Богоматерь цветов

Восходит солнце, восходит солнце…

Как же хорошо!

The Beatles

Яркость, пробившаяся сквозь тафту занавесок, с усилием ласкала лицо. Открыв глаза, он не сразу вспомнил, где находится. По-военному подскочил на кровати, расплескиваясь в свете. Часы неба показывали раннее утро. Спальня была уютной, как шкатулка для рукоделия. Туалетный столик с трехстворчатым зеркалом, перед которым были выставлены флаконы духов. Хрустальная пепельница, зажигалка с именной инкрустацией, мундштук из слоновой кости (Анжу курил без дамского мундштука, да еще по-мальчишески, мог даже сцедить слюну изо рта на землю и ловко отщелкнуть окурок). Ваза из позолоченной керамики с хороводом коралловых роз. Прикроватная тумбочка. Пуфы, два стула. Шкаф с резными завитушками. Раньше изобилие вещей казалось ему жалким. Кому нужен хлам? Незначительным людям. Жесткий он человек. Беспощадное, категоричное мышление так же примитивно, как обывательское всепрощение. Черт, да где он? В гостях у фальшивой женщины. Мысль катапультировала его в новую область мозга, которая, вероятно, появилась со вчерашнего дня. Он тяжело плюхнулся на спину. Сдвинув одеяло, прищурился на член. Там немного присохло. Он сплюнул в руку и потер (стало приятно). Посмотрел на пол, куда бросил скомканную салфетку, которой вытирался, — она успела исчезнуть. Я занимаюсь сексом с мужчинами, которые притворяются женщинами. Два парня в платьях за последние двадцать четыре часа. Я не уверен, что Шомберг не считается. Он тоже… женственный. Бляха-муха, я пошел в разнос… А Наваррский? Он способен подергать во мне какой-то рычажок? Он сунул в рот большой палец и провел по головке, оставляя влажный ободок. Взял целиком в руку, оттянул крайнюю плоть. В ладони налилась тяжесть. Он представил смуглые босые ноги, ступающие по теплой траве, в которой скользят блестящие изумрудные ящерки. Штанины закатаны, и Наваррский опускает ноги в холодный ручей жарким днем в горном ущелье. Дрожит синий туман. Вдали серые гребни руин древней крепости Форт-дю-Портале, охранявшей границу Пиренеев. Я рассказываю ему, что в моем городке есть пивнушка, где всегда пахнет свежерозлитым пивом и горячим маслом (там жарят картошку и пирожки), а на двери забран в рамочку призыв: «Просим не хлопать дверью — алкоголики спят». Он смеется. Я не рассказываю ему, что пивнушку разбомбили во время налета гугенотов. Он не рассказывает мне, как его мать умерла от яда нашей католической королевы. Я не рассказываю, как Колиньи шел через весь юг Франции по Лангедоку, и во всех взятых им селеньях в долине Роны не осталось ни одного, где бы женщин не насиловали, а мужчин не подвергали жесточайшим пыткам. Мы не просим прощения друг у друга, просто… не рассказываем. Кровь и пепел исчезли в лабиринте вчерашних дней. Мы говорим о совести, сознании, гневе и про любимые мультики. Пьем белое сладкое вино, едим белый солоноватый сыр. Вокруг качаются ветки персиковых деревьев в крупных розовых цветах. Благоуханные соки земли несут печать благословения. Король — благословение или проклятие своей страны. Потом он лежит в белой постели, ослепительно юный. Ухмыляясь. Грива как у льва. Весь нагой, кроме глаз, которые всегда скрыты за улыбкой. Я глажу его по спине, мечтая удоволить все его золотые местечки. Анжу смущает меня; если бы он не начал ублажать меня ртом, я бы вряд ли что-нибудь сделал. Он — светозарная бледная статуя на постаменте; когда я не мечтаю прибить его, я боюсь причинить ему боль, чтобы он не осыпался, как пыльца с крыльев бабочки. А Наваррский создан для телесных усилий и животной безмятежности. Мы смыкаем наши поверхности — его титулованную и мою беспородную — теснимся друг к другу, и я пытаюсь представить, каково это — иметь его, шального, как мартовский кот, развитого не по годам, с калькулятором в голове и ревом мира, наполняющим жилы. Рев мира, вот в чем суть, а не в его твердых мышцах. Я помню женщин в телестудии, которые наблюдали за ним, откармливая свой пыл. Я говорю: — Анри, зачем ты приехал в этот холодный, пресыщенный город, похожий на высокотехнологичный склеп? Как сказал парень, которого я презирал из-за гордыни: мегаполис никого не любит, кроме себя самого. Сегодня он