Богоматерь цветов

Безумные, сумасшедшие, жаждущие жизни, Жаждущие всего сразу, Никогда не зевающие, не говорящие обыденностей, А горящие, горящие, горящие…

Керуак. В дороге

… упирается руками мне в грудь, стискивая бедра коленями. Слепящий свет хлещет сверху, застилая лицо. Вижу только оскаленный рот, как будто он собирается укусить или зарычать. Он что-то бормочет, но я не хочу слышать. Вдруг скажет: «Детка, кончи для меня». Всё упадет. Ладно, не упадет, но я не хочу, хотя у него такой низкий, властный… Лица по-прежнему не вижу; свет водружает на голову пылающую корону, он такой золотой и легкий, свет все ярче… — Верука жадиной была, В помойке место обрела Спускаясь в мусоропровод, Она друзей себе найдет… Музыка врезалась в барабанную перепонку, и он подскочил с возмущенным: — Эй! В глаза шлепнулось солнце. Безымянный паж, сунувший ему под ухо его собственный телефон, разогнулся: — Извините. — Положил телефон на тумбочку, оставшись стоять со своим в руке. Сегодня он был весь загеленный, от стеклянно блестевшей макушки до остроносых туфель. Свет заключил его фигуру в кокетливую желтую рамочку. — Я уже не знал, как вас разбудить. Шико сел и потер глаза, размазав мальчишку в мельтешение пятен; должно быть, он заснул в неудобной позе — шея напряжена; он покрутил головой, потянулся. Захотелось пить. — Не смейте брать мои вещи, — пробормотал он в зевке. … И есть. — Я бы себе этого не позволил, если бы не срочное дело, — ответствовал он с насмешливым достоинством, против которого Шико каждый раз был бессилен. — Что это за мелодия у вас на рингтоне? — Иоганн Себастьян Бах, — он пошмыгал носом; голос спросонья был сиплым; по брови скользнула капля пота, упавшая на ресницу; он повертел основанием ладони в глазу. Паж кивнул: — Я так и подумал, что это глубокая древность. Шико неприязненно зыркнул на него сквозь желтушность световых разводов. — Это не Иоганн Себастьян Бах. Тот снова кивнул: — Хорошо. Хорошо, блин. Он хотя бы знает, кто такой Бах? Или смеется надо мной, а я не догоняю? Он что, остроумнее меня? Дурацкие долбанутые дети! Проскрипел: — Какое у вас ко мне дело? — Его высочество приказал вам немедленно явиться к нему. — А, — он сбросил ноги с кровати. — А он, что?.. — Вероятно, дело государственной важности. — Он указал на кресло, где была разложена одежда: — Я взял на себя смелость подготовить для вас костюм. — Я же сказал, не трогайте мои вещи, — сильнее рассердился Шико. Тот нацепил гримасу раскаяния, гримасу серьезности — как кадры в кино: — Его высочество приказал не терять ни минуты. — Физиономия расцвела в холодно-лучезарной улыбке: — По-моему, он очень зол. На вашем месте я бы поторопился. — Он поклонился, не слишком усердствуя: — Жду вас за дверью, месье. Ладно, Эпернон. Тот злорадствует осмысленно, а этот — бессмысленно. В пизду его. Пусть стирает меня с лица земли, если сможет. Многознающая наглая морда — еще не знание. И даже не наглость. Наглость — жить со шрамами на спине, съеденным котом, мертвой семьей и пониманием цивилизации хаоса, в которой нет ни правил, ни обещаний, ни четких структур. И которой невозможно противостоять, но я все равно пытаюсь. Он вылез из кровати; пол теплый, день ясный. Оконные стекла преломляли свет, как гигантские линзы. Чего хочет Анжу — пожурить за то, что пошел к Наварре? А должен был не ходить, а писать Анжу стихи о безответной любви? Вот вам поэма, ваше высочество: Ах, весь сгораю от любви, Иль полыхает моя жопа? Он — принц, с красою визави, И дрочит на него Европа… Он расфыркался зубной пастой на зеркало и заметил, какая у него довольная рожа под чехардой волос. Не хочу думать об Анжу, решил он. Буду думать о Наваррском. Мне нравится, как он улыбается. Мне ужасно это нравится, как я ни примеряю ироническую усмешку. Я влюбился, что ли? Опять… Помню мульт моего детства «Влюбчивая ворона». Вот что мне нужно было, чтобы влюбиться: признаться себе, что я люблю члены и задницы. Ужас. И как оно подкралось-то, неспешно и незаметно. Когда мы вернулись, Наваррский выставил всех из машины (Агриппа ткнул в меня странным взглядом), мы сидели, вывернув шеи и ударяясь коленями, и целовались; мои пальцы вжимались в тугой мускул на его плече, другой рукой я гладил его спину между лопаток. Была уже глухая ночь; сквозь тонированное окно я видел