Богоматерь цветов

Иногда секс может преодолеть преграды, перед которыми не срабатывают другие формы общения.

Питер Гэбриел

Я скинул старую кожу, Бросил привычки. Это новый кайф, В который я ныряю танцевать, В который мы ныряем танцевать. Ну давай, покажи мне себя, А я покажу себя тебе. Покажи мне, я покажу тебе. Да-да-да-да, ты, только ты.

Шико шагнул к нему, положил руку на затылок, обнял другой рукой за плечо и сосредоточенно сгорбился. Плечи Наваррского напряглись и приподнялись, скрюченные пальцы впились в предплечья: давай. Да, подумал он и потянулся к его губам полуоткрытым ртом. Сердце кувыркнулось в горле. Он стиснул глаза и прижался ближе, проникая внутрь языком. Под исподом век размазались вспышки. Языки скользнули друг по другу, и тело блаженно задрожало — губы, пальцы, колени. Он ахнул и отстранился. Так сильно сглотнул, что кадык неприятно дернуло. Тяжело дыша, просеменил пальцами по его волосам, переместил другую руку к челюсти. Прижался ближе, грудью и бедрами. С тихим выдохом провел губами по его губам. И… Звуки ворвались в прерывистый шум дыхания, как будто стены вокруг них рухнули. Он подумал, что внешний мир ввалился к ним, топоча ножищами. Нет. Это был смех короля. — Ты так сильно этого хотел. — Наваррский откинул голову назад. — Да, я знаю. Я такой чертовски сексуальный. Шико повернул подбородок в сторону, чтобы, в своем изумлении, его рассмотреть; плечи и грудь все еще терлись о чужое тепло. — Людям нравится меня целовать. — Наваррский опустил руки с его плеч. — Мне это говорили сто раз. Какие у меня мягкие губы и все такое. Я видел, как ты на меня смотришь, и решил не отказываться. Шико отступил на шаг. После того, как он убедил себя, что он нравится, что он желанен, королевская особа снова щелкнула его по носу. Ну уж нет. Он не сдастся, даже если доиграется до эшафота. — Вы ответили на мой поцелуй, — сказал он, нащупав дар речи. — С языком. Многовато для простой любезности. Надменный излом брови. — Ты думаешь, я должен тебе объяснить? Искорки гнева обуглили кончики нервов. — Кровь Христова, вы флиртовали со мной. Я знаю! Потому что я знаю… Вас интересуют не только… Он заплутал в праведном негодовании; язык зацепился за зубы. Он не смог выговорить и поставил слишком много пространных многоточий. — Да, я срываю все цветы, — небрежно ответил Наварра. — Но не так быстро и легко, как люди думают. Особенно при королевском дворе. Он выглядит таким высокомерным в золотом свечении за спиной. Куда делся милый плюшевый зверек? Готов поклясться, у его протестантского Бога нет проблем с его сексуальностью. Никаких проблем ни с чем. — Даже жаль. — Наварра провел большим пальцем по уголку его рта, оставив теплую отметину на коже. — Если бы ты сам предложил мне… Я мог бы не только целовать тебя. Соображение доехало до височных долей, изверглось яростной лавой и устроилось в левом полушарии. Он параноик. Как и все в Лувре. — Я попросил принца… — начал Шико и сбился. — Я здесь, потому что… — Потому что я тебе нравлюсь, — фыркнул король. — Как и целой толпе красавиц, которые чуть не прыгали ко мне в постель, как только я приехал в Париж. Я, может, и под кайфом, но я не дурак. Анжу обо мне знает. И он знает, что посылать мне размалеванных пидовок из его свиты бесполезно, девки с членами не в моем вкусе. Теперь он прислал тебя. Передай ему мою благодарность. Он повернулся к двери. Шико схватил его за плечо, пальцы скользнули вниз по скользкому шелку рубашки. Наваррский медленно перевел взгляд на его руку, но он выглядел не разгневанным, а позабавленным. — Храбрый, да? Тебя не пугает топор палача? — Я здесь, потому что хочу, — Шико отпустил его. — Скажу один раз и повторять не буду. Хотите верьте, хотите нет. Они посверлили друг друга глазами. Наварский мотнул головой (волосы подпрыгнули) и сложил руки на груди. — Ладно, у тебя есть яйца. Это больше в моем вкусе. Продолжай. Шико сказал: — Я никогда не буду говорить о вас с герцогом Анжуйским, я обещаю вам это. Но и о нем я тоже не буду говорить. Я не могу быть слугой двух господ. Наваррский склонил набок голову. — А кем ты можешь быть? — Другом. Его зубы поймали свет. — Скажи мне что-нибудь как другу. — Не меняйте акцент. Люди не будут вам доверять. Наварра остро прищурился. — Еще. Да, слишком общее