Богоматерь цветов

Я думаю, он хотел сказать, что хотел бы, чтобы мама родила консервный нож, потому что, по крайней мере, тогда это было бы полезно.

Сериал «Наследники»

Он застыл на стуле в безвольной позе, пальцы на рукояти пистолета ослабли. Глаза затянуло маревом, как будто он шагнул за горизонт реальности, бросив тело бесполезным балластом. В рассеянном свечении, исходившем от него, не ослабевала угроза. Шико отполз на карачках в укрытие тени, отброшенной статуей, и попытался превратиться в силуэт. Холодно тут, подумал он. И воздух мерзкий. Это больное семейство вывезти бы на природу, погреть под солнышком отравленную кровь. А этого призрачного короля, эту глянцевую картонку, хорошенько бы накормить. Похоже, он тоже не ест, как мой малахольный принц. Но мой принц непонятнее, в августейшем братишке, кажется, есть только заглавие. Висел гул, звякал свет. Король скривился на пробел электричества, как от головной боли, и потер запястьем висок. Вдруг Анжу подошел к нему, сел на пятки, ухватившись руками за подлокотники кресла, и повернул голову, словно пытался нырнуть в его лицо (Шико видел его почти со спины, а короля в хрустальном оцепенении — в три четверти). — Шарль, что случилось? — спросил Анжу. Голос… не то что спокойный. Глубокий, певучий, грудной, как у их матери. Анжу помедлил, ожидая ответа, но король ничего не сказал. — Шарль, — твердо, настойчиво. — Поговори со мной. — Пауза в пару секунд: — Тебе снились скверные сны? Король, наконец, пошевелился; минимальное движение головой — ни да, ни нет. Анжу заозирался по сторонам: — Где Актеон и Феба? Их выгуливают? Король так сморщился, точно его хлестнуло горечью по языку. — Я всегда гуляю с ними сам. — С вялым признаком недовольства или обиды: — Ты забыл? — Нет, конечно, — ответил принц прежним уверенным тоном. Осторожнее, мягче: — Но я так давно ничего о тебе не знаю… Король сдвинул на него взгляд, но отвел глаза в сторону. — Сожрали какую-то дрянь, у них понос весь день, — ответил он быстрым, ворчливым тоном. — Я грешу на новый корм из Испании. Что хорошего может быть из Испании? Отец однажды сказал, когда он был там в плену… Осек себя, отрывисто выдохнул и замолчал. Пальцы на рукояти пистолета сжались крепче, но угроза поутихла — Шико почувствовал это нутром. Анжу сместил вес с одной ноги на другую. Снова очень мягко: — Тебя беспокоит, что собаки заболели? Взгляд короля метнулся из комнаты к его лицу. — Нет, — резко, звеняще. — Меня все на свете беспокоит, Сандро! Неужели это так трудно понять? Сандро… Шико удивился, потом вспомнил — это настоящее имя Анжуйского. Детское имя. Анжу сидел спокойно, не показывая напряжения (Можирон его неплохо натренировал, несмотря на всю его внешнюю хрупкость). То ли сощурился, то ли нахмурился: — Например, что? — Например, — фыркнул король, развернул корпус в сторону от него, снова отвел глаза. — Я выдаю Марго замуж. Я делаю это сам. Ради мира. Она выйдет замуж и забудет обо мне. Шико посмотрел на белую дугу света над головой, посмотрел выше. Он не хотел их больше видеть. По правде, он бы предпочел этого не слышать. Но я здесь, сказал он себе. Я вижу, я слышу. Наблюдатель посреди пустоты, заполненной хаосом, эфемерностью и грубостью жизни. Он посмотрел и увидел, как Анжу берет короля за руку — ту, что свободная. И услышал, как шепчет горячо, даже страстно: — Не говори так, Шарль. Не думай так. Он никогда не будет ее мужем, а ты всегда будешь ее братом. — Сжимает два его пальца и наклоняется так близко, словно хочет положить голову ему на колени, хочет потереться носом о живот. — Я тоже твой брат, помни об этом. Силуэт короля нахмурился, сморщился, фыркнул: — С чего мне помнить об этом? Ты тоже собираешься переспать со мной? Эффект, как будто он дал ему оплеуху. Анжу подался назад, глухо сказал: — Ты не захочешь. Он запалил пожар. Король оттолкнул его коленом, заставив хлопнуться на пол. — И это все, что тебя останавливает? Неужели ты пал так низко? После всего, что я для тебя сделал… — Он сдвинулся к краю сиденья, нависнув над принцем; пальцы сжаты на пластике рукояти. — Я уничтожил записи! Я убивал людей, чтобы скрыть