тебя облизывает, а завтра сожрёт, и в газетах будут совсем другие заголовки. Представляешь, сколько людей хотят тебя в своей постели? Эта страсть легко превращается в ненависть. Не говоря уже о твоих политических врагах. Он улыбается миллионвольтовой улыбкой: — Так ты трус, Бастьен? Они оба обвиняют меня в трусости — Анжу и воображаемый Наваррский. Анжу собирает уродов, изгоев и позирует в платьях перед массами с палеонтологическим сознанием. Наварра сует голову в петлю с той же легкостью, с которой играл бы в футбол. Они такие беспечные, эти принцы. Нам стоит последовать их примеру. Лучше прожить пятьдесят весенних дней, чем пять тысяч стерильных. В чужом доме, в будуаре фальшивой женщины, он мастурбирует на короля Наварры, которого он любит под незримой листвой. Он быстро двигает кулаком, желая кончить, прежде чем его поймают. Он почти… Раздается стук в дверь. — Бля, — выдыхает он с длинной растяжкой. Закусив нижнюю губу, он выныривает из мутной расфокусировки (сердце бешено колотится). — Да, заходите. Появился поднос, который несла девушка в кутюрной версии наряда горничной: черное шелковое платье, белый фартук и наколка на голове, напоминающая хрустящую, накрахмаленную диадему. Очаровательное круглое личико в обрамлении плотных и темных волос. Маячивший за ее спиной Клод в нежно-сиреневом платье и парике улыбнулся ему с непорочной приветливостью. Горничная сделала реверанс, держа спину сногсшибательно прямо. Клод сказал: — Аннетт, поставьте поднос рядом с месье. — Да, мадам, — сказала она без улыбки. Он ощутил себя неказисто в сравнении с их изяществом (а несколько минут назад он охотился за оргазмом, и едва успел прикрыться). Девушка ушла. Клод уселся на стул у зеркального трюмо, светлый, как заря. — Я позавтракала, пока вы спали, — сказал он. — Вы не против, если я понаблюдаю за вами? Мне нравится смотреть, как едят мужчины. Пышные сырные булочки благоухали розмарином, в омлете блистал красный лук и топорщилась зелень. Румяные гренки томились под карамельным соусом. Ароматы пробуждали в желудке поросячий визг. — Что же вы? — сказал Клод. — Кофе остынет. Он не понимал, чем заслужил подобное отношение. Он онанировал в этом доме, где стоит старинное пианино, все утопает в цветах, а со стены взирает Дева Мария в небесном шелке. Обманная Богоматерь, но все же святая. Он приперся сюда и ни мгновения не старался. Был самим собой, а его главная особенность — не быть никому обязанным. Ему стало бы легче, если бы Клод попросил его покрасить потолок или поменять колесо на его машине после завтрака. Он перетащил поднос на колени и сказал: — Я никогда не завтракал в постели. — Вы в гостях. — Накрашенное лицо мягко его поддразнивало. — А в гостях мы вправе рассчитывать на самое лучшее. К тому же, это всего лишь завтрак, хотя Аннетт превосходная кухарка. В наши дни очень трудно найти хороших слуг, так что мне повезло. Последняя девушка украла мое ожерелье. Я думала вызвать полицию, но решила обойтись без скандала. Мы снова стали обращаться друг к другу на «вы». Понятия не имею, что это значит. — Раньше со слугами было проще? — спросил он. Клод принялся рассказывать о том, как обстояли дела в дни его детства с обслуживающим персоналом в доме Пардайян-Гондрен. Маска вежливого интереса соскальзывала. Светские беседы давались ему с трудом. Он подумал, что краткие наплывы одиночества — невысокая плата за то, чтобы не тратить ни секунды жизни на подобную болтовню. Возможно, ему стоило узнать имя Шомберга, но, несмотря на отповедь Анжу, ему плевать. За время краткого сближения с ним, я узнал о нем самое важное. Его зад похож на эти аппетитные сырные булочки. Он абсолютно бесстыден, что иногда делает его чертовски соблазнительным, а иногда отвратительным. У него есть чувство юмора. Нарочито вульгарное, но оно у него есть. Убей бог, не пойму, что я узнаю о нем, если он сообщит мне, как звали его любимого пони в детстве. Это не детство Анжуйского, которого, скорее всего, растлил учитель, что значительно интереснее, какой бы циничной ни была эта мысль. Всех одолевает праведное негодование, если люди не хотят знать про их мелкие делишки. Я не хочу знать даже про свои мелкие делишки. Клод потянулся за