темную пещеру дворца, изрезанную огнями. У меня снова встал. У него тоже. Ну, мы и… Его волосы плескались мне на лицо. Я все слизывал вздохи с его губ, губы у него такие мягкие… А потом я положил голову ему на колени, и он обалдел. Но не так сильно, как я. Это не про жар тела, хотя про жар тоже. Это про то, что у меня внутри тепло разрастается. Я лежал, а он протолкнул палец между моих губ, и я его сосал, пока у меня в третий раз не встал. Он ухмыльнулся и вытянул руку. Я повернулся, чтобы ему было удобнее; член, твердея, перекатился по бедру. Я сдвинул локоть на его колено, подался вперед и взял у него в рот, потому что мне на самом деле этого хотелось. Он переменил рисунок движений, видно было, что ему теперь трудно фокусироваться. Вдруг выдохнул: — Бля, ты так хорошо это делаешь… Я даже удивиться не успел его похвале — так завелся, что отсасываю ему, что кончил первым, брызнув в его кулак. Перевел дыхание и снова сомкнул вокруг него губы. Когда он задышал часто-часто, я решил попробовать самое запретное для мужика (не считая анального секса), но большая часть скользкой белизны размазалась по лицу, а не попала в рот. Вкус, ну так, ничего особо запомнившегося. Не то чтобы приятно, но и не неприятно. В голове мысль: три оргазма за… Не знаю, за сколько? Часа за два? Когда мы расходились, он пообещал, что мы увидимся совсем скоро. Надеюсь, успеем до его свадьбы, потом у него медовый месяц. Мадам де Сов тоже вряд ли легко от него отцепится. Не знаю, ничего не знаю, и все равно ебальник такой, что хоть лимон сожри, чтобы не бесить моего принца. Губы все еще припухшие — от минета или поцелуев; пушок над его верхней губой постепенно начал колоться. Я думаю, на мне каким-то образом застыло то, чем мы занимались, и Анжуйский поймет, что мы не Ронсара друг другу читали. О, отлично, у меня еще и след укуса под подбородком и нежно лиловеющий засос. Хорошо еще, что незаметно, как он пытался мне палец в зад вставить… И я не был против. Но это тогда, в тот момент, когда я был накуренный. Если мы снова встретимся и займемся сексом, я понимаю, как все будет. И я не знаю, готов ли к этому. Чувствую, что у меня меняется лицо. Но я не понимаю, куда оно меняется. Ушел от зеркала, одеваюсь. Тщусь избавиться от сомнений и страхов. Потом подумаю… Шико предусмотрительно начал запасаться снеками; достал из мини-бара бутылку воды, выпил половину, схватил шоколадный батончик и вынырнул в коридор. Паж оглядел батончик, как врага государства: — Вы собираетесь есть на ходу? — Совсем забыл, в этом заповеднике питаются святым духом. — Он пошел по светлому пространству, загроможденному электричеством, нарочито чавкая. Пажу пришлось его догонять. Шоколад и орехи заняли место всех чувств, но еще сильнее раздразнили голод. Они миновали половину теплого коридора, когда он спросил: — Как дела у молодежи в Лувре? Паж не отреагировал даже эхом. Шико снова разозлился. Блин, вообще эту поросль не понимаю! Это внезапно сгрудилось в неловкость, и он показался себе чем-то из прошлого века. Реликтовый образец: юмор, гумор и паленая политическая философия. Когда дошли, в нем укромно прятались печаль и недовольство собой. Он никто, ничто и звать никак. Он скомкал липкую фольгу и протер губы на случай, если испачкался шоколадом. Он не хотел спрашивать своего спутника, невнятно и непроизвольно протестуя против его юности. Прочистил вязкость в горле и ощутил себя окончательно жалким. Лицо искривило гротеском. Куда его несет? Ему даны смех и логика, но что они сделали для него? Может быть, покинуть это место, залитое чистым до стерильности светом? Его самая большая надежда — заняться любовью с парнем, который женится через несколько дней. Одна минута его королевской жизни отъест все наши встречи. Он получил удовлетворение, и если я в глубине души надеюсь, что он тоже влюбится… Мне одиноко. Это отчасти сексуальное переживание, а отчасти экзистенциальное. Мне комфортно с людьми, только когда я ударяюсь в шутовство. Стоит стать лишь на миг серьезным и честным… Он вдруг устал. Так устал, что на глаза навернулись слезы. Мозги перестали работать. Он снова хотел пить. Он вошел к Анжуйскому, забитый оцепенелой пустотой. Его сейчас выгонят, понял он. С этой мыслью пришло… облегчение? Сильнейший цветочный аромат расстилался еще за