хотя я даже думать не хочу, что он сосал. Это было произведение искусства в физическом акте. Он — Леонардо. Как я мог позволить себе такие мерзкие мысли? Шлюха, ему бы стоять с одурманенными пидорашками на берегу Сены, ему бы брать деньги… Из игры сумерек, золотого света и тени возникло лицо. Тихая улыбка в уголке размазанных губ, словно он ел малину с куста. Он, наверное, никогда так не делал. Бедный мой, как ужасно быть принцем, окруженным толпой гувернеров, воспитателей, учителей… Фотографы ослепляли его фотовспышками с младенческих лет. Его учили стоять, улыбаться, сидеть, справлять малую и большую нужду (только его дед Франциск I отменил обычай короля срать на людях; это показывали по телевизору). Если бы я узнал тебя раньше, я бы увел тебя в зелень под бешеное южное небо и научил воровать яблоки из соседского сада. Он задумчиво смотрит на меня, и время не осмеливается дрогнуть. Я так люблю его, что готов кричать. Я снова сжимаю кулаки на покрывале. — Тебе понравилось? — спросил принц грудным, переливающимся голосом. Лицо из литого серебра. Из чистого золота и аромата роз. Голос, похожий на ноту виолончели. Я бы молился ему, как святому, хотя я никогда не молюсь. И он считает себя грязным? Шико посмотрел на себя вниз, где вокруг вялого органа вихлялись складки одежды. — У меня на члене помада. — Он прищурился. — И блестки, мне кажется. Анжу тихо рассмеялся: — Вы смеете жаловаться? Счастье парализует, как и горе; у Шико сдвинулась с места только улыбка, расколовшая лицо. Он так улыбался, что лопались щеки. Губа снова растрескалась. — Ой, тебя нужно зашить, — переполошился Анжу и подвинулся на кровати в сторону. — Подожди. — Шико положил руку на его бедро, а другой рукой потянулся к подолу платья. — Дай я сначала… Под юбкой принца все плоское, как у женщины. Любопытно, где он прячет мужские гениталии. Если они у него есть, он не совсем уверен. Или есть и то, и другое. Анжуйский говорил о гермафродитах, возможно, это была метафора… Божечки, пронеслась молния предположения, а если на самом деле и то, и другое? Это было бы потрясающе. Черт, сексуальная сказка! Я бы любил его и как девушку, и как парня. Я бы лизал его сладкую розовую киску и сосал его сладкий розовый член. Я бы проникал в его зернистые складки, пока он трахает мой кулак. Я бы брал его в попку и ласкал влагалище пальцами. Я бы… Блин, у меня бы рук не хватило для всех этих фантастических возможностей. Но он бы одновременно испытывал столько удовольствия и кончал бы весь день от моего языка, пальцев, хуя… Нет, весь день не получится, мне же придется работать. Тогда всю ночь. К черту Польшу, и, конечно, мы не останемся здесь, ему это вредно, я его увезу. Пусть он научится готовить, хотя бы самые простые вещи, я один все не потяну… И пусть пылесосит иногда между походами в салоны красоты и мессой. Господи, я мысленно женился на нем. Лежу, улыбаюсь как идиот, губа капает на подбородок… Что он со мной делает, а? Анжу взял его за запястье, останавливая движение, и мягко проговорил: — То, что у меня под платьем, нелегко снять и надеть. Этого он не ожидал. — Я думал, у нас есть время, — сказал он нежной улыбке. — Давай сделаем это в другой раз. — Голос был еще мягче. — Помнишь, я сказал, что жду гостя? Он сел и смятенно поежился. — Ты все еще ждешь гостя? — Он уже давно меня ждет. Шико вытянулся на кровати, напружинил лодыжки, подтянул трусы, застегнул молнию брюк и встал. Он едва мог