Богоматерь цветов

Шут — дар. Король — судьба.

Михаил Горшенёв

— Йее! — воскликнул Наваррский. — Второй буйвол, носорог и гепард, и все это за час! Кто красавчик? — Йее, — кисло ответил Шико. Он убил зебру, а остальное время провел, убегая от носорога. Игра оказалась еще менее интересной, чем с Антуаном. Его развлекали лишь косые взгляды на сверкающие рядом золотые мускулы; ему страшно хотелось прикоснуться к голому плечу Наварры, проверяя его твердость. Он поерзал на диване, ища удобную позу внутри шкуры. Скука делала его беспокойным. Агриппа сидел в кресле с бумажной книгой и стоическим выражением лица; тяжелый браслет ярко вспыхивал на узловатом запястье, когда он переворачивал страницы или брал бутылку пива со стола. Он, должно быть, привык ждать, пока король развлекается. Анжу не заставлял нас ждать, в этом есть определенное проявление уважения. Хотя месье д’Обинье мог бы отпроситься. Значит, он не хочет оставлять меня наедине с королем. Что, по его мнению, я сделаю? Попытаюсь изнасиловать его? Или, что еще хуже, обращу в католичество? — Продолжим, — объявил Наваррский, улыбнувшись ему. Мягкая гримаса в густой каштановой оправе. Мило, но Шико даже не пытался изобразить энтузиазм. С Анжу интересно, подумал он. Я ошибался насчет этого парня? И все хорошее в нем на поверхности? Кожа, попка, улыбка, будоражащая среднее между теплом и желанием нагнуть его? Будем снисходительны: у геймеров свое представление о хорошем времяпровождении. Он запил вздох пивом и поехал дальше по саванне на внедорожнике. Какая-то мелочь брызнула из-под колес. Обернулся он на шум у двери. За бронзовой головой юного пажа (зовут Ортон, а я до сих пор не знаю, как зовут моего белобрысого, но помню, что он тоже гугенот) обнаружилось зрелище симпатичнее даже Наваррского, если такое можно себе представить. — Сир, к вам принцесса Екатерина, — сказал паж. Сестре Наваррского, должно быть, двенадцать, и они не так уж похожи: кожа светлее, русые волосы Жанны д’Альбре. Черты лица фамильные, с теми же скалистыми выступами носа и скул, а улыбчивость размешана в многогранной девчачьей гримасе, свойственной подростковому возрасту, когда она уже познала весь мир и смотрит на тебя свысока, но любой смазливый тупица может заставить ее месяцами рыдать, отказываясь от обеда. У ног принцессы вьется белый комочек милоты — собака породы корги, тявкающая с порога, словно возвещая о появлении хозяйки. Шико и Агриппа встали и поклонились. Наваррский нехотя сполз с дивана, отрываясь от беготни за анимированной зеброй. Она сделала церемонный реверанс, немного неловкий, как мог оценить Шико, уже насмотревшийся на грацию придворных дам. — Катрин, — приветливо, но не без некоторого нетерпения произнес Наварра. — Мы играем. — Вы, ваше величество, — сказала она из своей позы, — всегда играете. — И не всегда, — запротестовал он. — Но вы каждый раз приходите не вовремя. — Когда же мне придти? Он покосился на экран: — Через час? Или лучше к ужину. Если я не уеду. — Так вы уедете или нет? — Я еще не знаю. — Задумчиво (Шико показалось, что он взглянул на него). — Посмотрим, как пойдет. — Что пойдет? — Резковато. Он помотал волосами: — Всё. Ее поза усилилась. — Если вы не можете уделить несколько минут единственной сестре, когда у нее есть к вам важное дело, я удаляюсь. И она повернулась к двери вслед за гордо поднятым носом, явно не собираясь никуда уходить. Наварра закатил глаза. — Какое важное дело у тебя ко мне? Говори быстрее, моя зебра убегает. Она развернулась, вся обратившись в упрек. — Ты как всегда невнимателен ко мне. — Никогда не говори «никогда» и «всегда», — усмехнулся он. — Почему я невнимателен? — Ты даже не заметил мою новую собачку! — Я заметил, — он плюхнулся на пол, резво и энергично скрестив ноги, и попытался сгрести корги, но тот затявкал и убежал, спрятавшись за юбкой принцессы. — Мило! Он новый? Или это она? — Конечно, новый! — возмущенно