порогом, как ковровая дорожка. А внутри распахнулось сюрреалистическое зрелище, как в «Алисе в Стране чудес», когда она попала в заветный сад. Все поверхности заросли красными розами. Слуги герцога сидели на полу и обстригали цветочные головы с длинных стеблей. Шико потыкался взглядом по комнате: ёпта, тут целая оранжерея! Счастливый Нарцисс бегал, разбрасывая лапами лепестки, словно конфетти, зарываясь в них носом, весело и игриво лая. Ступать по цветочной кожуре было даже боязно, но паж повел его в спальню герцога. Лицо мальчишки замкнуто. Шико сунул ему обертку от батончика. Тот так посмотрел, словно он измазал ему ладонь дерьмом. — Снобизм не берется из ниоткуда, — сказал Шико. — Он берется из комплексов, связанных с иерархией. Это попытка приподняться выше своей социальной роли. То есть попросту — зависть. Глаза мальчика распахнулись, как проекторы. — Свободен, — сказал Шико и пошел к двери. Голос верхнего регистра разносился, как аромат. — Да, я понял. Миллион алых роз, как в песне. Это очень мило, но в мои апартаменты миллион роз не поместится, большую часть пришлось отправить обратно. Нет, я польщен, но все же? В клубе? Месье?.. Нет, не помню. Что вы сделали?.. Ах, это. Да, возможно. Но я не помню, чтобы оставлял вам свой номер. Откуда вы его взяли? Нет, пока я не получу ответ на свой вопрос, других разговоров не будет. Кто дал вам мой номер телефона? Принц сидит в халате за туалетным столиком перед зеркалом, как в театральной гримерной, залитый светом ламп, и стервозничает с поклонником. Шико умилился. Поискал в заворотах сознания печаль — она рассеялась в пыль. Он прислонился к дверному косяку, сложив руки на груди. Лицо поборолось с улыбкой. Давай, жги. — Вот как, господин де Сен-Сюльпис? — пропел Анжу опасным тоном. Зажег сигарету и резко выдохнул. — Из сочувствия к вашим страданиям? И за некую скромную сумму, вероятно? У него денежные трудности, насколько я помню. Вы заплатили ему, верно? Не стоит мне лгать, это уже не первый раз, когда люди, называющие себя моими друзьями, злоупотребляют моим доверием. Трубка захлебнулась какими-то оправданиями. Анжуйский вскочил, швырнул телефон на стол, сшибив блистающий хрустальный флакон, и бросился из спальни в комнату, заваленную розами. — Срочно вызовите ко мне господина де Келюса! — закричал он. Развернулся в вихре черного шелка и зашагал обратно; лицо и шея испятнаны красным. — Доброе утро, монсеньор, — Шико отлепился от косяка. Принц не взглянул на него, словно не слышал и не видел. Он сел и сделал несколько затяжек. Звуки все еще сыпались из трубки. Шико смотрел на черный затылок. Как ни хорош был спектакль, пока он был невидимым зрителем. Он переступил с ноги на ногу в легком неуюте. Анжу раздавил сигарету в пепельнице, расшвыряв искры. Рука метнулась бледной молнией в глубине черного рукава. У него все еще забинтовано запястье. — Лучше бы ты купил себе на эти деньги жирафа, — сказал он в телефон почти спокойно. — Это очаровательные африканские животные, которые находятся на грани вымирания. Ты мог бы купить жирафа, но вместо этого пытался купить меня! Нет, это именно так называется! Ты за кого меня принимаешь? За уличную потаскуху? На столике среди флаконов, баночек и мерцающих змеек драгоценностей лежала газета. Шико вытянул шею, чтобы рассмотреть заголовок. Судя по аляповатости и не лучшему качеству бумаги, это был таблоид. Он раньше не видел, чтобы Анжу читал «желтуху». Он прищурился: бульварная хроника доносила новости о… Кровь Христова, это Наваррский. Наваррский и я с ним в клубе. В мелочи шрифта не разглядеть, что написано. Какая разница? Я ничего не сделал, кроме того, что ты хотел. И мне было приятно. Так приятно, что от одних воспоминаний полстояка. Но ты сам это устроил, религиозный псих! Сам виноват, понятно? Ты же знал, что мы понравимся друг другу, да? Если ему не по душе жеманные педики. И знаешь что еще? Может, ему нравятся парни, которые не трахаются со всеми подряд, как ты? Слова, которые прозвучали внутри, отдались липким красным. Он попытался стереть это. Мне не стыдно. Он положил одну руку на бедро и поколыхал волосами. Снова переплел руки на груди. Нет, не стыдно! Псих и собака на сене… Сейчас жалеешь, да? Поступки предсказуемы, а вот чувства — нет. В электрическом ожерелье зеркала — деформированное