поверить своим ушам. Гул застучал в виске. Он взмахнул рукой и закричал: — Зачем?! Скажи мне, почему ты так со мной поступаешь? Зачем ты надо мной издеваешься? Тебе просто нравится? Или ты… — Он задохнулся, поднял руку, коснулся щеки. — Потому что я не белый? Я похож на шута? Ты думаешь, это смешно? Глаза принца расширились и заблестели. — Что? О чем ты говоришь? — Каблуки тяжелых туфель грянули об пол. Он поднялся в ссутуленной позе. — Ты думаешь, я когда-нибудь, даже на секунду…? Рев заполнил череп, отчаяние и ярость завладели дыханием. Анжу размазался в цветные пятна. Шико больше ничего не слышал. Начав кричать, он не мог остановиться, пока не выкрикнет все. — Моя мать была рабыней из Африки! Вот почему я так выгляжу, ясно? Я не дьявол или что ты там выдумываешь! Она была самой удивительной, самой умной женщиной в мире, но она была рабыней, ясно? Ее купили в Алжире и продали во Францию. Приятель моего отца отдал ее ему в уплату долга. Отец потерял деньги и разорился, но никогда не жалел об этом. Он освободил ее и женился на ней. Да, я еще и сын рабыни, можете над этим тоже посмеяться, ваше высочество! Принц шагнул, протягивая руку. — Бастьен, послушай меня… — В голосе обнажились итальянские модуляции, блеск в глазах разлился. — Я бы никогда… Шико отмахнулся от его руки. — Не трогай меня! С меня хватит! Принц взмахнул волосами; по щекам и шее расползлись пятна жара. — Я бы никогда не подумал о тебе плохо из-за цвета твоей кожи! Ты… Ты знаешь о кузене моей матери, в честь которого она назвала меня Александром? Его мать была африканской рабыней, а отец — Папой Климентом VII. Он сделал Алессандро герцогом Флоренции. Там… — Задыхаясь, он потянулся к горлу. — Они смотрят на это не так, как во Франции. — Рад за них, — Шико скрестил руки на груди. — Но мы во Франции, монсеньор. И вы французский принц. На щеках Анжу заблестели извивы слез. — Святая Мадонна, что мне сделать, чтобы ты мне поверил? Ты самый красивый мужчина, которого я встречал! Ты поразил меня в тот момент, когда я тебя увидел! Шико расхохотался, смех обернулся шипением: — Горячий шоколад, как говорят твои дружки. Ты можешь меня трахнуть, но не можешь быть со мной, да? Нищий, черный, битый дворянин… Тебя весь двор засмеет. — Он потер лоб кулаком, пытаясь стряхнуть кружение искр перед глазами. — Ладно, осушите слезы, монсеньор. Можете не трудиться ничего объяснять. Я все понял. Анжу топнул, наверняка сбив люстру с этажа ниже шестнадцатитонной туфлей. — Ты ничего не понял! — Знаешь, — Шико посмотрел в истошно-зеленые глаза. — Мне уже все равно. Я бы кормил тебя своим мясом в том подвале, где сидел с братом, если бы у нас не было моего кота. Я бы вылизывал дерьмо из твоей дырки. Я бы умер за тебя. Но если так… Оборвав себя, он пошел прочь. Что-то лопнуло внутри и громоздко передвигалось вместе с ним. Он подумал, что еще не знал утраченных чувств, но уже понимает, как это будет больно. За ним грохотали шаги. Анжу шагает, как гребаная статуя командора. Плата за игры в женщину — ношение ужасающе тяжелой обуви. Почему она такая тяжелая? А, чтобы выдержать вес мужчины. Должно быть, внутри подошв и каблуков железо. Шаги приблизились, когда Шико протянул ключ-карту к сканеру. Анжу обнял его со спины, соединив руки в замок на груди. Остановка сердца и времени. — Я не могу быть с тобой, потому что я хочу быть с тобой больше всего на свете, — прошептал принц. — Это не обычные прелюбодеяние и блуд, за