воскликнула она. — Я еще не выбрала ему имя. Мне сегодня его подарила Марго. — Как любезно с ее стороны. — Точно, — ядовито сказала она. — Я не помню, когда ты мне в последний раз что-нибудь дарил. Он неуютно заерзал на полу. — Ты пришла показать мне собаку? Это твое важное дело? Или ты хочешь, чтобы я помог тебе выбрать ему имя? Она фыркнула: — Спасибо, сир, но мне не нужна ваша помощь в этом. — Почему? — обиделся он. — Я отлично придумываю клички для животных. — Например? Он распределил морщинки на лбу в задумчивом порядке: — Шкет? — Весь Париж будет надо мной смеяться. Мне нужно что-нибудь милое! А не с вашими дворовыми манерами, сир. От которых, к вашему сведению, Марго тоже не в восторге. Умиление заплескалось в Шико, как шипучка. Ему больше нравилась семейная сценка, чем симулятор охоты. — Тогда чего же ты хочешь? — Он вскочил на ноги так же энергично, как и шлепнулся на пол, и потер бок кулаком. Лукаво ухмыльнулся и указал на нее псевдообвинительным пальцем: — А, я знаю. Вы пришли просить денег, ваше высочество! — Мне бы не пришлось просить, если бы у меня было больше, — она вздернула нос. — Марго ездила со мной на примерку платья, которое я хотела одеть на вашу свадьбу. Помнишь, я заказала его, когда мы приехали в Париж? Он кивнул; очевидно, что он ничего не помнил. — Надеть, — пробормотал Шико, вызвав ее выразительный взгляд. — Месье, вы не очень-то вежливы, — сказала ему принцесса. Он покаянно улыбнулся: — Простите, ваше высочество. Я оборонил это невольно. — Надеюсь, в следующий раз вы выроните что-нибудь более ценное, — проговорила она с интонацией, которая в точности копировала сарказм Маргариты. Неудивительно, подумал Шико. Мать умерла, других женщин в семье нет… Он сказал: — Если позволите… Присел на корточки и поманил песика; животные ему обычно симпатизировали (я съел одного из них, чтобы не умереть с голоду). Корги притаранился, перебирая пухлыми лапами, черноглазо посмотрел в его улыбку и позволил себя погладить. Он был не совсем белоснежный, а скорее сливочного, десертного оттенка. Шико задрал бровь: — Сливка? Леденец? Кенди? — Покачал головой, самого себя укоряя: — Извините, сударыня, это для стриптизерши… Простите, что я сказал «стриптизерша». И опять сказал… — Что такое стриптизерша? — спросила принцесса. Шико сконфуженно приоткрыл рот. — Снежок, — сказал Агриппа, приближаясь к ним. — Нет, он не белый, смотри, — Наварра сел рядом с Шико, одарив извилистой улыбкой (Шико готов был поклясться, что в ней был флирт). — Леденец — это круто. А, Катрин? — Пожалуй, — согласилась она, подобрала юбку и села рядом с ними на полу. Они тормошили собачку под добродушное тявканье, Шико наполнялся шипучей сладостью. Он давно не испытывал ничего подобного, в мире были острые углы, которые он пытался обогнуть, а иногда и налететь на них, и больше ничего не было. Может, собаку купить? Принцесса сказала ему: — Сударь, вы прощены. Как вас зовут? Наваррский вмешался и ответил, а затем, нетерпеливо: — Так сколько, сестра? — Не так уж много, — в голосе прорезался медовый оттенок. — Я хочу новое платье, потому что Марго говорит, что цвет слоновой кости делает мою кожу желтой. А еще я хотела одеть… — Быстрый взгляд на Шико. — Надеть мамины украшения, и не волнуйтесь, сир, я их надену, хотя Марго говорит, что они выглядят старомодно. Красивые, но тяжеловаты. Она выбрала ожерелье с жемчугом и опалами, которое, по ее словам, больше подходит не только моему цветотипу… Наварра взвыл в потолок: — Катрин, сколько тебе нужно? У меня останется что-нибудь на жизнь с моей молодой женой, если я удовлетворю все твои капризы? — Что-нибудь останется, — небрежно ответила она. — Поскольку на подарок твоей молодой жене ты тоже не разорился. Возмущенно и пристыжено: — Что не так с моим подарком? — Анри, это ручка! — Марго писательница, ей это подойдет. Я же сначала думал, — он постучал пальцем