Богоматерь цветов

Эксцентричность… Это оправдание всех аристократий. Она оправдывает праздные классы, наследуемое богатство, привилегии, ренты и все подобные несправедливости. Хотите создать в этом мире что-нибудь достойное, значит, необходимо иметь класс людей обеспеченных, не зависящих от общественного мнения, свободных от бедности, праздных, не принужденных тратить время на тупую будничную работу, которая именуется честным выполнением своего долга.

Олдос Хаксли. Желтый Кром

Воздух грел сиденье в салоне. Синяя «елочка» свисала с зеркала заднего вида, резко пахнув химической хвоей. Шико опустил стекло. Внутри надышало гарью. Жара проникла за воротник, полосуя кожу. Водитель нажал кнопку на автомагнитоле, и заиграл шансон. Шико протянул руку к переключателю. Если позволить таксисту оставить станцию, он будет слушать всю оставшуюся поездку: «Шишки, вы, шишки, не падайте на мишку». Щелк — реклама. Щелк — реклама. Водитель подрезал его недовольным взглядом. Иди в пень, придурок. Щелк: «Сижу на диване, чувствую себя супер суицидально. Ненавижу произносить это слово, но, детка…» Он сменил станцию. Серьезный голос толкнулся в тишину: — Герцог Анжуйский предполагает, что война с Испанией затянется как минимум на восемь лет, разорив государство. Нам передали, что он сказал на королевском совете: «Даже если мы победим, то потеряем все». — Монсеньор должен прислушаться к пожеланиям короля. Мы должны были давно бросить вызов Испании, но план его величества имеет более важное значение. — Что вы имеете в виду, господин адмирал? — Совместная борьба против испанских войск объединит нас. Мы перестанем быть католиками и гугенотами и станем французами. Голос Колиньи не особенно впечатляет. Ему бы громыхать, как грузовик. Возможно, это не имеет значения, когда за тобой вся протестантская армия. Ты можешь нудеть, как аптекарь, твое присутствие по торжественности равносильно похоронной процессии в грозу. Наваррец коронован всего два месяца назад, и мне кажется, ничего не решает. Он пешка в игре, симпатичная витрина для партии гугенотов, которая рекламирует их предполагаемое стремление к миру. Колиньи направляет его на доске: — Сын мой, ты должен жениться на королеве Англии. Мы не можем позволить итальянской ведьме подсунуть ей одного из своих щенков, это может привести к ослаблению английских протестантов. Вряд ли Беарнца прельщала идея стать принцем-консортом могущественной женщины на двадцать лет старше его, которая обращалась бы с ним как с болонкой. И все же этот брак был предметом переговоров, значит, сладкий персик подчинился воле адмирала. Более актуально: — Сын мой, ты должен передать королю, который благоволит к тебе, что у нас есть только два выбора: война за пределами страны или гражданская война. Что особенно удручающе: Колиньи прав. И права мадам Екатерина, чьи слова попугаит Анжуйский. Пока мы будем отбивать у испанцев города во Фландрии, народ будет выражать недовольство. Чернь плевала на политические соображения. Она хочет прийти домой, включить телек с танцами звезд, открыть бутылку холодного пива и съесть котлету с макарошками. Он ухмыльнулся и написал отцу Горанфло: «Что вы выберете между национальным самосознанием и котлетой?» Он не сомневался в догме даже самого сознательного француза. Эта война никому не нужна, особенно основе любого общества — мелкому коммерсанту, который ненавидит войну больше всех, потому что, в отличие от крупных, он на ней не заработает. Война — это бизнес. Поднимутся производители оружия и все, кто примажется к армейской логистике. Владельцам цветочных магазинов и парикмахерских придется затянуть пояса. Корреспондент сказал: — Правда ли, что герцог Альба отправил письмо королеве-матери, в котором заявил, что ввод французских войск во Фландрию дает Испании право начать военные действия? Адмирал проворчал: — Если прислушиваться к голосам наших врагов, нам лучше разоружиться и заняться вышивкой гладью. Как вам понравится потерять свою армию в свете испанской угрозы? — Вы действительно считаете, что испанская угроза существует? Невыразительный голос адмирала натянулся, как нить: — Так говорит нам история, не так ли? Помните, что сделали испанцы с Римом? Такого чудовищного опустошения этот город не видел со времен варваров. — Его святейшество Климент VII поссорился с его католическим величеством Карлом V. Может, нам просто не стоит ссориться с Испанией? — Испанское владычество угрожает всей Европе. Эта страна агрессивна по своей природе и проводит экспансионистскую политику. Сегодня Испания фактически совершает геноцид в Нидерландах. Возможно, это не так беспокоит французских католиков, как нас, гугенотов, которые каждый день с ужасом узнают о жертвах среди наших братьев и сестер. Но разумные люди не сомневаются, что рано или поздно дон Филипп нападет на Францию. У