гневом лицо Анжу. — Мне плевать на твою любовь с первого взгляда! — От ультразвукового визга у Шико подпрыгнула голова: — Vile, disgustoso mascalzone! Молись, чтобы я не приказал откромсать тебе яйца! Молись, чтобы я не швырнул тебя в Бастилию за оскорбление принца крови! Клянусь смертью Спасителя, я тебя четвертую, мразь! Он запульнул телефон в стену и завопил без слов. Шико пару раз соединил ладони. — Браво, вы напугали беднягу до смерти. А вдруг это и правда любовь с первого взгляда? Анжу повернулся, и Шико невольно прижался к косяку, который врезался ему в спину. Ярость бойцовой собаки, он почти забыл об этом. Он не будет выдирать мне волосы с визгом и хлестать сумочкой. Он схватит меня за горло, выгрызая кусок мяса идеальными белыми зубами (в передней части верхней челюсти импланты). Он сконфуженно приоткрыл рот. В спальню сунулась голова (напряженная поза; Анжу всех взбудоражил): — Монсеньор, пришел господин де Келюс. Анжу (оскаленный, словно настоящий пес) повернул стул и сел. От щек полыхало жаром. Появился живописно взволнованный Келюс; сначала ошеломленные глаза, потом остальное. — Монсеньор, мне передали… — Да, — принц махнул рукой и закинул ногу на ногу, вздымая шелковые волны халата; одна нога голо, бесстыдно вылезла. — Я хочу, чтобы вы или кто-то из ваших друзей вызвали на дуэль господина де Сен-Сюльписа и убили его. Келюс на полсекунды изумился. Потом шагнул вперед. — Какую причину вызова я должен сообщить месье де Сен-Сюльпису? — Он смертельно оскорбил меня, — отчеканил Анжу. — Но он еще не знает, что я это знаю. Вам нужно лишь передать ему мои слова. Конечно, не вдаваясь в тонкости. Келюс подошел ближе. — Если позволите, я хотел бы сам бросить ему вызов. В одно мгновение принц превратился в… то, что не нравилось королю Наваррскому. — О, мой рыцарь, — прошептал он с придыханием и протянул руку Келюсу; ресницы затрепетали. — Каким восторгом меня наполняет ваш пыл. После того, как вы совершите этот благородный поступок, я подумаю, как вознаградить вас. Нога высунулась дальше, рисуя тряские картины в шелках. Келюс бухнулся на колени; Шико едва не рассмеялся. Келюс прижался губами к руке принца. — Вы же знаете, что для меня нет большего счастья, чем услужить вам, — выпалил он с такой страстью, что Шико не решился мысленно издеваться над ним. Сердечко этого модельного красавчика ободрано Анжуйским. Над чем тут, в общем, смеяться? Я ненамного лучше держусь. Но какая же он шлюховатая тварь. «Вознаградить». Задницу подставишь, да? Девка, давалка, блядь… Черт, я обещал не называть его «шлюхой»… Ненадолго меня хватило. Он насупился и, почти неожиданно для себя, ушел в комнату с розами, подальше от их воркования. За барханами букетов он заметил сервировочный столик с нетронутым завтраком. Он увидел яйцо… не очень похожее на яйцо. Сверху было постругано черное, вероятно, трюфель. Не обращая внимания на косой взгляд лакея, он взял длинную ложку и попробовал. Трюфель, гусиная печень и консистенция заварного крема. Он чуть язык не проглотил, нацелив глаза но новое блюдо: тарталетки, наполненные блестяще-зеленым, от чего пахло спаржей, в центре — оранжевый перепелиный желток, и все украшено лиловыми и белыми цветками. Они тоже съедобные? Положил одну в рот, прожевал, взял вторую. Компанию ему составил Нарцисс, грызший розовые лепестки с тихим, довольным урчанием. Шико понадеялся, что это не вредно собаке. Вышел Келюс, поискал его глазами. Не выразил восторга от того, что он жрет завтрак принца. Шико мило ему улыбнулся и налил себе кофе. — Его высочество ждет вас, — сказал Келюс. — Угу, — Шико запихал в рот новую тарталетку (они были крошечные, на один укус). Его вздернутой брови: — Ах, все забываю про питание святым духом. Он отпил несколько кофейных глотков, подышал с открытым ртом (горячо) и вернулся в спальню принца. Его снова встретил затылок, отполированный светом. Анжу расчесывал волосы черепаховым гребнем. Занятно, подумал Шико, я никогда не видел черепах, но знаю, как выглядят изделия из их панциря. Кажется, они вымерли или их разводят специально для изготовления таких вот аксессуаров. Во что превратится наш увечный мир, если исчезнут животные? Разве все не порушится к чертям? Что еще не успело порушиться… — Ну, я жду, — произнес герцог с гневными