себе по виску. — Я даже подобрал к ней красивый бювар. И она ужасно дорого стоит. Вся в чертовых драгоценных камнях! — Это все равно чертова ручка! — Не говори «чертова»! — Почему тебе можно, а мне нельзя? — Потому что я король! Она сардонически расхохоталась, как взрослая: — Твой учитель логики должен гордиться. Лучше бы ты подарил Маргарите машину. Он махнул рукой: — Банально. И нет… как это называется? Личного подхода. — Она решит, что ты скупой, если не приложишь к подарку чек, — очень разумно сказала принцесса. — Ваша семейная жизнь будет сразу же испорчена! Если бы ты спросил меня раньше, я бы тебе об этом сказала. Но ты думаешь, я еще маленькая. — Ты еще маленькая, — беспомощно огрызнулся он. — Так что же, по-твоему, мне ей подарить? — Не знаю, — она ​​притянула собаку к себе и начала тискать. — Леденчик, что, по-твоему, должен подарить мой бестолковый брат своей невесте? Корги громко чихнул, вырвался из ее рук и перевернулся на бок. И еще перевернулся. Шико выплыл из моря газировки. — Вертолет, — сказал он. И в ответ на их одинаковые гримасы: — У короля Карла и королевы-матери есть личный вертолет, больше ни у кого нет. Дорогой и необычный подарок. И полезный. А вдруг она однажды захочет сбежать из дворца? — Он смутился: — Извините, я не знаю, что дарят королевским особам… — Сир, это отличная идея! — Принцесса одобрительно кивнула: — Месье дает вам хорошие советы, слушайте его почаще. Агриппа издал невнятный, недовольный звук и повел плечами, как тяжелоатлет. У меня новый дружочек, подумал Шико. У меня просто талант заводить друзей. Конечно, даже крохи королевского внимания стоят дорого, а я что-то сжевал из россыпи… Наваррский потер босую ногу, тембр жалобный: — Проблема с вертолетом в том, что он стоит… как вертолет. — Ваша ошибка обойдется дороже, — мрачно предсказала эта пророчица. Пошарила взглядом по Шико: — Сударь, скажите ему. Он пережевал свою улыбку и смущение: — Сир, ваша сестра, вероятно, права. Она просияла. Наваррский хлопнул себя по колену и вскочил: — Хорошо, я куплю ей вертолет! Все довольны? Отлично! Теперь я хочу убить зебру. Одними губами она проговорила: — Мальчишки. — Сделала реверанс, забрала собачку и ушла. — Вы собираетесь купить вертолет? — спросил Агриппа. В руках Беарнца уже вырос джойстик. — Нет, — вздохнул с небольшим ворчанием. — Да, придется. Иначе Марго действительно решит, что я скупой. Женщины в Париже меркантильны. — Католички любят только за подарки, — сказал Агриппа. — Простите, сир, но мадам де Сов — тому пример. Дело не столько в жадности, тщеславии и легкомыслии, свойственных слабому полу, сколько в коварстве. Известно, что чем больше тратишь, тем труднее тебе с этим расстаться. Так они привязывают к себе мужчин. — Тогда я никогда с ней не расстанусь, — Наваррский скривился. — Я уже столько на нее потратил… И даже еще не был за это вознагражден! — Вот почему я лично имею дело только с честными протестантками, — заключил д’Обинье. — Что не только морально, но и гораздо экономнее. — Как хорошо, что в вашей пещере все по-другому, — пробормотал Шико. Наваррский насупился: — В моей пещере? — То пространство, откуда вы прибыли, — пояснил Шико. — Там шастают туда-сюда дремучие стереотипы. — Месье, что вы себе позволяете? — зарычал Агриппа. Стоп. Отмотай назад. Я однажды самого себя выпотрошу, да? Шико развел руками, уронил руки: — Люди везде одинаковы. Мужчины и женщины. Агриппа сказал, как будто только мыслил это про себя, но вышло вслух: — А мужчины в Париже не следят за языком. Шико скользнул зубами по нижней губе. Досчитай до десяти и не вызывай его на дуэль, это невежливо делать в присутствии короля. Полюбуйся в последний раз на южного мальчика в круге света. Подрочи на него как-нибудь. Наваррский цапнул воздух рукой, останавливая движение, которое д’Обинье еще не сделал, но собирался. — Он прав, Тео. Не галантно с нашей стороны оскорблять