замечание. — Вы ошибаетесь насчет шпиона, — сказал Шико. — Это не я, а близкий вам человек. Вы не так осторожны, как думаете. — Ты знаешь моих близких лучше меня? — Он презрительно скривил губы, и все его предки выстроились у него за плечами. Если присмотреться, можно было увидеть Людовика Святого, вершившего суд под деревом, а затем сжигавшего на костре парижских евреев, чтобы не платить им долги. — И кто это? — Баронесса де Сов. Видимо, она оказалась умнее остальных и не прыгнула сразу в вашу постель. Или остальных подослали, чтобы вызвать ваши подозрения. А после вас покорила Снежная королева, которая до сих пор вам не дает. Умно, верно? Гримаса гневного удивления закрыла лицо. — Вы… Как вы смеете? Вы лжете! — Разве вы не знали? — Трава совсем развязала язык, и Шико решил: к черту. — Королева-мать приказала баронессе соблазнить вас. В награду ее муж получит должность. — Я лично перережу твою глотку, — Наваррский сжал кулаки. — И Анжу тебя не спасет! — Вставайте в очередь за герцогом Майеннским, — усмехнулся Шико. — Пока ждете, наведите справки. Мадам де Сов — штатная шлюха. Советую вам уволить всю вашу службу безопасности. Она даром ест хлеб. В свое время мадам Екатерина провернула этот трюк с вашим отцом, привязав его к французскому двору. Вы могли бы сделать выводы. С Наварры сползла самоуверенная злость, он стал похож на обиженного ребенка. — Но Шарлотта… — пробормотал он. — Наивная? Она даже не знает разницы между католиками и гугенотами. Она спросила меня, почему я не ношу крест. Говорила, как ненавидит своего мужа. Он грубый и жестокий. И что я, ну, что я совсем не такой, и она не хочет, чтобы мы были как все, потому что впервые в ее жизни… — В нем образовалась даже какая-то протечка робости. — И у нее есть смешная собачка. Собачка, божечки. И стразы на розовой сумочке. И хлопанье ресничками: «Милый, почему тучка плачет?». Шико вздохнул: — Я же говорил. Все совсем не так, как вы привыкли думать в вашей пещере. Не все блондинки — дуры из анекдотов. Челюсть Наварры сжалась, и он процедил сквозь зубы: — Откуда вы взяли информацию о Шарлотте? — Так сказал Анжу. У меня нет причин ему не доверять. В голосе недоумение пополам с напряжением: — Ты только что сказал, что не можешь быть слугой двух господ, а теперь выбалтываешь секреты герцога. — Это не его тайна. — Правда? — Он холодно улыбнулся. — И по каким признакам мы это определим? — Повредит ли ему то, что я вам скажу? — И кто это решает? — Я. — Ты два месяца при дворе и так много берешь на себя? Шико пожал плечами. — Как давно вы король? Тоже два месяца. Он надменно расхохотался: — Ты сравниваешь нас? — Почему бы мне не сравнивать нас? Мы сделаны из разного мяса? — Ты разозлился на короля? — Веселый, опасный голос: — Клянусь, я никогда не видел этого в исполнении пешки. — Глупо, сир, — Шико разочарованно прищелкнул языком. — Сколько раз в истории пешки становились ферзями? А это самая сильная фигура на доске. Хотите еще один совет? Наварра недоверчиво рассмеялся: — Ты считаешь, что оказываешь мне услугу? — Ага. — Он почесал затылок, который приятно ел дым. — Пользуйтесь, пока я добрый. Не заигрывайте с вашей невестой — ваши чары явно на нее не действуют. Но она согласится на дружеский союз. Вы с ней в одинаковом положении — вы красивая витрина для тех, у кого есть настоящая власть. Объедините усилия. Это надежнее секса. Наваррский слушал без признаков гнева, с озадаченно-внимательным видом. Он опирался рукой на мраморную раковину, обхватив другой рукой золото на груди; цепи натянулись, и, когда он пошевелил ладонью, взобрались вверх в густоте шерсти. — Почему ты даешь мне советы? — спросил он. Никто ничего не делает просто так, не только короли. Он прав. Что ж, взвесим его на весах и решим, стоит ли он наших советов. Не найден ли он слишком легким. Он умеет слушать уроки и не бесится, как капризный ребенок. Не знаю, есть ли у него принципы, но он верен королевскому братству: сразу напрягся, когда я «выболтал» тайну Анжу. Это самое примитивное понятие чести, больше похожее на круговую поруку у королей, но это лучше, чем ничего. Он накормит нас обедом, если будут деньги. Он не слепая древняя статуя, как Анжу. Он, он… — Вы — будущее, сир, — сказал Шико. — Я не хочу, чтобы вас похоронили. Ну, и губы у вас действительно