нас есть шанс нанести упреждающий удар в опосредованной войне. Лучшей возможности мы и желать не могли. — Его величество король Карл IX не объявит официально военное положение во Франции? — Пока рано об этом говорить, но я думаю, что это будет только локальная военная операция. Нам даже не придется объявлять всеобщую мобилизацию. Королевская армия достаточно велика и хорошо оснащена. Наша армия присоединится к ней. Несомненно, нас поддержат и немецкие протестантские князья. Это может стать началом конца империи Габсбургов, которая душит Европу и совершает неслыханные преступления в Новом Свете. Маленькая Фландрия, восставшая против дона Филиппа, подает всем нам пример. Непривычно слушать передачу, не похожую на наше обычное чириканье из венской оперетки. Это какая-то независимая станция? Вероятно, беседа была оплачена, чтобы адмирал донес до населения серьезность намерений короля и открыл ему будущее, словно гадалка: вас ждут новые налоги, а ваши сыновья вернутся домой в свинцовых гробах. Вопрос, который меня интересует больше всего на свете: есть ли у нас шанс договориться, а не начинать войну заграницей и продолжать ее дома? Дипломатия всегда предпочтительнее боевых действий. Она гораздо дешевле. — Очевидно, что королева-мать не поддерживает фламандскую экспедицию. — Журналист сохранял правдоподобное бесстрастие. — Так же, как и Церковь. В последней проповеди кардинал Лотарингский напомнил нам: «Блаженны миротворцы». — Кардинал Лотарингский? — Колиньи холодно фыркнул. — Брат герцога Гиза? Полагаю, неуместно слышать это от члена семьи, глава которой устроил резню гугенотов в Васси. Все горды и злопамятны. Все наносили друг другу удары. У всех руки по колено в крови. Корреспондент: — Не только кардинал Лотарингский призывает к миролюбию. Королева Англии, которая находится в дружеских отношениях с доном Филиппом, на последней пресс-конференции заявила, что Франции лучше избегать конфронтации с Испанией. Пауза. — Война — это не то, что обсуждают с женщинами и священниками. Шико отвернул лицо в желто-серое за окном. Адмирал только что бросил открытый вызов Екатерине Медичи. И католической Церкви. Сколько в Париже вооруженных гугенотов? Один против семи, десяти католиков? Колиньи должен быть очень уверен в своем влиянии на Карла. Что бы ни случилось, мы будем трагически ломать брови. Но нет смысла обижаться на жизнь — она нам ничего не обещала. Пикнул мессенджер с ответом Горанфло: «Котлета в пятницу? Я сегодня даже не завтракал. Вы жестокий человек». Шико рассмеялся, представляя расстроенную физиономию монаха. Написал: «Хорошо быть безбожником! Я жду паштет из четырех видов мяса, говяжье рагу и шоколадный мусс». Он представил по ту сторону рокочущие басовые ноты Горанфло: «Я знаю ресторан, где готовят тарт фламбе с беконом традиционным способом, на дровяном огне». «Та-а-а-к», — написал Шико. Монах: «А тебе не скажу!». Улыбка помотала головой из стороны в сторону. Этот дурак меня греет, не знаю почему. В Лувре он привел себя в порядок и пошел искать принца. Он не знал, что скажет ему Анжу. Он не знал, что скажет ему. Он предугадывал… не то чтобы холодок, но скорее невидимую стену между ними. Он ожидал мельтешения мыслей, разброд чувств и боль, которая вонзится куда-то в живот, но внутренние процессы шли вообще без ничего. Он выбрал спокойное выражение лица, или оно выбрало его, и заглянул в апартаменты принца. Лакей сказал ему, что его высочество изволит позировать для портрета в саду для мэтра Франсуа Клуэ. Анжу было легко найти — его окружала огромная толпа. Нет ничего интереснее, чем наблюдать, как краска сохнет на холсте. Принц стоял на острове солнечного света под импровизированным тканым навесом, утыканном прорехами, вероятно, создававшими нужную художнику игру светотени. Шико никогда не видел Анжу таким: в строгом костюме и очках, таким величественным, что, казалось, воздух отползает от него, зябко ежась. Карл IX построил Малую галерею и превратил ее в королевскую пропаганду, театр власти. На стенах висели парадные портреты членов династии, написанные мэтром Клуэ на протяжении нескольких десятилетий. Шико их не любил: у всех были стеклянные глаза и напряженно-пустые лица, как будто они долго стояли в очереди. Художник старался не инфицировать их индивидуальными чертами. Только внимательно присматриваясь, можно было заметить кошачье лукавство принцессы Маргариты, видимо, унаследованное от деда Франциска I (принцесса также унаследовала его длинный нос, который укоротил пластический хирург), усталую вялость покойного короля Генриха II, которому можно было дать от изнуренных двадцати до моложавых сорока, и неуловимую странность нынешнего короля, который был похож на мадам Екатерину как две капли воды. Красивый малый, как все дети Валуа, но внутри у него шуршат помехи, как в испорченном