дам. Пока мы играем, найди подходящий вертолет и покажи мне. Хотя я в этом не разбираюсь… Просто сделай покупку от нашего имени. — Но я тоже в этом не разбираюсь, — запротестовал он. — Я думаю, главное, чтобы он летал, — сказано со всей серьезностью. — И выглядел не стремно. — Сир, — Агриппа обжег Шико почти ненавистью. — Это будет стоить очень дорого. Пожатие плечами. — Я женюсь на Жемчужине Франции, верно? Разрули все сегодня, а то свадьба уже в понедельник. А завтра можно будет сделать пробный полет. — Вдруг растрескался в прекрасной улыбке. — Топчик будет, а? Ей понравится. Через некоторое время д’Обинье за столом с планшетом, физиономия каменная; массивные пальцы мелькают; ищет что-то в сети или с кем-то переписывается. Шико с Наваррским рыхлят колесами анимированную саванну. Шико в состоянии удивления. Может, мальчику-королю одиноко? Или ему просто не с кем играть? Пять минут молчания, звукопад из динамиков, и в дверном проеме снова застывает уважительная пауза. — Сир, вашей аудиенции просит принц Конде. Наваррский выругался себе под нос. — Они что, сговорились против меня? — И выпел страннейшее шепотом, глядя на него: — Ты приносишь несчастье? Он изумился, и расстроился, и только вытянул из себя: — Нет. Хотя я не знаю… Мальчик-король верит в магию? Он казался мне разумным… Я казался себе разумным. — Это невозможно, сир. Ничто не может повлиять на реальный мир, кроме реальных событий. Наваррский поворошил морщинки на лбу. — Ты говоришь так, словно не веришь в небо и ад. Шико оглядел его щеку, ухо, волосы. Все такое славное… И оно сейчас замечательно пролетит мимо. — Я не верю в них. «Ты что, спятил?» — сказал его взгляд. Поднял брови: — Я никогда не встречал безбожников. Каково это? Шико подумал. — Мир пустой и жестокий. Я стараюсь это принять. — Тебе бывает одиноко? Если мир пустой. Никто не спрашивал меня об этом. Никто не интересуется другими в достаточной степени, чтобы об этом спрашивать. В груди затренькала какая-то струнка. Он приоткрыл мне дверь к себе. — Такое случается. — Наш пастор не позволил бы мне принять тебя, если бы знал, что ты безбожник, — сказал он заговорщическим тоном. — Может, мне не стоит с тобой разговаривать, чтобы ты меня не развратил. — Может, — согласился Шико. Губы Наварры сжались, почти слившись с лицом. Внезапно он ухмыльнулся, уронил голову набок и прошептал ему на ухо: — Разврати меня по-другому. Он почти испугался: — А? — У тебя классная задница. Продолжая ухмыляться, оставил его разбираться с собственным дыханием, переместился в кресло и принял позу, подобающую его сану. Вошел Конде в черном мундире. Лицом он похож на Наварру, всем остальным — на всех остальных радикальных протестантов, которых встречал Шико. Гордая непреклонность в сочетании с фанатизмом. Реальность не имеет для них значения. Они отказываются признавать вред, который они причинили нам, для них существует только тот вред, который мы причинили им. Они не хотят заключать с нами мир, они хотят нас убить. И поскольку они тоже французы, они готовы сражаться до последнего француза. Существование этих людей оправдывает идею фламандского похода Колиньи — нам нужен общий враг, дон Филипп. Который раздавит нас в лепешку. У нас есть два варианта — плохой и очень плохой. Еще король Наваррский сделал мне самый грубый комплимент, который я получал в своей жизни. Он флиртует со мной, это точно… Не обольщайся, мой друг Шико. Он намекнул, что мадам де Сов еще не ложилась с ним в постель. Дразнить его и не позволять ему, для дамы из «летучего отряда» королевы-матери, как называют этих соблазнительниц, кажется умной тактикой. В его возрасте, с его южной кровью, у него просто спермотоксикоз, вот и весь ответ. — Кузен, — Конде не сражался со своим акцентом; держался он с военной, статичной выправкой. — Надеюсь, я нашел вас в добром здравии. Наваррский любезно кивнул: — Чем я обязан вашему