мягкие. Наваррский схватил его за подбородок и посмотрел в глаза, прямо и глубоко. Дыхание споткнулось в горле Шико. Теперь король что-то решал, что-то взвешивал. — Называй меня «ты» и без титула ближайшие десять минут. Прежде чем я успел что-либо придумать, он с толкнул меня к стене. Через миг я почувствовал твердую текстуру его тела. Рука хозяйски ложится на мое бедро, другую он кладет на мой бок. И… по-моему, он действительно завелся. — Я… — Язык натолкнулся на барьер слов, сердце забилось в зубах. — Сир, это как-то внезапно. Он прижался лицом к моей шее и пощекотал кожу губами. — Я же сказал, не называй меня «сир». Я Анри во время секса, меня раздражает это «ваше величество», когда у меня эрекция. — И мы?.. — Я крупно сглатываю, пытаясь расслабить горло. — Я гоняюсь за Шарлоттой пару месяцев. — Он прихватывает зубами мою мочку уха. — Ты же не заставишь меня бегать за тобой столько времени, правда? — Пихает бедром мое бедро, как другие дружески шарахают кулаком в плечо. — Мы же парни. Я не мог рассчитывать ни на что другое, но почему-то неловко тяну, пытаясь разместить руки на его теле: — Может, хотя бы пару дней? Погуляем… — Я закажу стихи у Ронсара, если тебе нужны ухаживания. Сам я не пишу. А пока… — Его пальцы перебрали волосы на моих висках. — Хочешь кончить? Мой деревянный кивок, в ответ на который он щурится без улыбки: — Тогда делай все, что я говорю, ты понял? Тон такой властный, я не привык к подобному и готов возмутиться, но почему-то не возмущаюсь. Тяжело сглотнув, мямлю через силу: — Да, я понял. Не очень сексуально, но он, кажется, доволен, залезает мне под футболку и ворошит волосы на груди. Странная прелюдия. Или не странная, если ему нравятся мальчики со всеми хрестоматийными половыми признаками, выделенными жирным шрифтом. Это своего рода открытие для меня. Я думал, если ты мужеложец, твое вертлявое жеманство должно быть видно за версту. Я было начал считать себя грешником в их катехизисе, с моим черным мехом по всему телу, гнездом на голове и всем тем, что раздражает Шомберга. Но эй, мусор одного — сокровище другого! Эй, а Наваррский обращается с сокровищем бесцеремонно. Черт, он обращается со мной агрессивно! Сковывает мои руки замком своих пальцев, продирает по стене над моей головой и ощупывает, как фрукты на рынке. Честное слово, меня никогда в жизни так не лапали. К своему изумлению, я испытываю удовольствие. Никто никогда не проявлял такого живого интереса к мясу на моих костях. Он такой любознательный, или?.. — Стой смирно, — говорит он, когда я пытаюсь пошевелиться, и я застываю в шоке. Наглая ухмылка: — Хороший мальчик, а? Будешь хорошим мальчиком для меня? Значит, все-таки или. — Ого, — выдыхаю я. — Даже так? Он не отвечает, раздвигая мои ноги резким пинком, поднимая согнутую ногу и слегка надавливая коленом мне в пах. Я затаиваю дыхание с открытым ртом. — Уже боец, да? — тихо и хрипло говорит он. — Хорошо, я доволен. — Отпускает мои руки и делает шаг назад. — Теперь повернись. Раздвинь ноги. Прислонись к стене. Моя грудь обрушивается сердечными стуками. Кровь превращается в жидкость для розжига, за коленями горячо, в горле сухо, в подмышках скользко. И я не знаю, что он собирается делать. Похоже, он способен стянуть с меня штаны и… — Как будто я в армии, — с трудом выдавливаю я, уткнувшись лбом в холодный мрамор. — Надеюсь, с тобой в армии так не поступали. Хотя, будь я твоим командиром, мне было бы трудно устоять. И он шлепает меня довольно сильно, потом гладит то место, куда только что приземлилась ладонь. Мой выдох размывается на черной поверхности. — Черт, Анри, — бормочу я, — Майенн приказал меня высечь. Я не думаю… — Майенн — мерзавец, — отвечает он со стальной интонацией. — Он лишил чести только себя. Забудь о нем. Это не только для меня, понимаешь? Это для нас обоих. Скажи мне остановиться, и я остановлюсь, но… Тебе нравится, да? Я не решаюсь ответить, что, несмотря на шок, я возбужден до животной дрожи. Высвобождаю то, что застряло в горле: — Не поднимай мою футболку на спине, хорошо? — Я не буду делать ничего, чего ты не хочешь. — Ладно, — тихий, дрожащий вздох слетает с моих губ. Еще один шлепок и поглаживание, и снова, с каждым разом сильнее и громче. Кожа начинает гореть. Вибрации разбредаются по всей нижней части