сигаретой, сдвинув в его сторону добродушную улыбку: — На вас очень приятно смотреть. Легко представить, как в детстве вы таскали сладости перед обедом, а гувернер вас за это ругал. Он утрамбовал кусок омлета во рту, проглотил и сказал: — У меня не было гувернера, мы жили очень бедно. И я мечтал, чтобы изобрели таблетку, как в фантастических фильмах. Глотаешь одну и сыт на весь день. Я не выносил рутины: есть, спать, чистить зубы, ходить на мессу. Сейчас уже трудно вспомнить, но, кажется, я хотел быть бестелесным. Обойтись без всей этой нудной ху… — Он запнулся на ругательстве: — Чепухи. — Что изменилось? — спросил Клод. Он сказал: — Голод. Потом сказал: — Некоторое время мой брат сушил сухари, складывая их под матрас. А я решил: к черту. Буду есть, пока есть еда. Клод скрестил ноги (на ногах были серебряные сандалии, состоящие из сплошных ремешков), вставил в мундштук сигарету; лицо приобрело задумчивое выражение. — Не представляю, каково было вам. Где сейчас ваш брат? — Захлебнулся рвотой у меня на руках. С тех пор я один. Клод посмотрел ему в глаза. — Мне очень жаль. Шико был благодарен, что он обошелся без вопросов и утешений. Держа одеяло на уровне паха, он протянул руку, взял зажигалку с туалетного столика и поднес к сигарете. Клод улыбнулся с гранью озорства: — Принц все же научил вас, как правильно обращаться с дамами? Он жаловался, что вы ужасно строптивы. Шико улыбнулся в ответ: — Он пытался. Закурив, Клод померцал через дым: — Ему нравится ваше упрямство. Шико пожал плечами, допив остывший кофе. — У вас в гостиной великолепный рояль, — сказал он. — Вы играете? — И весьма неплохо! Меня учила бабушка. Она единственная из всей семьи, кто сохранил связи со мной, когда я… — Он покачал рукой у лица в жесте, близком к кинозвездности Анжу. — Мне достался рояль после ее смерти. И часть наследства, которое мои родственники не смогли оспорить в суде. Не представляю, что бы я делала, если бы обеднела. Наверное, умерла бы. Знаете, — он заговорил очень оживленно, — я репетировала свою смерть, ожидая решения суда. Я представляла, как надену красное платье и все свои драгоценности. Как в последний раз прогуляюсь по городу, пообедаю в «Ги Савой», закажу русские блины с черной икрой и мороженое. А потом вернусь домой, растворю яд в бокале шампанского, выпью его и засну. Еще одной мыслью было продать мои украшения, купить новую машину и врезаться в стену. Он рассмеялся, словно рассказывал что-то забавное. У Шико перехватило горло. Он неосознанно потянулся к нему. — Вы хотели умереть? — Нет, дорогой мой, — беспомощно сказал он. Большие грустные глаза озолотились признанием. — Это была всего лишь фантазия. Я занимаюсь сексом с Наваррским — это фантазия. А ты хотел умереть. Кажется, Анжу тоже движется в этом направлении. Что мне с вами делать, припадочные меланхолики? Он встал, вырвал мундштук у Клода, погасил сигарету, схватил его за руку и потащил на кровать. — Сними то, что у тебя под платьем, — сказал он. Клод поднял испуганные глаза. — Я говорила вам… — Это идиотизм, — сказал Шико. — Я знаю, что у тебя там член. Ты знаешь, что у тебя там член. Хочешь не замечать слона в комнате? Ладно. Но почему ты не можешь получать удовольствие? Клод свел ладони, словно в молитве. Маникюр, украшения, а руки мужские. — Я хочу быть настоящей женщиной, — глухо сказал он. Голос тоже мужской, без фальшивых модуляций. — А я хочу мира во всем мире, — сказал Шико. — Но как сказал философ Мик Джаггер: «Не всегда получаешь то, что хочешь». Клод слабо улыбнулся. — Отвернись, пожалуйста. Шико честно уставился в окно, но не смог сдержать любопытства, когда на пуфик полетело розовое, некая смесь корсета и панталон с накладкой, имитирующей женские складки. Ватная пизда. Забавно и в чем-то трогательно. Он бросил подушку на пол и встал на колени. Раздвинул ноги Клода, облизнул губы и взял в рот его член. Наманикюренные пальцы сжали его плечи, затем зарылись в волосы (жест не столь страстный, сколько отчаянный). Член был маленьким, там особенно и прятать ничего не нужно было под платьем. Сосать было легко, челюсть почти не напрягалась, только шея начала затекать. Он перекатил его яйца в ладони и услышал прерывистый стон, в