визиту? — До меня дошли слухи… — Он посмотрел на него неопределенным взглядом, в котором читалось неопределенное обвинение. — Я не мог в это поверить, но счел своим долгом лично убедиться. Кажется, это не сплетни… — Он уперся глазами в область шеи Наваррского, и обвинение перестало быть смутным: — У вас на груди крест. Наваррский в замешательстве нахмурился и покрутил в пальцах одну из безделушек на золотой цепочке. Рассмеялся: — А, это? Не волнуйтесь, это всего лишь… как это называется? Подвеска. — В самом деле? — Принц не особенно вежливо прищурился на него. Наваррский снова рассмеялся. Смех получился через чур легковесный. — Вы будто меня в чем-то подозреваете? — Прошу прощения у вашего величества, но некоторые вещи позволяют предполагать худшее, — упрямо сказал Конде. — Я имею в виду… — Он отмерил вдохом неприятную паузу. — Некоторые вольности. Наваррский с улыбкой задрал бровь: — Разве меня видели на мессе? Тот проигнорировал его легкость и миролюбивость: — Вы посещаете ночные клубы. Вы же знаете, что это не одобряется. Танцы, вечеринки, ненужная роскошь. Божечки, он отчитывает его на правах старшего родственника. За поведение и внешний вид — как школьника. Он ожидал, что любезность Наварры хотя бы на миг расколет гнев. Тот улыбнулся шире, приятнее, очаровательнее: — Мой дорогой кузен, когда вы в Париже, вы должны вести себя как парижанин. Что касается украшений, как видите, некоторые протестанты тоже их носят. Он кивнул на Агриппу. Тот поклонился Конде и без видимых затемнений промолвил: — Ваше высочество, неужели ношение украшений может поставить под сомнение мою преданность нашему делу? Конде сжал губы; сквозь явное недовольство: — Сударь, вы вряд ли можете служить образцом для подражания. Вы посещаете собрания католических теологов. Вы встречались с поэтом Ронсаром. Агриппа по-прежнему сух и нейтрален: — Как мы сможем иначе убедить католиков в их заблуждениях, если не будем вести с ними дебаты? Что касается Ронсара, речь шла исключительно о римской литературе. — Это очень близко к братанию с врагом! — С врагом? — Агриппа проволок свое крупное тело немного вперед. — Разве мы не заключаем мир? Я не думаю, что минимальное проявление дружелюбия может быть каким-либо образом предосудительным. Наваррский вздернул руку, упаковав в один жест внушительность и недовольство: — Французский государь принимает нас со всем радушием в своем доме. Он отдает мне в жены свою сестру. И мы все его подданные. Я не желаю больше слышать о врагах. — Тем более, что мы станем союзниками католической армии в походе, — добавил д’Обинье. Кажется, я понял, что он делает в королевских покоях. Он более вменяем, чем остальные. Лицо Конде скривилось в подобии согласия. — Что ж, все благополучно разрешилось, — Наваррский встал, давая понять, что аудиенция окончена. — Если только у вас нет ко мне других дел? Надеюсь, что нет, потому что у меня были планы на вечер. — Могу я узнать, какие? — спросил Конде. Изображая некоторую приветливость: — Возможно, я присоединюсь к вам. — О, я собираюсь шататься по городу, — солнечно провозгласил он. — Эксплуатировать свою сексуальность и повышать мою популярность. Конде приоткрыл рот. Закрыл рот. Шико усмехнулся. — Не думаю, что вы захотите присоединиться, — продолжил Наваррский с добродушием корги, которого он недавно тискал: — У вас завтра бракосочетание с мадемуазель де Клев. — Вы тоже скоро женитесь, — промямлил Конде. — Не раньше понедельника. — Он наконец выплеснул часть негодования: — У меня много энергии, мне на все хватит. И если ты продолжишь ебать мне мозги, я не приду на твою свадьбу. Будет скандал, да? Глаза затянуло темное марево, и вероятно, Конде вспомнил, что перед ним король, отступив на полшага. Вздохнул и потер лоб тылом ладони. — Анри, я забочусь о тебе, — едва слышно прошептал он. — И о наших людях. Они волнуются. — Не о чем беспокоиться, — так же тихо ответил