которые я могу покаяться. Я не смогу раскаяться за тебя даже на смертном одре. Такие, как я, должны хранить целомудрие или хотя бы попытаться измениться. Если я буду с тобой, я не смогу измениться. Я не захочу этого делать. Ты понимаешь почему, или мне сказать это вслух? Сердце боднуло грудь, время все еще вязло. Он сглотнул, от чего стиснулись зубы, и кивок вышел резким. Анжу скрючил пальцы, объятие из теплого стало неуютным. — Я погублю свою душу. Вот почему я говорил о дьяволе. Я поддамся его искушению, оно никогда не было таким сильным. Я хочу жениться на Марии, потому что, может быть, это меня спасет. И тогда я не погублю тебя. Я ведь тоже дьявольский соблазн. Это нельзя преодолеть, потому что это лежит за пределами рациональности. — Дьявольский, — выдохнул Шико. — Разве ты не веришь, что Бог создал тебя таким? И ты думаешь, что он тебя за это ненавидит? Он почувствовал, как Анжу внезапно улыбнулся. Опустив лицо в его волосы, принц поцеловал его. — Мой духовник говорит то же самое. Он иезуит, они очень умные. — С ума сойти, — хмыкнул Шико. — Никогда не думал, что соглашусь с иезуитом. — Mio caro, non seid'accordo conluisu tutto . — Принц снова поцеловал его волосы, еще крепче переплел пальцы, прижался всем телом. — Lui diceva che avrei dovuto lasciarti andare. Ma non voglio, non posso lasciarti andare. Voglio tenerti tra le mie braccia per tutta l'eternità. Пунктир света мелькнул под ресницами. Он открыл глаза и пошевелился. — Анри, открой мне дверь, пожалуйста, — устало сказал он. Он вышел, шаги широко татуировали ковер в коридоре покоев принца. На полной скорости он чуть не врезался в человека, поправлявшего галстук перед зеркалом. Человек повернулся, словно подсвеченный сзади. Не сын испанского посла, а сам испанский посол. Высокий, смуглый, черноволосый, в дорогом костюме песочного цвета. — Месье, смотрите по сторонам. — Насмешливое недовольство скользнуло по резко очерченному лицу с высокими скулами. — И на вашем месте я бы не выходил в таком виде. В нем нестойко пошатались остатки злости. — Вы должны хотя бы представиться, прежде чем давать советы незнакомцам. — Если я представлюсь, мы уже не будем незнакомцами, не так ли? — усмехнулся тот. — Элементарная формальная логика, молодой человек. Вас что, больше таким вещам не учат? Шико отчаянно заморгал на поддразнивание (оскорбление?). В голове тяжелая неуклюжесть. Мужчина отвесил ему небрежный поклон: — Рене де Виллекье к вашим услугам. Вам было приятно с его высочеством? Можете не отвечать. Все ясно по вашему виду. У Шико отвисла челюсть. Дверь в покои принца бесшумно отворилась, и вышел лакей. — Месье Виллекье, его высочество не будет готов принять вас по крайней мере в течение часа. — Что ж поделаешь, — вздохнул мужчина. — Я подожду. — Он отошел от зеркала, указывая Шико на сияющий диск. — Я уступлю вам свое место. Но это ненадолго. От интонации в последних словах ему стало не по себе, его почти затошнило. Возможно, это были последствия удара и американских горок, на которых он прокатился. Человек достал телефон, прислонился спиной к бежевому шелку обоев и погрузил взгляд в экран. Из зеркала на Шико ринулось пугало с всклокоченными волосами и разбитым ртом, с пухлой багровой полосой на скуле и лихорадочными кляксами глаз. Половина пуговиц на рубашке оторвана. Он выглядел так, как себя чувствовал. Он прижал карточку к сканеру и вывалился в дворцовый коридор, словно из чистилища.