котором не было женских оттенков. Он обхватил себя и начал дрочить, слегка автоматически, он был не очень возбужден. Клод тяжело задышал и пробормотал, что собирается кончить; Шико быстро скатился ртом с его члена. Влажные, румяные гениталии показались ему пришельцами из фильма ужасов. Смешно. Единственное, что не смешно, — большие, классные сиськи, это так чертовски эротично. Все еще странно, что парни мне тоже нравятся. Мы какие-то… нелепые. Он убыстрил темп. Представил, как Наваррский раскрывается под ним, горячий и золотой, как летний полдень на Юге. В нем нет ничего нелепого. Он сладкий персик, горячая карамель и шоколадное мороженое. Я бы его съел. А ничего тот факт, что я думаю о нем так же, как они думают обо мне, не видя человека за цветом кожи? Ладно, я так думаю о нем только в области траха, это не оскорбительно. Наверное. Он спустил прямо на пол. Немного кружилась голова, мышцы ног были напряжены; он сдвинул таз в сторону и сел на бок. Пол был теплым. Клод подал ему стакан апельсинового сока с подноса, он благодарно кивнул и отпил, смывая слабенько-потный привкус. Он перебрался на кровать и вытянулся во весь рост, решив полежать пять минут. Или пять часов. После завтрака и оргазма разморило. Клод поцеловал его в плечо. Подперев голову кулаком, с интересом посмотрел, как будто только что его увидел. Шико решил, что его лицо совсем не красивое, но все же приятное. — Плохо сделал? — спросил он. — Неуклюжий медведь? Задумчивость, очень красившая Клода, улетучилась с лица — осталось удивление. — Это было восхитительно! Ты прелесть! — Он внезапно поцеловал его в нос и тихо, радостно рассмеялся. Шико почему-то не смутился. — Хорошо, — пробормотал он. — Что за картина в гостиной? — Есть одно юное дарование, которому я покровительствую, — он произнес это не без гордости. — Он не боится экспериментов. Я не знаю, заметил ли ты… — Заметил, — перебил Шико. — Оригинально до безрассудства. Это твой тайный вызов миру, да? У тебя кто-то есть? Он не знал, почему выпалил это так пулеметно. Клод взобрался на него, сел на колени, взял лицо в ладони и нежно поцеловал. От него пахло другими духами, более легкими, зеленоватыми, как морской бриз. Он весил немало, и Шико поерзал, распределяя его тяжесть поудобнее. — У меня нет любовника. — Он погладил его щеку пальцем. — Но тебе пора собираться. Шико зевнул. — Почему? На него поглядела из-под накладных ресниц кокетливая светская дама. — Это опасно для моего сердца. Вы понятия не имеете, месье, как легко я влюбляюсь. — Я тоже, — он посмотрел в потолок, и его пальцы переместились на его бедра. Он сделал несколько пробных нажатий. Бедра были твердыми. — Я даже не знал, что могу влюбиться, а теперь… — Он махнул рукой. — Так ты не хочешь, чтобы я пришел вечером? Я хотел бы послушать, как ты играешь. И еще… — Его голос превратился в наглость, хотя он ее не чувствовал: — Я хочу тебя сзади. Если ты не против. Только у меня еще не было анального секса, и я не думаю, что я буду хорош. Хотя это не высшая математика… Наглость точно так же спонтанно обернулась подростковой робостью. Клод слез с него и встал. В карих глазах поблестела медная подкладка (возможно, у него медно-каштановые волосы). Строгим тоном вчерашнего дня: — Ты очень импульсивен. Предлагаю тебе подумать, действительно ли ты этого хочешь. — Он хлопнул в ладоши. — Вставай! Мне пора на мессу, а тебе в Лувр на утренний туалет его высочества. Шико ненавидел эту церемонию. Пока Анжу одевали, причесывали и украшали, снимая для телевидения малейший трепет его ресниц, он принадлежал всему миру, игнорируя даже тех, кто к нему прикасался, словно находился в параллельной реальности. Обезлюдевшее лицо. Отрепетированные движения. Безглазая статуя. Это было даже жутко. ​​А кто-то мог смотреть на него на экране и… бог знает, что делать. Он принял душ, вытерся и оделся на армейской скорости. Он даже успел поблагодарить служанку за завтрак, встретив неодобрительный взгляд Клода. — Не благодарите слуг, — сказал он ему в коридоре. — Они ленятся и начинают плохо работать. Шико пожал плечами. — Может, если бы вы благодарили предыдущую служанку, она бы не украла ваше ожерелье. В награду за упрек — идеальная улыбка. — И