Наваррский. — Все в порядке. И вскоре мы отправимся на войну, как все вы и хотите. Тот возвел тревожный взгляд: — А ты? Он пожал плечами: — Я ваш король. — Это да или нет? — Я сказал, что сказал. Конде снова вздохнул и провез глазами по Шико. Возможно, искал, к чему бы придраться. Шико прилил поклоном к полу, чтобы его не провоцировать. — Месье из свиты герцога Анжуйского, — Наваррский едва скрывал раздражение. — У вас все, кузен? Принц с осуждением покачал головой, осыпался черным лепестком и исчез. Наваррский рухнул в кресло и издал что-то вроде фырканья разъяренной собаки. Агриппа внезапно присел перед ним на корточки (чтобы не подавлять его ростом?). — Invidet et zelotypus est quia homines te amant, domine. , — сказал он на латинском. Наваррский покачал головой: — Non, simplicius est. Coronam meam vult. — Он похлопал д’Обинье по плечу. — Я хочу покурить. — Со взглядом на Шико: — Вы останетесь, месье? После того, как он сделал мне склизкий комплимент? Без сомнения. К травке я отношусь нормально. На войне многие вещи были бы невыносимыми, если иногда не отсекать себя от реальности, какой я ни любитель смотреть на солнце и смерть в упор. И потом, это не героин и не кокс. Ты не захлебнешься рвотой от старой доброй Мэри Джейн. По крайней мере, мне это не грозит; я скорее сопьюсь до смерти. Ну, я думаю, что тут у них, бонг? Нет, д’Обинье набивает стеклянную трубочку, поджигает, делает первую тягу. Передает Наварре. Тот вдыхает и передает мне. Мы сидим на полу, куда нас утащил наследник династии Капетингов. Я вытянул ноги, на конце которых полярными льдами блестят ботинки. Вообще-то, меня Шомберг одел, сам бы я не смог получиться таким гладким. Даже Можирон заглянул, сказал: «Ебабельно» и что-то про прическу, я уже забыл. Пахнет густо, это явно первоклассный стафф. Мне очень быстро становится очень хорошо. Лицо тянется к улыбке. И тянется, и тянется. Наварра смотрит на д’Обинье с сиянием в миллион вольт: — Старая бэха или «Жигуль»? Тот откидывается назад, падая в тень, скрывающую пол-лица (комната постепенно наполняется сумеречной охрой и патокой); медленно отвечает: — «Жигули». — Почему? — У моего отца была такая. Я сентиментален. Плюс наше славное прошлое. — Я бы взял BMW. — Наварра проволок руку сквозь свет, расплескавшийся среди белых прожилок мрамора на полу, и повторил. И повторил. — В чем ваш аргумент, сир? — Польза. Сделаешь тюнинг, и она еще погоняет. «Жигуль» на наших дорогах рассыплется. Дед коллекционировал старинные автомобили, которые на ладан дышали. Я считал это глупостью. Какой в ​​них смысл, если ими только в гараже любоваться? — А как же славное прошлое? — усмехнулся д’Обинье. Наварра снова проволок руку сквозь свечение (бессмысленно или осмысленно?). — Я не сентиментален. Мне поначалу почудилось, что мне это… чудится. Но он обернулся на меня: — Это игра, которая, в отличие от видеоигр, нравится Тео. — Я ее придумал, — не без гордости сказал тот. — Да, — Наварра кивнул. — Мы называем ее «Лучшее из зол». Тебе предлагают два плохих варианта, ты должен выбрать и объяснить, почему. Я кивнул. — Очень подходит для ситуации в нашей стране. К счастью, они меня не услышали. Теперь был черед д’Обинье, он сказал королю: — Помните миф о царе Эдипе? Вы захватили власть, убили своего отца и переспали с матерью. Боги собираются покарать вас. Что вы выбираете потерять — глаза или пенис? — Зачем вообще жить без члена? Глаза, конечно! — Он, видно, счел, что это очень смешно; захохотал, зафыркал, затряс головой и кулаком смахнул слезинку с уголка глаза. Я, видно, тоже счел, что это смешно, и проделал все то же самое. Д’Обинье чисто символически нахмурился: — Прискорбно, сир, что у вас такие приоритеты. — Вдруг загоготал во весь голос: — Страстная пятница, и правда, зачем жить без члена и мудей? Ты же не мужик. — Не мужик, — согласился Наваррский. — Не мужик, — согласился я, хотя на самом