штрихами. — Чего, монсеньор? — спросил Шико с ритуальной интонацией. Он уже знал, что его ждет истерический выплеск принца, который, определенно, был не в духе. Его завалили миллионом прекрасных цветов, а он устраивает скандал и отправит Сен-Сюльписа в могилу за то, что тот кому-то дал его номер. Большое дело. Хотя за деньги это действительно подло. — Вашего отчета! — Гнев Анжу заполыхал ярче, отпечатавшись в зеркале сомкнутыми бровями. — Я не знал, что вы ждете, — ответил Шико, откликаясь на его гнев слабым гневом. — И не понимаю, о каком отчете идет речь. — Он не понимает! — Анжуйский пронзительно рассмеялся, отбрасывая гребень. — Нет, это просто прелестно! Сударь, что, по-вашему, я сделал, когда устроил вам встречу с королем Наварры? Думаете, меня волнует ваша личная жизнь? Думаете, этим я занимаюсь в Лувре? Забочусь о том, чтобы мои слуги приятно проводили время? Он швырнул в него газету со стола и наконец повернулся лицом. Шико малоосмысленно заморгал. — Ч…что? — Язык запнулся о зубы, и он с ужасом услышал в своем голосе надрывные обертона. — Вы хотите сказать, что отправили меня к нему с некой целью? Анжу сверкнул ядовитой улыбкой. — Ах, до вас дошло, я очень рад. — Нога взобралась на ногу, рука дирижерски прорезала воздух. — Расскажите, чем вы занимались. О чем вы говорили. Что он сказал такого, что я мог бы передать моей матери? Он не особенно болтлив с мадам де Сов. Южане презирают женщин. А вы — мужчина, друг… Он наверняка разговорился после оргазма. С тем же успехом Анжу мог опять ударить его. Наваррский был прав. Он сунул меня ему как подстилку. Как такую же блядь, как он сам. Его пробил озноб, заставивший распахнуть рот в немом шоке. Глаза обожгло — он снова очень близок к слезам. Анжу вылепляет людей по своему образу и подобию. Покрась волосы. Подставь задницу. Разрыдайся. Вдруг все смятение прошло. — Ого, — Шико покачал головой. — У меня нет слов. Это так достойно и благородно, монсеньор. Анжу вспрыгнул на ноги: — Идет война! А король Наварры — враг моего дома! — Мне плевать. — Шико шагнул к нему; корпус выставлен вперед, как для броска. — Я сказал ему, что я не слуга двух господ. Я сказал ему, что не буду обсуждать тебя с ним. А теперь я говорю, что не буду обсуждать его с тобой. Анжу тоже шагнул к нему; лицо красное, как помидор. — И ты называешь это хорошей службой? Дико устал. Дико. — Я дворянин, а не шлюха. — Он задавил зачатки нового сумбура. Вдруг подумал: не хочу притворяться: — Ты злишься, потому что ревнуешь! Да, он мне нравится! Какого черта я должен оправдываться за это? Ты никогда не оправдывался передо мной. Ультразвуковой визг, мельтешение кулаков: — Ты мой слуга! И ты требуешь от меня оправданий? — Знаешь что, Анри? — сказал он с грустной, изнуренной злостью. — Иди нахуй, пишется слитно. Я так больше не могу. Анжуйский внезапно отступил и рухнул шелковой грудой на стул. — Я тоже. — Свесил голову. — Мне никогда не было так тяжело ни с кем. Что это, черт возьми? Шико поискал ответ в своей голове. — Равенство. У Анжу вырвался безголосый вздох. — Равенство, — перекатил слово во рту, словно оно было на неизвестном языке. Вскинул измученные глаза. — В свите моего сводного брата, герцога Ангулемского, один дворянин погиб на дуэли. Он милостив к своим людям. Могу порекомендовать ему вас. Горло свело судорогой. — Благодарю, монсеньор. — Он утрамбовал в себе отчаяние так плотно, что оно не прорвалось в интонации. — Клятва дается один раз и на всю жизнь. Анжу кивнул. Теперь он выглядел очень уставшим. В соседней комнате поднялся гомон. Тявкнул Нарцисс. — Что вы собираетесь делать? — спросил принц, глядя в сторону так, что получалось на ухо Шико. — Уеду домой, — он пожал плечами, противореча жестом своим словам. — Там была автомастерская… Ему показалось, что Анжу всхлипнул. Он посмотрел: под глазами принца замаячили влажные разводы. В груди что-то сжалось и разжалось. — Ради бога, — сказал Шико раздраженнее, чем чувствовал. — Вы хоть не плачьте, ваше высочество. Анжу всхлипнул и коснулся рукой горла; между белизной пальцев метнулся свет. Какой изящный жест. Как будто отрепетированный. — Если бы вы только знали… — прошептал он. Застыл с полуоткрытыми губами. Рот как цветок, вспомнил Шико собственную мысль. Я целовал его, но всего один раз. Странное чувство. Я знаю, что