приемнике. Анжу говорил: мы даже не знаем, что с ним не так… В скучном костюме, в очках или в мешке из-под картошки Анжу излучал сияние. Шико вспомнил, как принц сказал ему: ты самый красивый мужчина, которого я встречал. Тогда у него не было времени на изумление. Вот чудак: считает красивой мою физиономию с рубильником в пол-лица. Когда-то я начал расти и с тех пор не останавливался, обогнав старшего брата. Все выросло: руки длинные, как у гориллы, ноги аршинные… Мама говорила, что ее отец и братья были очень высокими (Али, Брахим, Джафар, Мохаммед). Она тоже была высокой для женщины и держалась с королевским достоинством. Ее продавали на алжирском базаре, как стул или козу, обдирая с нее человечность. А она стала не вещью, не объектом, а процессом, источником действия. Она отказалась считать себя жертвой, крошечной фигуркой на Великой шахматной доске, где играют партии короли, императоры и сама госпожа История. Конечно, мой отец влюбился в нее. Может быть, он был не таким ярким, но он умел видеть Личность. Из монохромной группы придворных вырвался голубой цвет. Шомберг. Жорж. Шико пошатался позади него. Шомберг его проигнорировал. Остальные застали его врасплох внезапным интересом. Эпернон растянул накрашенные губы в недоброй усмешке. — Вам не предложили остаться там, где вы провели прошлую ночь? Что случилось? Вы снова не смогли удовлетворить кого-то? Шико поморгал, даже не пытаясь скрыть удивления: — Откуда вам известно, что я не был в Лувре? — Торопливый сердечный стук замедлился, он собрался с мыслями: — Вы искали моего общества? Я польщен, но, по-моему, Жорж уже сказал вам: вы не в моем вкусе. Я не люблю земноводных. Некоторые из них извиваются очень неприятно. Потому что у них нет позвоночника. Шомберг обернулся. Эпернон порозовел под пудровой белизной. Келюс и Можирон ухмыльнулись в полный рост. Сен-Люк подвигал уголками губ. Эпернон зашипел (убедительно змеевидно): — Тебе мало знакомства с хлыстом Майена? Тебя еще кто-то бил? — Кивок между его скулой и губой. — Ну что ж, я продолжу. За твою дерзость я велю своим слугам избить тебя палками. — Попробуй, — Он перевил руки на груди. — Я убью их, а потом тебя. Ты ведь откажешься от моего вызова, не так ли? Тогда я возьму шпагу и погонюсь за тобой прямо по этому двору на глазах у всех. — Он посмотрел на переносицу Эпернона, занавешенную платиновой челкой. Смотрел долго. — А потом я тебя заколю. Эпернон открыл рот, то ли в панике, то ли в негодовании. Можирон нахмурился. Шомберг нахмурился. Гримаса Сен-Люка… возможно, понимание. — Господа, это возмутительно, — сказал Келюс. Его позолоченная туманность развеялась. Тон был очень твердым. — Эпернон, месье Шико, как и вы, принадлежит к дому герцога Анжуйского. Ваше обращение к нему как к черни неприемлемо, потому что тем самым вы оскорбляете принца. — Он повернулся к Шико с несколько преувеличенным судейским видом. — Ваш боевой дух должен быть направлен на свиту герцога Алансонского. Принц поблагодарит вас, если вы убьете Ливаро или Рибейрака. Он не будет благодарен, если вы унизите его друга. Несколько секунд на Келюса глядели все. Шико не смутился, но был готов признать его правоту. — Я всегда за движуху, — высказался Можирон. Стеклянный глаз сверкал на солнце, как драгоценный. — Но я согласен. Если уж он — наш друг, — он большеголово кивнул на Шико, — то о палках речи быть не может. Сен-Люк с очень прямой спиной (костюм срабатывал как корсет) угрюмо сказал Эпернону: — Вы должны быть счастливы, если месье Шико примет ваши извинения. Шомберг (тоже строго-костюмно): — Я склонен с этим согласиться. В вас слишком много яда, Ногаре, чтобы быть по-настоящему остроумным. — Через мгновение Шомберг в роли Шомберга: — Хотя повышение тестостерона меня возбуждает. Нет ничего сексуальнее мальчиков, готовых перегрызть друг другу глотки. Сен-Люк смерил его взглядом и смахнул на нос тонированные очки. Интонация презрительная: — Тебя возбуждает всё. Потому что тебе нравятся мужчины. — А тебе нет, мы уже поняли, — сказал Шомберг. — Кажется, ты собирался присоединиться к Алансону? — Я верен своему господину, которому служу гораздо дольше тебя. — Сен-Люк еще больше выпрямился. — Я просто не хочу с ним спать. Представляешь? Мне не нравится член. — Шмыг-шмыг, — фыркнул Шомберг. — Мне твой член тоже не нравится. Эстетически маленький лучше. Но во время нашего совместного веселья я его внутри себя не чувствую. Руки Сен-Люка стали похожи на когтистые лапы. — Из этого места дерьмо вываливается, — ответил он свистящим шепотом. — Там вообще ничего не должно быть, ни маленького, ни большого. А, подумал Шико отстранено от собственной мысли и не продолжил ее. Складки сухожилий на татуированной шее Можирона запульсировали быстрым выдохом. — Кровь Христова, какой же ты унылый, Сен-Люк. Знаешь, я больше не могу