деле не был согласен, но мой язык (или мой пещерный инстинкт?) решил иначе. Трубочка кочует по кругу. Беру теплое стекло, влажное от чужих губ, и всасываю бледный дым. Дыхание задержано, нёбо напряжено, через несколько секунд на пояснице проступает пот. Ух ты, всего вторая тяга — и как пинок внутри черепа. Наш смех нарастал, как будто мы были кончеными обдолбосами. Впервые за долгое время мне не хотелось докапываться до вселенной, будущего и всего этого дерьма. Если раскумариться, тебя в принципе все перестает интересовать, такие благословенные моменты случаются со мной, только когда я чихаю и ссу. Даже когда я сру, какая-то вопрошающая хрень бродит в башке. Иногда я ненавижу свой мозг и мечтаю быть тупым. Пришел мой черед, и я что-то придумал для короля, сперев идею из старой притчи, которую рассказывал священник в нашем городке; тот самый, кого повесили за кишки парни в черном — один из них сейчас накуривает меня. Паж поставил на пол блюдо пирожных со свежими ягодами. Затем появилась жареная курица в гигантской картонной упаковке из закусочной. Вероятно, Наварра простонародно лопает уличный джанк-фуд. Меня не пробивает на жор, а они заедали мильфей с малиной масляно блестящими куриными крыльями, запивая все это каким-то темным газированным напитком, который, судя по виду, мог разъесть железо. Наварра лег на полу. Я бы сел, скрестив ноги, но делать это в моих элегантных брюках было неудобно. Я перебрался с бока на спину. В левом глазу перекатилось золотое плечо. Остатки здравого смысла остановили мою руку, и я не стал его трогать. Д’Обинье встал и, смеясь, двинулся по комнате, без какой-либо цели. — Повышаем ставки, — огласил он, вернувшись. Пощелкал татуированными пальцами и добавил персонально для меня: — Спрашиваем что-то серьезнее. Давайте я начну. Наварра опять набил рот, и отвечать пришлось мне. Каким-то удивительным образом мой мозг пропустил его вопрос и мой ответ, а язык — ничего, догнал. Наварра пальцем постучал по грудине, между звенящих цепей, и стал что-то говорить ему. Я решил поесть; травка выманила вкус из пирожного, и во рту стало очень малиново, а потом очень шоколадно и ванильно. Не сразу я обратил внимание, что они смотрят на меня, ожидая задачки (а я слушал, как на языке шатаются вкусы). — Окей, — Шико сел, вытянув ноги. — Представьте себе, месье д’Обинье, что у вас есть могущественный враг, который может испортить вам жизнь или даже убить вас. В одиночку вам с ним не справиться. Вы можете обратиться к священнику… Прошу прощения, вы называете своих жрецов пасторами. Вы можете обратиться к пастору, пусть это будет святой человек, к которому, как говорится, Бог прислушивается. Он может молиться и просить у Бога милости для вас. Вы можете обратиться к своему королю. Скажем, — он мельком взглянул на Беарнца, — он добрый король, а не жестокий тиран. Он может спрятать вас под плащом своей власти. И вы можете обратиться к наемнику. Скажем, он искусный убийца, который будет прикрывать вашу спину и охранять ваш покой днем ​​и ночью. Кого вы попросите о помощи? Наварра тоже сел. — Ха, — протянул он заинтриговано; дымные глаза заблестели, как галька. — Кажется, это скорее притча, а не обычный вопрос. И нас ждет моралите. Тео, отвечай! Д’Обинье откочевал в сторону, оглядел зеркало на стене и, видно, что-то кувыркнулось в его голове — он стал говорить со своим отражением. — Похоже, месье Шико не понял смысла игры. В ней нужно предлагать только плохие варианты. А в его вопросе или притче, как вы говорите, сир, все варианты хороши. Пастор попросит помощи у небес для меня, и я спасен. Наемник убьет моего врага, и я спасен. Но, конечно, я бы обратился к своему королю. Я его знаю. Он никогда не отвернется от меня. Следовательно, я снова спасен. Если только в словах месье нет подвоха. Но это означало бы, что он не верит в Бога, не доверяет авторитету и боится силы. Шико помял колено, на