тела. Член такой твердый, что кожа под глазами натягивается — вся кровь рухнула вниз. Будет стыдно кончить, если он даже не прикоснется ко мне. Стыдно… и хорошо. Не могу сдержать любопытства: — Любишь ты С и М, а? — Я не знаю, что это. — Как армейская муштра плюс удовольствие. И как ты говоришь, что не знаешь? Ты называешь меня хорошим мальчиком. — Меня всегда так называли в детстве, когда я хорошо себя вел после порки. А лупили меня, как сидорову козу, и часто. Дед был строгий, мама тоже. — Сочувствую, — бормочу я. — За что? — Я представляю, как он пожимает плечами, пока мнет мою задницу. — Правильно делали, иначе я бы совсем на ушах стоял. Однажды за неделю я разбил дедов винтажный «Остин-Мартин», отдал горничной брошь матери за то, что она показала мне свою пизду, и запустил фейерверк во время проповеди. Я задумываюсь, как я впутался в его детские воспоминания, он интерпретирует это по-своему. — Я не извращенец, просто мне всегда хочется отшлепать аппетитную попку. Это моя любимая часть тела в сексе, но я не буду шлепать девушек, верно? Они такие нежные. — Рука оттягивает мои волосы назад, и жесткая полоска зубов давит на шею в самом чувствительном месте. Я зажмуриваюсь в ожидании укуса, но он лишь лихорадит мою кожу языком, рассылая волны сладких мурашек. — А с мальчиками мне нравится пожестче. Я всегда сверху, имей в виду. Теперь лицом ко мне. Его прищуренный взгляд — что-то теплое и такое тяжелое, как будто прижимается к моему лицу. — Ты в порядке? У тебя все еще стоит? Сердце громогласно бухает о ребра, голову гложет дым. Секунду помедлив, я киваю вниз на себя, чтобы он убедился. Он, приказным тоном: — Ты должен ответить. — Кто придумывает эти правила? — Я, детка. Детка. Ладно, правила тупые, но я подыграю. Потому что с ним я хочу большего. Отвечаю относительно внятно: — Да, я в порядке. Он приподнимает бровь. — Черт, — выдыхаю. — Да, стоит колом. Блин, перестань, я так не могу… Он улыбается, слегка сглаживая… ну, что бы он ни делал. — Ты можешь. Ты слишком умный, чтобы быть скучным в сексе. — Я скучный, — возражаю я. Он смеется: — Тогда я тебя научу. Банальное предложение дырки меня не сильно возбуждает, хотя я больше всего люблю трахаться в задницу, а девчонки никогда этого не позволяют. Ты с этим сталкивался? — Ответа он, конечно, не ждет. Накрывает мой кадык ртом, заставляя меня запрокинуть шею, и слегка покусывает. — Продолжим? Может, это просто от того, что я под кайфом, но мне очень хорошо под его тяжелым взглядом, от мягких губ и жестких прикосновений. — Да, продолжим, — шепчу я. — Руки за спину, — приказывает он, и когда я это делаю, он кладет ладонь на мой член и сильно трет через ткань. Я издаю очень громкий стон, и он довольно ухмыляется: — Как я и думал, хороший мальчик. Бля, я реально кончу от тонкого извращенного сочетания стыда и возбуждения. Все же что-то меня беспокоит. Я пытаюсь выудить связную мысль из ликующего мозга. Придворные мальчишки, о которых рассказывал Сен-Люк. Принц Беарнский позвал их за собой, они побежали за ним, а потом он расцеловал их всех в щеки. — Награда победителю? — Я с трудом выговариваю. — Или утешение проигравшему? Он щурится на меня, вспоминая. — Мне семь лет тогда было. И откуда ты вообще знаешь? — Неважно. — Мой наставник сказал: «Ваше высочество, вы можете сделать этих мальчиков очень счастливыми». Мне нравится делать людей счастливыми. — Улыбается своей дразнящей улыбкой: — Я сделаю тебя очень счастливым. Я понимаю мальчишек, которые за ним побежали. Я тоже за ним бегу. Он убирает руку, и я разочарованно мычу. Он ухмыляется и произносит приказным тоном: — Расстегни меня. И не стесняйся, я скроен, как простой смертный. — Золотой короны там не найду? Я глупо шучу, он посмеивается, но руки слегка дрожат, когда я тяну вниз молнию на его брюках. Набухший член высовывается из-под эластичной ткани трусов; у него длинная крайняя плоть, нежный влажный овал едва выглядывает из-под коричневого капюшона. Я никогда не видел небелого парня так интимно и отчасти наивно удивляюсь, что его пенис не розовый, хотя, казалось бы, чему удивляться, если я видел себя. Мне все еще немного неловко, мужское тело парадоксальным образом кажется мне чуждым. Но его тело дразнит мои первобытные инстинкты. — Потрогай меня, — нетерпеливо говорит