возбуждаться от тебя. — Я отмечу этот траурный день в своем календаре, — сказал Сен-Люк. Новая мысль формируется более отчетливо: я как будто наблюдаю за этой жизнью через окно. Я по-прежнему не хочу в этом участвовать. — Господа, довольно, — поморщился Келюс. — Мы должны решить проблему ссоры между нашими друзьями. Хороши друзья. Тыкают друг в друга хуями и шпильками. — Я… — Шико сделал паузу, глядя на Эпернона, который выглядел неловко, и нервно, и неопрятно, несмотря на свой лоск. — Я готов удовлетвориться вашими извинениями, месье. Эпернон надулся. Сдулся и снова надулся. — Я сожалею о своей неудачной шутке, месье, — церемонно произнес он. — Позвольте мне также выразить вам соболезнования в связи с тем, что вы не можете отомстить своему обидчику. Гаденыш впрыснул яда напоследок. — По-прежнему слишком много желчи, чтобы блистать, — безмятежно прокомментировал Шомберг и смахнул невидимую пылинку с лацкана пиджака Эпернона. Эпернон смахнул невидимую пылинку с его пиджака. — Благодарю за твое мнение. Оно для меня чрезвычайно важно. Шико взвесил все «за» и «против». Решил, что Эпернон не стоит того, чтобы гоняться за ним по двору. Он кивнул не менее церемонно. Эпернон отвесил ему неглубокий поклон. Шико отвесил ему еще более неглубокий поклон. Шомберг и Сен-Люк ухмыльнулись. Келюс стер с лица налет важности. Можирон, потеряв к ним интерес, уткнулся в телефон. Справа в смех двух мужчин влился женский смех. Дребезги и стуки, подумал Шико. Дребезги и стуки. Зачем я здесь? Изучать свежесть чужой укладки? Я до сих пор не привык к безделью. Может, мне отправиться во фламандскую кампанию? Конечно, яростно осуждая войну. Он потопал ботинками по серым плитам, поозирался за плечо без цели. Макушку пекло. Стоять на жаре в костюме, с шеей, обвязанной галстуком, было адски неудобно. Он украдкой стер соленое над верхней губой и потер пальцами по кромке волос. Ревел прибой придворной жизни. Люди передвигались, как статисты на съемочной площадке. Анжуйский стоял неподвижно, как манекен. Пегая грива кудрей мастера Клуэ тоже почти не шевелилась. Художник делал мазок кистью по холсту примерно раз в несколько минут, отходил, смотрел, подходил, снова смотрел, потом все повторялось. Шико осторожно коснулся предплечья Шомберга. — Думаешь, это продлится еще долго? — Он колебался между неловкостью и желанием исправиться: — Э, Жорж? На лице Шомберга воздвиглось досадливое удивление. — Не называй меня по имени. Это невероятно раздражает. Шико испытал огромное облегчение. — Извини. — Мы не настолько близко знакомы. — Э, — протянул Шико. — А как насчет?.. — Он тряхнул головой. — Хотя ты прав. Шомберг повозил по нему взглядом и, казалось, оттаял. Посмотрел на часы (новые? лаковая синяя кожа витком охватывала запястье), загремевшие на свету стальным блеском корпуса. — Они начали час назад. Думаю, сейчас все кончится. — Он вдруг улыбнулся с намеком на флирт (у него островатый нос и тонкие губы, но игривость ему очень к лицу): — Тебе понравилось? Там, где ты ночевал? Шико защипнул манжету и разгладил ее. — Без комментариев. Шомберг кивнул с неожиданно одобрительным видом. — Правильно, не болтай об этом. Мы и так прозрачны. — Его рука покачалась по кругу. — Когда живешь в аквариуме, Mein Gott… Соль испарялась из пор еще по меньшей мере двадцать минут, пока Анжу не сказал (намеренно громко, обращаясь ко всей толпе придворных): — Мэтр Клуэ, на сегодня мы закончим. Художник поклонился принцу, поставил кисть в стакан и что-то сказал стоявшему рядом ученику, худенькому русоволосому юноше. Он держал в руке профессионального вида камеру и тут же начал щелкать, запечатлевая картину. — Где вы стоите, Кенель, — ворчливо сказал мастер. — Разве вы не видите? Свет сглаживает весь объем. Эпернон материализовался рядом с принцем с бутылкой минеральной воды, Можирон отдал ему телефон. Он поднес воду к губам, отпил и заметил Шико. Опустил руку (губы полированы глотком, лоб мерцает от испарины), белый день за его спиной как фотографический фон. Солнце прошагало по волосам, добавив им блеска. Самый красивый мальчик в мире, подумал Шико. — Месье, подайте мне сигарету, — сказал герцог, не сводя с него глаз. Келюс сунул в руку Шико портсигар и зажигалку с выгравированной монограммой. Это было как-то глупо. Келюс с досадой потрогал пальцем губы, снова тронул и снова. Это тоже было глупо. — Господа, я больше вас не задерживаю, — сказал Анжу. — Напомню, что вечером я жду вас на представлении итальянской труппы. После поклонов принцу они пошли мимо Шико, глухо стуча каблуками ботинок. — Опять итальянцы, — пробубнил Можирон. — Я не понимаю ни слова. — Учи язык, зай, — рассмеялся Шомберг, подхватывая его под руку. — Пойдем, я тебя поучу. — Ты знаешь только слово «fellatio», — со скупой саркастической улыбкой сообщил Сен-Люк, шедший за ними