вот ваша знаменитая дерзость. — Уже знаменитая? — ухмыльнулся он. — Через месячишко стану звездой двора. Нужно срочно стать очень противным, чтобы этого не допустить. Мое призвание — прошу прощения у дам — ссать против ветра. Иначе мне скучно. Клод поцеловал его в щеку легчайшим касанием губ и вздохнул с долей жеманства: — Вы просто неприлично милы. Шико просиял, готовясь атаковать сей жемчужный день, у которого было славное начало. Он переступил порог, когда со зловещим скрежетом железа открылась дверь квартиры напротив. Появился коренастый, высокий мужчина лет сорока, в белых брюках и синей рубашке-поло; на носу сидели солнцезащитные очки. Он вел на поводке огромного черного дога, от которого шарахнуло громким лаем. Клод сделал реверанс. — Месье де Монталембер, как вы поживаете? Даже за непрозрачными стеклами Шико рассмотрел неприязненный взгляд. — Господин де Пардайян-Гондрен, — сказал он весомо. — Спасибо, превосходно. Вы знаете, что в семь состоится собрание жильцов? Мы обсудим усиление безопасности здания. Теперь, когда гугеноты заполонили Париж, об этом нужно позаботиться. Расходы будут немалые, но безопасность важнее. — Нет, я не знала, — Клод насупился. — Где состоится встреча? Тот помедлил, поджав губы. — В квартире мадам де Руа-Леколлине. Вам не обязательно появляться. Я лишь считаю своим долгом оповестить вас об этом в свете грядущих трат. Они сильно отразятся на арендной плате. Это будет сущее разорение, и некоторым придется съехать. — В последних словах поколыхалось злорадство. — Хотя, полагаю, герцог Анжуйский не оставит вас без поддержки. Кажется, вы к нему близки. Он сверкнул очками на Шико; собака гавкнула, словно вторя его недовольству. — Я приду, — сдержанно ответил Клод. — Благодарю вас за уведомление. Мужчина кивнул, распластав на лице кислое выражение, и нажал кнопку лифта. Перед тем, как уехать, он сбил на бок шепот, рассчитанный на то, чтобы его услышали. — Урод. И эти дружки-педики в нашем доме… Какой позор. В животе Шико прожгло дыру. — Давай я набью ему морду, — предложил он. Клод нежно коснулся его предплечья: — Вы рыцарь. Но не будьте ребенком. Ведите себя сдержаннее. — Зачем, если мне нравится бить морды. — Шико зашагал к лестнице. Мужчина обнаружился во дворе, степенно выгуливающим пса на огороженной площадке, где, помимо него, плелась в своей тени звенящая драгоценностями старушка с пуделем и служанка с белой болонкой, похожей на щетку (девушка косила одним глазом в телефон). Явление Шико произвело некоторое впечатление; в него уперли подозрительные взгляды. Он приблизился и сказал светским тембром: — Месье, меня зовут Себастьен де Шико. Сегодня, перед вашим собранием жильцов, которое, несомненно, войдет в анналы истории, вы принесете извинения мадемуазель Пардайян-Гондрен, которую вы оскорбили. В противном случае я вызову вас на дуэль и убью. — Месье, — сказал тот, не демонстрируя должного испуга, — я призываю в свидетели себя самого, что был учтив с господином Пардайян-Гондрен, которого вы защищаете, поскольку он, очевидно, не способен отстоять свою честь, что меня нисколько не удивляет. Кроме того, я никогда не приму вызова от человека, которого я не знаю. — Месье, о какой учтивости может идти речь, если вы разговариваете с людьми, не глядя им в глаза? Снимите очки, черт возьми, если вы претендуете на вежливость. Тот помедлил, но сдернул с носа дизайнерские стекляшки; дог низко, глухо заурчал. Глаза были крапчатые, навыкате, с бледным пухом ресниц. — Вы довольны? — проговорил он с насмешкой. — Я достаточно вежлив? Имейте в виду, что я не собираюсь приносить никому извинений. Дворянская честь не прокатывала. К счастью, барон-разбойник по имени Антуан де Шико научил меня приему, который успешно используется в других кругах. Шико посмотрел ему в район переносицы и пожал плечами. — Как скажете, — очень тихо произнес он. — Вам жить. Мужчина тяжело сглотнул, натянув поводок в пальцах. Собака издала сердитый скулеж. Шико склонил голову набок, не отводя взгляд от той же точки его лица. — Я извинюсь перед ним, — промямлил мужик. — Перед ней, — поправил Шико. — Впредь вы будете называть ее в женском роде. Тот кивнул. Насвистывая, Шико пошел искать такси.