моя боль настоящая, но меня не покидает ощущение фарса. Вся моя любовь к нему — спектакль, в котором я не играю главную роль. Он потоптался у двери, готовясь отвесить финальный поклон. Перебрал слова и не нашел ничего подходящего. Все казалось патетичным. Нарцисс снова залаял, звуча возбужденно. Из комнаты донесся женский голос. Слуга с тщательно уложенными бронзовыми волосами (не тот, что приходил в первый раз) робко просунул голову. — Монсеньор, пришла принцесса Маргарита. Анжу перевел взгляд на лакея, выражение лица из опустошенного стало удивленным. — Но я не ждал ее… Принц поднялся, наткнувшись на выражение его лица, отпрянул, и посмотрел с такой горечью, что Шико почувствовал, как опять жжет глаза. — Подожди меня здесь, — прошептал принц и взял его руки в свои. С нервным нажимом: — Хорошо? Шико сжал кончики его пальцев (у них разная температура; он горячий и сухой, Анжу прохладный и влажный). Принц вышел. Он сел на стул. Взгляд перелез на разобранную кровать. Мы могли бы заниматься любовью, если бы он… Был кем-то другим. На полу лежала газета. Он нагнулся, расправил, положил на стол. Подумал, что кто-то принес ее герцогу, чтобы тот увидел фото. Эпернон? Или Келюс, он любит его сильнее всех и ревнует. Я вылезу из сплетения интриг, несколько лет меня будут преследовать послеобразы (розы, черный шелк, плачущая зелень глаз и Наваррский). Потом я все забуду. В гостиной Анжу, возвысив голос, отослал слуг. Что-то сказал принцессе. Она что-то сказала ему. Говорили безинтонационно, словно незаинтересованно. Он услышал, как Анжу заходил, а она, кажется, не двигалась. Нарцисс скребся среди лепестков, звуча громче всех. Залаял, и лай стал резким, когда голос принцессы стал таким, словно она швыряет в брата слова. Шико попытался представить их детьми, и у него не получилось. Анжу рисовал в своих воспоминаниях каталожную идиллию: пикники на зеленом острове, игры, беготня, солдатики и куклы. Рядом их отец лезет под юбку Дианы Пуатье, а их мать делает вид, что не замечает. Возможно, Анжу все выдумал. Близкий к визжанию вопль: — Я извращенец? Ты спишь с Шарлем! Кровь Христова, я даже никогда не понимал, зачем ты это делаешь. — И никогда не поймешь, — свинцовым тоном сказала принцесса; похоже, она ничуть не смутилась: — Ты неспособен любить. Шико захотел заткнуть уши. Но он бы все равно слышал их, когда они раскричались. Анжу неестественно захохотал: — Ах, любовь. Да, конечно. Очень опасно не любить короля, когда он этого хочет, верно? Ты боишься его! Мы все его боимся, ты просто не хочешь в этом признаться. — Какое тебе до этого дело? — Это и моя семья тоже! — Плевать тебе на нашу семью. Ты ревнуешь, вот и все. Ты хотел бы, чтобы он делал это с тобой. Ты хотел бы, чтобы Гиз делал это с тобой. Но они тебя не хотят. Никто тебя не хочет, кроме твоих отвратительных дружков в женских украшениях! Она топнула ногой, и Нарцисс расстроено разлаялся. Она, обвинительным тоном: — Это ты рассказал матери обо мне и Гизе! Он, почти испуганно: — Нет, это был Алансон. Она зашипела: — Дрянь ты лживая! Франк никогда бы не поступил со мной так подло! Он, с вызовом: — Да, я! Если уж ты такая дура, что позволила бы ему использовать тебя ради власти. Нам не хватает Наварры рядом с троном. Давай приблизим к нему кого-нибудь еще! — Власть, трон, бла-бла-бла! — крикнула принцесса. — Ты хотел угодить матушке. И надеялся, что Шарль не простит меня. Напрасно, любезный братец. Он все еще любит меня, а на тебя даже не смотрит, поэтому ты пытался получить эту аудиенцию. Ну, ты ее получил. Он в ярости. Если у тебя есть три мозговых клетки в твоей пустой голове, не зли его еще больше. И не говори, что я тебя не предупреждала. Шико хотелось встать, пройтись, взять газету, чтобы занять руки, но это могло его выдать. Она вряд ли обрадуется, что ее подслушивают. Ему показалось, что Анжу опять захлюпал, и, даже не видя этого, почувствовал огорчение и досаду одновременно. Принцесса рассмеялась с холодной злостью: — Ты до сих пор это делаешь? Трогаешь горло… Та актриса научила тебя этому жесту, да? — Короткий, колючий смешок: — Если бы твои любовники знали, какая ты фальшивка. Надолго стало так тихо, что Шико подумал, что она ушла. Вдруг Анжу сказал, отрешенно-ровно: — Я не понимаю, почему мы должны постоянно ранить друг