следом. Шомберг пожал плечами. — Значит, на одно больше, чем ты. Анжу не сводил с него взгляда. Когда Шико протянул ему сигарету, собственные руки показались ему очень крупными и тяжелыми. Дыша подле него, Анжу благоухал чем-то пронзительно-тревожным, хотя, возможно, солнце усиливало аромат. — Я не знал, увижу ли я вас снова, — негромко сказал он; выражение лица потерялось в свете; черное костюма почти посерело. Шико поднес огонек к кончику сигареты. — Я тоже не знал. Взгляд на отметины на его лице. — Как вы себя чувствуете? — Хорошо, монсеньор. А вы? Анжуйский выдохнул в сторону голубоватую загогулину дыма и вдруг выбросил сигарету. — Пошли, — отрывисто. Он развернул свою тень. — Ты сегодня обедаешь со мной. Он направился к центральному входу быстрой, скользящей походкой. Шико поспешил за ним и… Они едва не врезались в Алансона, которого сопровождал граф де Бюсси: Франсуа в светло-бежевом, Бюсси в обычном черном. Глаза обоих забаррикадированы темными стеклами. Они выстроились друг напротив друга, как кораблики в «морском бое». Должны ли вы не любить брата, потому что он спит с мужчинами? Антуан бы меня отпиздил: если ты педик, ты не мужик. Мир сожрет тебя с потрохами. Жизнь — дерьмо. Она только и ждет, чтобы тебе поднасрать. И ты обабился? Я выбью из тебя эту дурь, чтобы ты не позорил ни меня, ни себя перед пацанами! Он любил меня так же сильно, как я любил его. Но я знаю, что он бы это сделал. Попытался бы наставить меня на путь истинный. А если бы не получилось… Он бы смирился. Как я по нему скучаю. Даже если бы он меня отпиздил… Бюсси поклонился Анжу и задержал взгляд на Шико. Шико поклонился Алансону, который даже не заметил его. — Герцог, — Франсуа произнес это, словно стараясь не показать, что он оскорблен. — Герцог, — Анжу усмехнулся, видимо, поняв, насколько по-дурацки звучит это эхо. Младший принц удивленно поднял брови, видимо, не понимая этого. Быстро соорудил ироничную улыбочку: — Вы сегодня не накрашены, брат? У вас что, кончилась косметика? — Я позировал для портрета, — спокойно ответил Анжуйский. — К тому же король запретил мне краситься, помните? Людям ведь не нужно видеть, что я мужеложец, не так ли? Бюсси неуютно подергал плечами. Алансон подождал, но не получил ничего, кроме ясности в начале, сердцевине и конце ответа. — Вас на днях видели в платье! — провозгласил он прокурорским тоном. — Ничего подобного, — солгал Анжу, не моргнув глазом. — Кто-то распускает обо мне злые сплетни. Чем ты популярнее, тем больше о тебе лжи. Алансон инерционно испустил иронию, затем озадачился. Пожал плечами. — Вы будете присутствовать на репетиции свадьбы, которую сегодня устраивает Марго? — Увы, я буду ужасно, ужасно занят, — интонацией Анжу завладела сладковатая манерность, а на лице воцарился маскарад тупости, к которой он прибегал, предлагая миру не принимать его всерьез ни под каким соусом. — Я такой болван, что назначил важную встречу. Вы знали, что я заказал жирафа из Африки в качестве свадебного подарка? Сегодня это удивительное животное наконец-то доставят в королевский зверинец. Я хочу лично при этом присутствовать. Вы когда-нибудь видели живого жирафа? Ах да, где вы могли его увидеть? Я дрожу от предвкушения. Он кивнул собственным словам. — Пожалуйста, Франсуа, передайте мои извинения нашей сестре. Я пришлю вместо себя своего человека, — он указал на Шико. Франсуа соизволил заметить его; еще один долгий взгляд на следы колец герцога Анжуйского. Шико сказал: — Видели бы вы второго парня, ваше высочество. Бюсси ухмыльнулся. Франсуа вздернул брови и посмотрел на брата. — Король будет недоволен, что вы манкируете своими обязанностями. На вашем месте я бы беспокоился об этом, а не о доставке экзотических животных. — О чем мне беспокоиться? — Анжу внезапно отбросил сладкую вату. — Мы не Каин и Авель. А если бы у меня было право первородства, я бы отдал его за тюбик хорошей помады. Король будет присутствовать на репетиции? — Нет, не думаю, — младший принц казался сбитым с толку. — Тогда мне там тоже нечего делать. Пожалуй, я поеду в Анжер. — В Анжер? — озадаченно переспросил Алансон. — Это столица моего герцогства, не так ли? — Его рука прижалась к боку в недопеченном вызывающем жесте, а затем метнулась в сторону, приманивая Шико. — Доброго вам дня, господа. Бюсси низко поклонился ему, но с чеканным достоинством. Франсуа, казалось, удерживался от того, чтобы покрутить пальцем у виска. Да, он странный, согласился Шико. Он заметил под рукавом пиджака Анжу бинт, стянувший его запястье. Он повредил руку? Что еще он натворил, пока меня не было? Они пошли к лифту; Анжу был странно доволен. Шико просто ничего не понимал. Его рука зависла у стены возле кнопки вызова, заляпанной сотнями пальцев. — Вам действительно привезут жирафа? Анжуйский с наивным лукавством улыбнулся: — Не сегодня. Но я