он. Волосы на его лобке густые и пышные, в такт гриве на голове. Налитый кровью хуй очень темный, головка ярко-алая. Я скручиваю пальцы на стволе (что-то удерживает меня от того, чтобы сделать это более решительно). Его тихий вдох пронзает воздух, он звучит еле слышно, но отзывается эхом в моих костях, и мои колени снова слабеют. Он притягивает меня к себе, и розовая вспышка его языка сопровождается влажным, шумным поцелуем. — Эта рана тебе идет. — Он царапает зубами мою нижнюю губу, разжигая остатки болезненных ощущений. — Шрамы у мужчин всегда секси. — Секси? — Мм. Он целуется с той же властностью, которая заставила меня встать к стене: засовывает язык глубоко мне в рот, пока его руки блуждают по моему телу, сжимая, поглаживая, щипая. Не выдержав напряжения, я начинаю тереться членом о его бедро. Он опускает мои брюки на бедра и бесстыдно изучает мой стояк размером с Гренландию. — Ух ты, — его голос звучит с легким заиканием. — У меня, наверное, челюсть сведет. Мысль об этой возможности вышибает мне дух из легких. — Ты собираешься?.. Он очень многообещающе улыбается: — Все возможно. — Это будет наградой? Самодовольно: — Я не думаю, что королевские особы делают тебе минет каждый день. — Откуда ты знаешь? Вас, как собак нерезаных, а я один такой. Он смеется, но его голос — глухой скрип дерева о дерево, и мне нравится думать, что он так же возбужден, как и я. Мы соприкасаемся от коленей к животу, от груди к плечам. Основание его ладони лежит на моей подвздошной кости, ногти проскребывают мою кожу, когда он уверенно обхватывает меня другой рукой. Одно крепкое сжатие его пальцев, и я закрываю глаза от головокружительного наплыва. Поспешив за ним, я начинаю дрочить ему. Его член не очень длинный и помещается в моей ладони, как будто созданный для этого. Я ошеломлен тем, сколько там кожи, но она легко оттягивается, обнажая мокрую головку; скользкий блеск тут же размазывается между пальцами, заводя меня еще больше. Черт, он течет, и все для меня. Я прислушиваюсь к звукам, которые он издает: это не столько стоны, сколько глубокие вдохи. Мне кажется, что он не очень чувствителен, и я хочу раззадорить его. Согнувшись в три погибели, я прикасаюсь языком к его члену, и он наконец стонет к моему удовлетворению. Я хватаю его бедро и всасываю головку в рот. Сначала я замечают только вкус, запах. Легкий солоновато-потный ожог растекается по языку. Его руки перемещаются на мои плечи, сжимают и гладят. Вкус накапливается во рту, запах сгущается с каждым вдохом; под моими пальцами — крошечные подергивания его мышц. Я зажмуриваю глаза, когда он толкается, сильно растягивая мои губы. Я слышу свой стон и пытаюсь остановиться, сосредоточиться на нем, сделать его счастливым, и я вздрагиваю от удивления, когда он хватает меня под мышки и поднимает вверх. Жаркое зарево на его скулах и хриплое: — Я не пишу стихи, но я достаточно галантен, чтобы не трахнуть тебя в рот на первом свидании прямо в туалете. Я хочу, чтобы ты наслаждался мной, а не думал, что я тебя использую. Он вдруг что-то будоражит у меня под ребрами (запасы нежности), и у меня сжимается горло. — Хорошо, — шепчу я. — Тогда на втором свидании. Он соединяет наши губы; палитра вкусов расцветает во рту — его слюна, его пот, его преякулят. Он напрягает руку и берет мой член, толкает мою руку, и все заполняется нашим дрожащим дыханием. Сквозь выдохи: — Ты не похож на обычный круг Анжу. Как ты попал к нему? — Тебе интересна биография пешки? Покровительственная интонация, которая даже трогает меня: — Я почтил тебя вниманием. Ты больше не пешка. — О да, говори со мной грязно, это так возбуждает. Зря я это сказал — он слишком долго смеется. Я заставляю его замолчать, проводя ребром ногтя по шелковистому коричневатому кокону крайней плоти. Я застаю его этим врасплох, и он смотрит на меня широко распахнутыми глазами, опять вороша залежи умиления в моих глупых внутренностях. Если так дальше пойдет, теплое щекочущее ощущение превратится в привязанность. Другой рукой я держусь за твердое как скала плечо; на его теле нет ни унции жира, только мышцы под янтарной матовой смуглостью. Единственное, что в нем мягкое, — это губы. Дым лупит в мозг, и я внезапно наполняюсь истомой. В овладевшей мной уточенной чувственности я едва шевелю