друга. Я никого не ненавижу, клянусь… Я хочу, чтобы мы были счастливы. Что я могу сделать? Она издала вздох, неожиданно тоже близкий к всхлипу. Собака протяжно заскулила. Он услышал две пары шагов, но было непонятно, идут ли они навстречу друг другу, или расходятся. Анжу, очень быстро и глухо: — Марго, я знаю, что случилось в прошлом году. Мне очень жаль. Шарль знал? — Смущенно и смятенно. — Прости, я не имею права… Пауза долгая, и звуки такие, словно она набирается злости или плачет. Потом, мертво-ожесточенно: — Они изрезали меня так, что я больше не могу иметь детей. Думаю, так приказала наша мать. Чтобы отдать меня Наварре бесплодной. Это цена, которую я заплатила, отказавшись выйти за дона Филиппа. Мать была готова это сделать. Со смерти Лизы не прошло и месяца. Я сказала, что не могу стать женой человека, который убил мою сестру. Она сказала: «Тогда вы выйдете замуж за гугенота». Она рассчитала все год назад. — Кровь Христова, — выдохнул Анжу. — Марго, как ты можешь такое думать?.. — Она может все, — голос внезапно сосредоточенно-суховатый. Какая-то механика движений; возможно, она вытерла глаза, поправила прическу или украшения. Поставила какой-то из выпавших кусочков на место, вернув идеальную картину. — Теперь я, как ты. Она ушла, он понял это раньше, чем услышал, как сомкнулись двери. Нарцисс тявкнул. Анжу пошебуршился, кажется, сев на корточки. Собака умиротворенно лаяла. Наверное, он гладил ее. Шико встал, пытаясь сбросить с плеч жесткую мантию неудобства, но ничего не вышло. Из комнаты вывернул Анжу без лица. Сел перед флаконами, осыпанный светом. Взял гребень и коснулся волос. — Кажется… Вам не придется переживать из-за клятвы. Шико сглотнул сердце, скакнувшее в горло, и запретил себе эмоции. — Почему? — Король убьет меня, — ответил Анжу без единого признака волнения. Отложил расческу на стол. — А, ну да, — словно едва замечая высказанную фразу. — По-моему, вы этого и добивались. Вы все время хотите подохнуть, нет? Анжу просунул лицо в зеркало и что-то изучил. — Пожалуй, — ответил он. — Как он может убить вас? Вы наследник короны. Черно-шелковые плечи слабо поволновались. — Он единственный человек в стране, который может это сделать. Майенн приказал тебя избить, и все забыли. Король убьет меня, и все забудут. — И что делать собираешься? — спросил Шико. В своем неосознаваемом размышлении поднял взгляд вверх — лепнина на потолке. А на стене висит авангардный потрет принца, написанный тремя красками — черной, белой и красной. Над кроватью приколочен старинный крест в тяжелых золотых завитках, с тусклыми цветными камнями. Потрахается с кем-то на этой кровати — потом помолится. Потрахается — помолится. Удобно. Герцог пошевелил рукой, и Шико снова заметил, что она забинтована. — Я не знаю, зачем мне жить. Шико сказал: — Никто не знает. Анжу спросил: — А ты? Шико ответил: — Я не ищу смысла в экзистенциальном понимании, потому что его нет. Ваши религиозно-метафизические метания тщатся постичь бессмысленность. Помните, как я говорил вам о насилии творения? Вы можете выбрать вызов этому насилию. Например, самоубийство. Но я предпочитаю интеллектуальную свободу, избавление от догм и правил. — Ты думаешь, что сейчас помогаешь мне? — спросил Анжу с маленькой обиженностью. — Я о вас сейчас не думал, — признался он. — Но вы, конечно, — фантастический объект. И я довольно часто о вас думаю. — Я иногда не понимаю… — Анжу протянул руку к горлу, но остановился на полпути. — Ты сумасшедший? — Не думаю. Сумасшествие — роскошь. И смелость. Я ею не обладаю. Все еще без дисплея чувств Анжу произнес: — Ты интереснее меня. — Да, — суховато прокомментировал Шико. — Я пойду с вами. Анжу поднялся, свет от краешка окна, пролезший между штор, цапнул его за волосы. — Зачем? — Рассмешу его. Отвлеку. Дам вам время сбежать на Луну, или откуда вы к нам свалились, — Он улыбнулся во весь рот. — Нет, я не думаю, что вы откуда-то к нам свалились. Какой бы вы ни были, со всеми вашими уникальными особенностями, я думаю, вы вполне себе отсюда. — Снова улыбнулся — Я свалился. Но вы подобрали меня на дороге. А неблагодарность — очень мерзкое качество. Анжу подошел, заслонив тенью солнце. — Ты не можешь пойти со мной. Король не вызывал тебя. — Кто может ходить куда угодно во дворце? — спросил Шико. В морщинки