хочу, чтобы Марго пожаловалась на меня королю. — Зачем? — удивился Шико. Двери лифта открылись, они вошли внутрь. — Я пропускаю вторую репетицию, — ответил принц. — Король рассердится и позовет меня к себе. Это едва ли не единственный способ для меня с ним встретиться. — И вы хотите с ним встретиться? Дверь закрылась, запечатав их между зеркалами и светом. — Очевидно, — фыркнул Анжу не без высокомерия, посмотрел на свое отражение и поправил идеально уложенную прядь волос. — Что тут удивительного? Шико растерялся. — Наверное, ничего. Но вы говорили, что король не любит вас из-за ваших пристрастий. Анжу нырнул лицом в зеркала. — Я солгал. Шарль узнал обо мне кое-что… — Он запнулся. — Отвратительное. По крайней мере, с его точки зрения. Острый укол любопытства, но за этим ничего не последовало. Шико подождал в светящемся гуле. Номера этажей ярко-желто мигали на черной панели. Анжу выровнял узел галстука, все еще глядя на отражение, которое ответило ему сероватым бликом из полутени. — Ты любил своего брата? — внезапно спросил он. — Не удивляйся, что я знаю о нем. Я бы не оставил человека в своем доме, не узнав о нем заранее. Глухо: — Да, любил. — Он был бандитом, верно? — Верно. — И это не имело значения. — Вы правы. Анжу наконец обернулся к нему лицом. — А я люблю своего брата, каким бы он ни был. Мы были лучшими друзьями, когда были детьми. Ему было всего одиннадцать, когда он стал королем. И он уже защищал меня от тех, кто пытался… — Рука коснулась горла, как всегда было, когда он сильно волновался. Детски расстроенный голос: — Я скучаю по нему. Франк не выносит меня, и это взаимно. А Шарль… Он добрый. Больше всего на свете он любит писать свои дурацкие стихи. Ему в тягость корона. Он не испытывает от власти никакого удовольствия. Он хочет, чтобы его любили, особенно наша мать. Он боится, что о нем плохо подумают. И не его вина… — Он так тяжело вздохнул, словно никогда не знал утешения. — Я тоже не совсем нормальный. Электронный голос объявил этаж, и Шико не успел ответить. В апартаментах герцога он почувствовал себя робко, как будто никогда раньше не был там. Он впервые вымыл руки в его ванной, бегло сканируя обстановку. Множество баночек и флакончиков; некоторые простых форм и лаконичного дизайна, другие соревновались между собой в декадентской роскоши. Он отвинтил золотую пробку бутылочки из граненого хрусталя и понюхал. Нежно-цветочный аромат. Бледно-голубая ванная. Букет бледно-розовых роз. Черный тюбик помады на стеклянной полке перед зеркалом. Он открыл, посмотрел, улыбнулся: любимая помада Анжу, тот самый рубиновый оттенок. Она почти закончилась. В мраморную стену утоплен шкафчик. Он заглянул: еще баночки и флакончики, но это были таблетки. Открытые облатки и новые. Много. Он покачал головой: ипохондрик. Что мне с тобой делать, и как я умудрился вляпаться, и… Пушистое лавандовое полотенце щекотало, пока он вытирал руку. Он глянул в зеркало. Взволновал волосы и пригладил. Скорчил рожу. В гостиной подали обед. Анжу сделал приглашающий жест. Шико отодвинул стул и сел. На стене молча работал телевизор: шел репортаж из благовидного городка; стоящий на относительно чистой улице чиновник в пижонском зеленом костюме с энтузиазмом вещал в микрофон журналиста, вероятно, рапортуя об успехах молочной промышленности или о чем-то подобном. Небо за его спиной напоминало скомканный лист алюминия. На горизонте блестела полоска серой воды. Где-то на севере, может, в Гавре. К черту фламандскую кампанию. Она разорит или даже погубит нас. Этот городок обескровится. Колиньи прав: мы должны стать одной нацией, но он слишком торопится. На сто или даже двести лет, когда Испания ослабеет, и ее начнут мутузить со всех сторон. Но что тогда — продолжим гражданскую войну? Какое из зол меньшее? Я не знаю. Шико притянул тарелку с форелью, утопающей в облаке воздушного сливочного сыра с красной икрой. Рядом стоял бокал с белым вином, источая кисло-ягодный аромат. Шико не очень любил белое вино, но сделал несколько глотков, чтобы разжечь аппетит. Принц в тот день испытывал человеческую потребность в пище и опустошил тарелку даже раньше него. Он отпил шампанского (никакого другого алкоголя он не признавал), вышел из рассеянности едока и остро прищурился на Шико сквозь линзы очков. — Ты что-то хочешь мне сказать? Сердце с размаху влетело в ребра, но он не знал, что Анжу имеет в виду. — Нет? Принц взял телефон со стола, провел пальцем по экрану и протянул ему. Шико в недоумении отложил вилку и прочитал сообщение в мессенджере: «Монсеньор, месье Шико провел ночь со мной. Все благополучно. Я молюсь за вас, как всегда. Ваша преданная служанка». Писал Клод. Он почувствовал маленькое предательство. Как порез бумагой. — Почему она шпионит за мной? — Потому что я приказываю вам всем это делать, — голос Анжу стал острым, как