рукой. — Сильнее, — говорит он, совершенно не томно; нейроны в его кудрявой головушке бегают быстрее, чем в моей. Почему я подчиняюсь, почему меня это возбуждает? Когда мне говорят стоять прямо, я хочу сделать наоборот, поэтому я и ненавидел армию. Так что, с сексом все по-другому? Может, я что-то компенсирую? Мне нужен контроль в жизни, броня. Если в этом дерьмовом мире я буду маленькой елочкой без иголок, то есть ежиком без иголок… Если я стану улиточкой… Мысли тают в дыму, а пальцы расплетаются. — Давай я. — Он ставит ногу на какой-то мраморный выступ для устойчивости — У тебя такой классный. Ты его мерил? О чем он вообще? Божечки, про мой хуй. — Э-э, — исторгаю я. — Нет? — Измерь и напиши мне. И фотку пришли. Смешок щелкает меня по зубам. — Дикпик? Сколько тебе лет, маленькая улиточка? Он, серьезно: — Почему нет? Делай то, что приятно, даже странные вещи. Я, настороженно: — И какую странную вещь ты хочешь сделать? — Хочу, чтобы ты меня укусил. Только не оставляй следов на видимых местах. Я не подозревал, что эти слова толпятся у него во рту. Он совершенно непредсказуем. — Тебе и это нравится? — Я еще не пробовал. В жизни столько возможностей, верно? Улыбка восходит на горизонте, и я окончательно пропадаю. Видели бы вы его. Я разворачиваю его спиной к стене, расстегиваю рубашку и исследую губами солнечные, янтарные пятна тела, ища мягкость, в которую я мог бы вонзить зубы. Островок живота колеблется вдохами; там лишь плоскости мышц. Шея? Нет, все это увидят. Плечо? Он часто появляется в открытой одежде, вероятно, прекрасно зная, какой эффект производят его позолоченные рельефы в нашей стране бледных немочей. Я опускаю голову и неловко наклоняюсь, мой лоб трется о его грудь. Я облизываю возбужденный сосок и сжимаю челюсти, целую его влажно и снова кусаю. Звук, который вылетает из его рта, застрял между шипением и стоном. Где-то под моими губами бьется его сердце, и сквозь слепое первобытное возбуждение нежность снова стучится в меня. — Хорошо? — Я поднимаю глаза на него. — Да, малыш, — шепчет он, словно сбитый с толку. — Укуси второй. Можешь сильнее. Малыш. Если бы я не хотел его так сильно… Еще раз, и стон прерывает шипение, он вбивает пальцы мне в затылок, болезненно тянет за волосы и впивается в нижнюю губу, которая едва зажила после близкого знакомства с кольцами герцога Анжуйского. Облизывая губы, я чувствую соленость на языке. Он широко ухмыляется: — Настоящий мужской поцелуй. Знаешь, с кровью. — Он снова хватает мой член: — Поиграем в забавную игру «Кто быстрее кончит». Последний — дурак. Теплый отблеск смеха внутри сотрясает мои плечи, и мне трудно его подрочить. — Тебе максимум двенадцать. А еще король! — Окей, бумер. Раздается громкий стук в дверь. Голос Агриппы: — Сир, с вами все в порядке? — Все отлично. — Взгляд на меня и громкий, насмешливый шепот: — Чего застыл? Нас никто не видит. — Тут уже целая очередь, — говорит Агриппа. — Пусть подождут. — Где ваш новый друг? Он ушел? Выражение лица перестраивается в похабное, как у подростка, каковым он и является. — Нет, я его крепко держу. — А, понятно, — усмехается Агриппа из-за двери. — Osculum bonum est. Ius? — Et ipse iactationibus off pulchellus quoque. Очевидный упрек: — Sexum habere non potes cum omnibus tibi placet. — Omnia possum facere. Rex sum. В этом вся суть его, в этом кичливом заявлении. Не ударит ли его однажды что-нибудь, заставив всю его систему трещать по швам? Что заставит его перестать играть в царя горы? Надеюсь, этого не произойдет, и вся его жизнь растянется в один длинный, теплый летний день, как сегодня, когда мы бездумно наслаждаемся своими телами. Агриппа (легко представить, как после танцев его лицо блестит, как полированное): — Speculator est. — Si cum exploratoribus in Gallia non dormissem, nullo modo cum quoquam concubuissem, — он смотрит на меня, продолжая сотрясать меня до основания черепа. Сладкий холодок, пробегающий по позвоночнику, и теплые клубы дыма замедляют меня, иначе я бы вмешался раньше. — Latinum intelligo, — говорю я. — Gratias ago tibi, quod me laudas. Sensus est mutuus. Он смеется во впадину моего горла. Юмор перекрашивает секс, привнося в него легкость и радость. Раньше для меня все было по-деловому, серьезно. Я пытался контролировать себя и процесс. Сейчас я не хочу