котором затрещала плотная ткань брюк. Его накрыло. Перед ним маячил золотой пейзаж Наваррского; плечи, руки не шевелились. Он такой сладкий… Я даже есть ничего не хочу в его светлейшем присутствии, только его… Это называется каннибализмом, но это не то, что я имею в виду, если вы понимаете, о чем я. Он первый парень, которого я хочу именно трахнуть, без дополнительных наслоений. Анжу… Честно говоря, я даже не особо хочу его трахать. Если он не рассыплется, как «Жигуль» на наших дорогах, уже будет хорошо. Никакого торжества плоти. Он почти бесплотен. Он почти сломан. Он настолько сломан, что сам пихнул меня к Наварре, к его волосне, к его золотым контурам, а потом будет страдать, идиот. А этот… Этот, этот, этот. Травка затуманивала смыслы, но он знал, что в этот раз он… Он, он… Он поднял голову. — Это так верно, месье, что я благодарен вам. Говорят, поэтам что-то открыто, инстинктивно, на ощупь, в темноте… Вам даже не нужно быть для этого умным, к мозгам это не имеет отношения. Не думаю, что у вас их очень много. Извините, я хамло. Но то, что вы сказали, это так просто и верно. Очень близко к правде. К правде, а не к истине. Мне плевать на истины, это в любом случае выдуманные конструкты, наивный идеализм для простаков, призванный дать им иллюзию порядка в хаосе, но нет ничего, кроме хаоса. А вот правда… Правда, она, понимаете… — Снова помял колено, рука переползла, и он помял шею. — Моя дурацкая жизнь проходит в ее неустанных поисках. То здесь ищу, то там… Я ни во что не верю, а теперь я ни в кого не верю. Верю, что дважды два четыре, а дважды четыре восемь. Это довольно изматывающе… еее… Давно не курил, да. Это заметно. — Кого-то накрыло, — заулыбался Наваррский. — Человечество очень легко сделать счастливым. Нужно остановить войну и всех накурить. — Помахал веером ладони перед его лицом. — Скажи нам ответ. — Ответ. — Он потер затылок, в котором клубилось. — Все варианты плохи, господа. Священник? Вы знаете много войн или даже простых дуэлей, которые были выиграны благодаря молитвам? Наемника уже мог перекупить ваш враг, и он нанесет вам удар в спину, которую поклялся охранять. А король… — Вы сказали, что не верите ни в кого, — перебил д’Обинье. — Это должно быть мучительно. Полный отказ от абсолютов страшен, и я вам сочувствую. Вы живете в голой пустыне реальности. Но я верю в своего короля, и вы не можете отрицать… — А-а-а, — покачал он головой. — В этом-то и загвоздка, месье. Я не отрицаю феномен веры, и отрицать существование житейского доверия было бы просто глупо. Иногда оно необходимо. На войне, например. Мы все это знаем. И все же вы совершаете ошибку. Д’Обинье тяжело опустился на пол, посверлил его глазами. — В чем она заключается? Шико выдохнул, очень громко. — В вашей оценке власти. Она не незыблема. Вы можете доверять своему господину, вы можете любить его, и вы связаны своей клятвой быть ему верным. Но я думаю, не стоит говорить: «Король бы никогда». Наваррский наклонился к д’Обинье, что-то прошептал ему на ухо и поднялся рывком. Протянул руку Шико: — Пойдем. Он качко встал, держась за его ладонь. Губы почему-то принялись ощупывать зубы. Король не отпускал его пальцев; ладонь была небольшой, твердой и немного влажной. Пока шли, разгребая ногами тени на полу, он все думал: я не могу прикоснуться к нему, но он может прикоснуться ко мне. После тумана накрыло блистающей пеленой ясности, и он не удивился, очутившись в королевской спальне. Руку высвободили. Он заозирался. Большая кровать, большие шкафы. Стены светлые в золотых зализах. Из огромного окна ластится вечерний свет, озолотивший Наваррского с ног до головы. Он подошел ближе, вызвав во рту Шико кипение варева из слов и звуков, но он ничего не мог сказать. А если это не то? И король сейчас скажет: — Ну чё, рассказывай, чё ты там вечно ищешь? Ухмылка обвалилась на него снежнолавинно. — Снимай одежду, — сказал король.