нож. — Ты можешь встречаться, с кем захочешь, я не возражаю. Но мне нужно знать, что делают мои люди за моей спиной. С кем вы спите. Куда вы ходите. О чем говорите. Шико пожал плечами. — Я не думал, что это важно. — Это Лувр! Королевский двор! — Голос приблизился к визгу; на скулы плеснуло алым. — Здесь все важно! Вы могли бы усвоить этот простой урок за два месяца. — Хорошо, — спокойно ответил Шико и взял вилку. — В таком случае, я должен сообщить вам, что подружился с монахом из монастыря Святой Женевьевы. И если по какой-то причине это важно, я не собираюсь с ним спать. Анжу растерянно моргнул. — С монахом? — Он толстый, и он дурак. — Шико намотал последний лоскуток форели на вилку. — Он мне нравится. Может быть, потому, что он совсем не такой, как я. А вообще я не знаю. В ожесточенности Анжу появилась трещина. Подали салат из хрустящих овощей с козьим сыром. Шико взял с большого блюда ломтик копченой утки и погрузился в поедание. Принц последовал его примеру (без утки), посверкивая на него глазами. Они разделяли концентрацию напряженности, в чем он убедился, когда Анжу опять заговорил первым. — Вам нравятся работы мастера Клуэ? — Я не эксперт, но даже я вижу, насколько они уступают итальянским. Когда смотришь на ту даму с чудаковатой улыбкой, я хочу все узнать о ней. Я хочу жить в другой вселенной, где есть такие, как она, потому что здесь таких нет. Хотя там я, наверное, был бы комнатной собачкой. А его портреты… — Он неопределенно подвигал кистью. — В них нет философии. — Французская школа существует недолго, — с неожиданным жаром сказал принц. — Дайте им срок, и у нас будут гении, не уступающие мастеру Леонардо. Некоторые процессы нельзя торопить, они требуют времени. До недавнего прошлого мы даже не умели шить приличную одежду. Это я открыл месье Персерена. Я, наверное, обследовал всех парижских портных и отдавал им заказы, пока не нашел его. — Он кивнул с благородной гордостью. — Мир узнал о нем благодаря мне. — Вас это увлекает? — спросил Шико между вежливостью и интересом. — Конечно! — воскликнул Анжу с еще большим пылом. — Я французский принц. Король покровительствует поэтам и художникам, я покровительствую дизайнерам и ювелирам. Наша мать ставит балеты и развивает ландшафтный дизайн. До нее во французских садах не было никакой идеи. Растения высаживались как попало. Она сама работала с садовниками. И построила башню Тюильри. Марго обучает дочерей придворных и любых дам греческому, латыни, истории и литературе. А еще выпустила аудиокурс, который может прослушать любой желающий. Франсуа… — Он беззлобно усмехнулся. — Нет, Франк просто бездельник. Шико улыбнулся. — Мне нравится, когда вы так страстны. Когда в вас так много жизни. — Что-то бурно затрепетало внутри. — Я хочу, чтобы вы были счастливы. Вы счастливы? Взгляд принца сверкнул. Руки Шико отяжелели, пальцы обожгло. — Не смотри на меня так, — сказал Анжу глубоким, мелодичным голосом. — Или что? — Шико невольно наклонился к нему через стол. — Ты прикажешь мне вырвать себе глаза? Принц тяжело сглотнул; голос упал еще на октаву: — Я снова начну тебя целовать. Удар чистым электричеством в мозг, сердце и пах. — А что тебя останавливает? — хрипло сказал он. — Анри, то, что ты говорил мне вчера… Это глупо, абсурдно! Анжу зажмурился и яростно замотал головой. — Oh mio Dio, Bastien, ti prego, non farlo! Ты не понимаешь… Шико выдохнул и откинулся на спинку стула. Разбушевавшееся сердце ухнуло в холодный колодец. — Вы правы, монсеньор, я не понимаю. — Он перевел взгляд на экран за спиной принца. Вошел лакей, принес суп. Комнату с прохладным кондиционированным воздухом наполнил теплый запах грибов и каштанов. Аппетит пропал. Он допил вино одним глотком. Анжу, на которого он старался не смотреть, закурил сигарету. Ноль мыслей, только боль. Жизнь дерьмо, Антуан, ты прав. Жизнь дерьмо, а я ебучий педик. Он опустил ложку в тарелку, чтобы что-то сделать. — Как звали твою мать? — вдруг спросил Анжу. Если он полезет на потолок или встанет из-за стола и отправится в Анжер, не удивляйся. От него можно ожидать чего угодно. — Анна, — ответил он. — Я имел в виду: как ее настоящее имя? Он не очищал себя от горечи и не стал ничего скрывать. — Самия, — сказал он. — Как называлась ее религия? — Сунна. Но она вряд ли была верующей. — Как ты. Он поднял глаза. — Чего вы от меня хотите, монсеньор? Очень тихо: — Я не могу получить то, что хочу. Но можешь просто поговорить со мной? От избытка опустошенности он кивнул. — Ты умеешь ездить верхом? — Нет. У меня никогда не было такого дорогого животного. — Тебе стоит научиться. Скоро начнется сезон охоты. Я распоряжусь, чтобы тебе предоставили тренера, и подберу подходящую лошадь из королевских конюшен. Он снова кивнул. Суп вкусный. Но я никогда больше не хочу обедать с Анжу. Хотя ко всему привыкаешь. На