контроля. Я чувствую себя упругим, как нейлон, когда его пальцы вырывают у меня шипящий вздох, выбивают дыхание из легких с долгим стоном. Его фасад тоже трескается, и он нравится мне таким: растрепанным и распутным, смятенным шквалом ощущений. Есть некоторое удовлетворение в том, что я могу делать это с ним, как он делает это со мной. Мы играем одну и ту же симфонию нервных окончаний, затапливаем друг друга одними и теми же химикалиями. Он не пахнет черными орхидеями и дымом, как герцог Анжуйский. Его запах — парное молоко, свежескошенная трава и нагретые солнцем серые камни. Он резвый, тявкающий щенок с мокрым носом и молодой бог в цветочном венке. Он красив. Не как Анжу, но красив. Полумесяц пота блестит над его верхней губой. Я склоняюсь к нему и слизываю соленую луну, вдруг понимая, что это самое интимное из всего, что я делал. — Бля, — выдыхает он. — Я тебе правда нравлюсь? — Бля, — выдыхаю я, кружа языком вокруг его рта. — Я бы тебя съел. Он со стоном откидывает голову назад, нимб кудрей запутывается на черном мраморе, в густом золотом свете стеклянных матовых ламп. От него пышет жаром, как от боевого коня. Он зажмуривает глаза, его рука убыстряет темп. — Поцелуй меня, — требует он. Мясо наших ртов сливается, горячая и липкая струя хлюпает между моими пальцами, и почти сразу я издаю хриплый стон. Сквозь оргазм я снова целую его, мы обмениваемся глубокими вдохами. Некоторое время мы ничего не делаем, просто стоим и дышим. — Кто дурак? — пьяно спрашивает он. Шико улыбается смазанным очертаниям: — Я. Наваррский сует два растопыренных пальца вверх в знак победы. — А я красавчик. — Павлин ты самодовольный. — И тебе это нравится. — Боюсь, что так. Даже его ужасающие энергии истощаются, и он по-кошачьи зевает, показывая розовый язык. Я спрашиваю: — Ты уже «ваше величество»? Он лениво улыбается, направляясь к раковине: — Пока мы не застегнемся, я все еще Анри. — Хотел бы я, чтобы ты всегда был Анри. — Но я король. — Ты знаешь, что значит быть королем? Он поворачивается и очень внимательно смотрит на меня: — Скажи мне. — Ты берешь на себя грехи всех твоих подданных. Ты становишься худшим из худших. Твой путь лежит в грязи, крови и дерьме. Ты либо слишком хорош, чтобы идти по нему, либо мир сделает тебя тусклым, холодным и черным. Посмотри на будущую тещу. Думаешь, она всегда была такой? Он кладет руку (чистую, не липкую) мне на щеку и вдруг кажется внеземным. — Я постараюсь быть лучшим из худших. Ты даешь мне шанс, верно? У меня все обмирает внутри. Время ахает. Эпоха проносится, и на краткий миг она так же прекрасна, как и он. Я тянусь губами к его пальцам и целую. Он комкает воротник моей футболки и смотрит в глаза тяжелым взглядом, который на этот раз не согревает, а обжигает. — Оставь Анжу, он тебе не подходит. Прими протестантизм и служи мне. Денег у меня мало, но люди говорят, что у меня доброе сердце. А пророк Нострадамус сказал, что однажды я стану королем Франции. Я вознагражу всех, кто был со мной. — Его белые зубы наплыли ко мне ухмылкой, как рыбы в пруду: — Я не имею в виду мой королевский член. Я поискал обман в задранном лице, но нашел только его губы, распухшие от поцелуев. — Предпочитаю твой королевский член. Мне ничего от тебя не нужно, кроме тебя. Похоже, моя реплика удивила и тронула его. Кратенький поцелуй, глубокий шепот: — Сначала я думал, что просто хочу кончить с тобой, но ты мне очень нравишься. Пока я, будучи ежиком без иголок, сладко таю от его слов, он включает воду и смывает сперму со своего хуя, такого ладного, такого приятного в моей ладони. Нужно привести себя в порядок, и я повторяю за ним, а затем вытираюсь салфеткой. — Так что, — говорю, — тебя мы сделали счастливым? — Мм. Лучшая игра в мире. Я хотел продолжить сексуальную шутку, но почему-то получилось: — Ну и дурак, что счастлив. Ты в змеином гнезде. Король благоволит тебе, да. Но он — твоя единственная подушка безопасности здесь. — Моя подушка безопасности — мои люди, а их в Париже десятки тысяч, — необдуманно выпалил он и прикусил язык, с тревогой глядя на меня в зеркало. — Я ничего не слышал, — сказал я. — А ты меня услышал? Ты слишком рискуешь. Привет от моего непростого характера. И это после того, как он признался, что я ему нравлюсь. Но какого черта, если это правда. Его