между бровями Анжу забилась тень. — Король. — Морщинки разгладились и снова собрались. — И… шут. — И шут, — повторил Шико. — Собирайтесь, монсеньор. Я тоже прихорошусь. Он повернулся. Принц схватил его за рукав. — Ты станешь моим шутом? Он пожал плечами: — Дома никто даже не узнает, что я здесь был. — Король может убить тебя. — Я дал клятву умереть ради вас. — Он ощутил, как это скучно, и добавил: — Это мой выбор. При том, что я осознаю абсолютную неотвратимость процесса. Я довольно давно осознаю безысходность. Возможно, с детства, когда я хотел стать бестелесным. Но я любил людей, которые были рядом. С тех пор, как их не стало, вся эта художественная самодеятельность кажется мне довольно смехотворной, а временами излишней. Принц отпустил его, будто боясь, что его руки обидели. — Это не то же самое, что самоубийственные тенденции? — Нет, — он покачал головой. — Я люблю физические проявления жизни. Вкусную еду, красивые вещи, на которые приятно смотреть. Секс. Возможно, вы тоже все это любите, но запрещаете себе это любить, потому что религия говорит о том, что это бездуховно. Она говорит, что само ваше существование — грех. Конечно, вы несчастны. — Что же мне делать? Он пожал плечами: — Будьте несчастным. Счастье, которого требуют от нас реклама и плохие романы, тоже должно быть выбором. С нежно-удивленной улыбкой: — У тебя уникальный взгляд на вещи. Шико сказал: — Я позову ваших слуг. Он подобрал ножницы с пола и пошел в ванную. Зеркало поболтало невнятностью его изображения — между вызовом, который всегда означает несерьезное отношение к себе, и героическим статусом, который он решил в себе утвердить. Он снял пиджак и отрезал один рукав. Надел пиджак и осмотрел себя. Лицо вечерне потемнело (должность шута свалит его еще ниже, на самое дно, при встрече Майен даст ему пинок под зад, и все засмеются). Он выдрал пуговицы рубашки, кроме одной, оставив болтаться на нитке, как будто пуговица решала — отвалиться ей или нет. Он расшнуровал ботинки и пихнул их в сторону, где они врезались в низкий табурет с золотистым бархатным сидением. Снял носки и бросил их на пол. Ступни у него немного пахли, и ему стало интересно, жесткие ли они. Он потрогал — жесткие. Он поискал среди косметики гель для волос. Включил воду в ванной, сунул голову под кран, растрепал пальцами волосы и втер в них полужижу, чтобы взбудоражить шевелюру. Посмотрел на себя в зеркало и решил, что чего-то не хватает. На полочке стоял патрон с любимой красной помадой Анжуйского. Принц как-то сказал ему, что с помадой он будет похож на клоуна. Он взял помаду и накрасил рот. Даже если бы он старался, получилось бы криво. Но он не старался. Больше не глядя на себя, он вернулся в спальню герцога. Вокруг того еще толпились слуги. Завидев Шико, он отослал их легким верчением запястья. Власть, подумал он, — это все. Анжу нарядили в мышино-серый костюм. Волосы и лицо гладкие, как будто по ним проехал каток. — И как? — спросил Шико. Принц подергал единственную пуговицу, оставшуюся на его рубашке. Нитка натянулась, но не оторвалась. Шико подождал пронзительно-нервный хохоток. Анжу вперил в него очень ясный взгляд. — Я люблю тебя, — сказал он. Выдох оттянул нижнюю губу. Ошеломление помотало его головой. — Господи, Валуа, — произнес Шико самым бесцветным голосом в своей жизни. — Как с тобой все не вовремя. Подался к нему и подался назад. Глядя в огромные, неистово зеленые глаза: — Король ждет тебя. Пойдем. В комнате он стал собирать в пузырь рубашки цветочные лепестки. — Я буду разбрасывать их на твоем пути, — пояснил он. — Так смешнее. Пока шли, он раскидывал лепестки, которые без вращения падали на пол. На них все смотрели. Кто-то неуверенно засмеялся. Когда они пришли в полутемный коридор, к темной двери, Анжу замедлился, наконец растревожившись. Обернулся назад, как будто ждал подмоги. Охрана у дверей (один молодой, у другого в стрижке золото мешалось с сединой, форма обтягивала мускулистое тело) оглядела его. Скорее, ключ-карту в его руке, подумал Шико. Логика не очень осторожная: мало ли, кто раздобудет ключ? Анжу открыл дверь и завис, как телевизионные помехи. Взглянул на него с таинственными мерцаниями, одно из которых, вероятно, было страхом. — Мы играем с огнем, — прошептал он. — Здорово, да? — сказал Шико и пошел первым.