экране вспыхнули две прекрасные фигуры в собственном звездном свете. Наваррский в ослепляющем белом и принцесса Маргарита в непроглядном черном, возможно, подражая матери. Они стояли на площади перед собором Парижской Богоматери. В них тыкали фотовспышками и микрофонами. Наваррский что-то ответил корреспонденту и рассмеялся. Шико не мог не улыбнуться в ответ; просто невозможно было удержаться. Заглянул лакей, и принц сделал знак убрать тарелки с супом. Появилось горячее блюдо: мясо с оранжевым пюре (тыквой?), от которого пахло можжевельником. На тарелке была груша, запеченная в вине. Он не узнал аромата мяса. Возможно, это была оленина, которую он никогда не пробовал. Мясо королевского животного, самое дорогое. Он снова посмотрел на телевизионного Наварру. Глядя на него, хочется жрать и трахаться. Глядя на Анжу, мне хочется повеситься. Он хочет меня. Он, возможно, влюблен в меня, потому что я черный, а это его фетиш. Какого хрена?.. — Я сказал, что Шарль был моим другом, когда я был ребенком. Но были несколько недель, когда моим лучшим другом был принц Беарнский. Анжу заговорил из облака сигаретного дыма, как будто рассказывал историю в радиоспектакле. — О, — сказал Шико и рассердился. К чему это? Он отрезал кусок мяса и положил в рот. Анжу как будто нарочно у меня на нервах играет. — Его отец, Антуан Бурбон, стал служить моей матери. И моя мать настояла, чтобы он привез сына в Париж. Мы учились вместе. Он, Шарль и я. Кажется, он к чему-то клонит. — Однажды Анрио пришел ко мне и сказал, что он уже целовал девочек, а теперь хочет поцеловать мальчика. Ему было интересно. Так что ответ на твой вопрос: да, мальчики ему тоже нравятся. Но в Париже об этом знаю только я. — Ясно. — Он отрезал еще кусок. Есть не хотелось, но он ел из соучастия с голодным собой, каким он был десять лет назад. Анжу прожег его взглядом, словно они оголтело спорили. — Девочка, которую он поцеловал, была моей сестрой Елизаветой. Он смог очаровать ее, хотя она была на семь лет старше его. Позже она стала женой дона Филиппа. — Он съел кусок мяса и отодвинул тарелку. Человеческого аппетита не хватило надолго. Он покрутил в пальцах сигарету. — После нашего поцелуя мы стали очень близки. Анрио уговорил меня залезть в фонтан во дворе. Я выбрался оттуда мокрым и грязным, а я никогда не был мокрым и грязным. Это было… Ужасно и восхитительно. Я не то чтобы влюбился в него, конечно. Мы были детьми. Но я был очарован. Он казался мне таким смелым, словно рыцарь старых времен. Потом мы залезли на яблоню, и я упал. Я подвернул лодыжку и оказался в постели, с которой не мог встать почти неделю. Шико начал догадываться, к чему ведет Анжу. — И принц Беарнский не пришел к вам. — За это время его заинтересовал Шарль, потому что у него были необычные интересы. Он вырезал по дереву, работал по металлу и увлекался охотой старых времен. Они завели собственных соколов, хотя Шарль жаловался, что Анрио не способен приучить птицу. Он слишком безалаберный. Анрио уговорил его забраться в спальню Марии Стюарт, королевы Шотландии, невесты нашего старшего брата Франциска. Они хотели заглянуть ей под юбку. Они выползли из-под кровати с криками, и бедняжка упала в обморок. В Шико заплескал смех. Это был такой восхитительный детский идиотизм, что он не мог не прийти в восторг. Улыбка Анжу странноватая. — Шарль побежал за помощью. Когда он вернулся со слугами, Анрио сидел на постели рядом с Марией, держа ее за руку. Она смотрела на него… — Он помедлил. — После Шарль сказал: «Как корова». Он пришел в ярость из-за того, что кто-то забрал у него Анрио, и он пытался избить Марию, потому что… — Он нервно рассмеялся. — Это Шарль. И я все еще не думаю, что он был в чем-то виноват. Анрио был виноват. Он не должен был делать… — Он потряс головой. — Что он делает с людьми. Это несправедливо! И Шарль все еще любит его! И Франк! Даже Марго, хотя он ее бесит! В братском бешенстве он всплеснул руками и резко раздавил сигарету в хрустале. — А когда мы все перессорились из-за него, он сбежал на Северный полюс с сыном дворцового охранника. Он всегда был демократичен в своих предпочтениях. Помните, месье: кто любит всех, тот никого не любит. Шико откусил последний кусок мяса и поднял голову. — Зачем вы мне это рассказали? Я говорил с ним несколько минут. Анжу… Ух, какой жар во взоре. — Я выполнил вашу просьбу. Порыв, нажим, усилие. Ё-мое, я не понимаю его и не пойму. — Какую просьбу? — Вы хотели встретиться с ним. Шико так прямо сидел, изображая ничего, что у него заныли предплечья. Иди ты нахуй, подумал он. Следующая мысль: ты серьезно? Изнутри обожгло: Анри, не надо. Не делай этого. Ты же любишь меня, верно? Анжу долбанул его улыбкой, в которой было что-то. — Король Наваррский будет ждать вас завтра, месье.

КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