плечи напрягаются, голосом можно забивать гвозди: — Я в полной безопасности в Лувре. Я женюсь на Жемчужине Франции, и королева-мать всегда относилась ко мне как к сыну. — Зрители разошлись. Не нужно повторять твое интервью. — Месье. — После веской паузы: — Десять минут давно кончились. — Ты еще не застегнулся. Он раздраженным жестом выдергивает салфетку из диспенсера. — Я не шучу. — Пешка что-то вякает. Ты к этому не привык, да? И ты мне не доверяешь. А себе ты доверяешь? Твоя крестьянская интуиция ничего тебе не подсказывает? — Я принял решение. — Нет, мадам Екатерина приняла. Колиньи принял. Ты плывешь по течению. Пока ты следуешь за другими, ты не политический субъект. Он раздраженно бросает скомканную салфетку на пол и звякает молнией брюк. — Что это за хуета? — Это когда ты — не объект, а процесс. Ты еще не властитель! Ты знаешь, кто такой властитель? — Страстная пятница! — Он закатывает глаза. — Ну, скажи мне, если ты такой умный. — Властитель может объявить в стране чрезвычайное положение. Попробуй объявить чрезвычайное положение во Франции, и ты поймешь, какие у тебя здесь права. Он таращится на меня в зеркале с неподдельным изумлением: — Пять минут назад мы дрочили друг другу, а теперь ты мне читаешь лекцию? Чего ты хочешь? — Трахать тебя долго и счастливо, — сказал я. — Обмазать тебя взбитыми сливками и облизать. Постарайся не помереть раньше времени, чтобы я все это успел. Он совсем охренел от вашего покорного, и расширил прекрасные темные очи до мультипликационного состояния. — Ты обо мне беспокоишься? — Считай, что меня сейчас больше волнует историческая перспектива. Тебе в ней отведено особое место. Но да, ты меня тоже слегка беспокоишь. — Тогда бери пример с Шарлотты, — неуверенно проговорил он, видимо, пытаясь понять, с кем связался, и не будет ли размалеванная пидовка лучшим вариантом: — Она тоже иногда что-то советует мне, но не пытается на меня давить. — Ты просто не замечаешь, как она это делает, — фыркнул Шико. — А у меня нет времени танцевать вокруг тебя. И у тебя нет времени! Кто-нибудь из твоих советников говорил тебе об опасности? Или все они твердят, что ты в двух шагах от трона? Он качает головой. — Ты не знаешь, когда заткнуться, да? — Хотя бы отправь сестру домой после свадьбы! Чтобы они не могли использовать ее как орудие против тебя. — Катрин — ребенок. Она ничего не понимает в этих играх. — Именно! Ей можно внушить что угодно. Марго умасливает ее не без причины. А если с тобой что-то случится? В Наварре она станет королевой. А в Лувре она будет препятствием для Алансона. — Что ты болтаешь? — Он нервно усмехнулся. — Франсуа хочет стать королем Наварры? — Он младший сын в семье и ухватится за любой титул. И если на его пути встанет девочка-сирота… Он сын Екатерины Медичи. Анри, — я трясу его голосом, — ты меня понимаешь? Он царапает зеркало взглядом. — Я подумаю об этом. Он застегивает рубашку, выглядя сердитым и смущенным. Я сползаю по стене на корточки и любуюсь тем, какой он милый, когда дуется. Даже елдак такой сладкий, что умиляет меня. Я все еще хочу трахнуть его, хотя он уже сказал, что он всегда сверху. Он не такой, каким я его себе представлял, да? Наплевать, он все равно… Мягкие губы, жесткие прикосновения, запах весенней земли… Я старше, я умнее, а он… как бы это сказать? Доминирует. И мне это нравится… В Анжу половина вещей меня раздражает. А Наварра — как шампанское и травка, легкий и золотой. Слегка ебанутый, но так еще интереснее. У меня был такой оргазм с ним, что в голове звезды посыпались. В мозгу крутится веселая карусель. Я скачу на единороге по радуге среди цветочков и леденцов. Скоро всех гугенотов перебьют, а теперь у меня есть мой личный гугенот, который мне небезразличен. Я должен его спасти, а это все равно, что пытаться остановить колесо истории пылинкой на дороге. История прокатится по всем, дробя наши кости. Мою радугу раздавит вселенская жопа. Жопа, жопа, жопа… Шико захихикал с короткими перебивками дыхания. Наваррский подошел, протянул ему руку и вздернул на ноги. — Видишь, как легко сделать людей счастливыми, — сказал он. — Нужно остановить войну и всех накурить. Мир может быть прекрасен. Сотня ножей висит над ним, готовых изрубить его золотое тело в клочья. Шико кивнул. — Вы правы, сир. Мир прекрасен.