твои похождения! Ты ставишь нас в неловкое положение на радость нашим врагам. Ты позоришь нашу семью! Гизы говорят о тебе католикам: посмотрите на дом Валуа. Герцог Анжуйский — пассивный педераст! Что может быть позорнее? Знаешь ли ты, как они тебя называют? Принц Содома! Его возросший голос оставил эхо. Анжу едва слышно ответил: — Да, я знаю. — Знаешь и выставляешь это напоказ? — Ярость перетасовала его черты. — Я виню мать в твоем бесстыдстве! Она рассказывала тебе, какой свободой содомиты пользовались во Флоренции, чтобы ты, ее величайшая драгоценность, чувствовал себя нормальным. Я помню эти истории с детства, с тех пор, как ты начал наряжаться в ее платья! Но ты не итальянский банкир. Ты французский принц, о чем ты, кажется, вообще не помнишь! Хотя я здесь не совсем прав. Ты вспоминаешь об этом, когда мечтаешь занять мое место! Анжу поднял лицо; залитое синющим неоном, оно выплыло, как призрак. — Я вообще не хочу быть королем! Мне не нужна власть. Король вскочил, едва не наступив на него. Дико, неестественно расхохотался: — Рассказывай эти сказки дуракам, которые готовы тебе поверить! Она воспитала тебя по своему образу и подобию. В тебе нет ни слова правды, и ты задыхаешься от амбиций. Ты не хочешь править в Польше, потому что надеешься занять мой трон. — Он пнул принца по голени, тот издал слабый возглас. — Рассказать тебе, чего ты хочешь? Я мечусь как угорелый между католиками и гугенотами, между нашей матерью и Колиньи, между Гизами и Бурбонами, которые хотят перерезать друг другу глотки. Я улыбаюсь всем так, что у меня отваливается рот! У меня нет ни минуты свободного времени, потому что от меня все чего-то хотят! Я не видел ни одного искреннего лица за последние десять лет! Я боюсь есть, потому что меня могут отравить! Я никому не доверяю, кроме моей старой кормилицы! Каждый день моей жизни хуже предыдущего! Моли Бога, чтобы со мной ничего не случилось, Сандро! Потому что тогда ты получишь все это дерьмо! Принц скорчился на полу кривой половинкой себя; голова повисла, пальцы рук подрагивали. Он странно дышал. Королевский гнев вдруг схлынул; он насупился, как ребенок, поморгал на брата, тяжело обвалился в кресло и протяжно вздохнул. Закрыл глаза, снова вздохнул. Он не выпустил пистолет. Вытянул руку и нащупал макушку Анжуйского. Погладил по волосам. Снова погладил. Открыл глаза и пробормотал: — Какие у тебя мягкие волосы… Как у женщины. Твой рот, кожа… Почему ты такой? Анжу прошептал: — Я не знаю. Наверное, Бог меня наказывает. — Слегка вздернул подбородок: — Я настолько противен тебе? Король помотал головой, рука в волосах принца продолжала гладить, и Шико подумал: он гладит его вместо собаки, потому что это его успокаивает. — Я видел пленки, — хрипло пробормотал король. — Я разлюбил тебя, когда увидел это. Это все твоя вина. Ты не можешь винить меня. Я мог бы простить твою природную порочность, ты родился таким, но то, что ты позволял им с тобой делать… — Он шумно втянул воздух носом и выдохнул рваными звуками: — Madonna Santa, perdona i nostri peccati… Тихонько вздохнул, резко потряс волосами: — No, no, no, questo non può essere perdonato… Ты знаешь, что я приказал переломать кости одного из них на дыбе? Его пришлось нести на костер, когда я его сжег. — Король сжал его пряди в пальцах и принялся поднимать с колен. Анжу, иссеченный шрамами света, скорчил от боли лицо. — Я спросил, как он посмел прикоснуться к принцу крови. Я надеялся, что он заставил тебя сделать это под угрозой шантажа, узнав твой секрет. А он сказал, что ты сам всего этого хотел. Он сказал, что ему было стыдно, но… он не смог устоять. Ты околдовал его, а он даже лица твоего не видел. Мать научила тебя варить зелья? — Шарль, о чем ты говоришь? — воскликнул принц, задыхаясь. — Какие зелья? Некоторым мужчинам это нравится, в платье… Он тебе солгал! — О чем? — крикнул король. — О том, что ты их совращаешь? Я пытался защитить тебя, приказал забить насмерть того лакея… Ты прибежал ко мне в слезах, я утешал тебя… А на самом деле тебе нравилось, что тебя хотели, да? Впервые вызов в его вскрике: — Я был ребенком! — А сейчас ты чем оправдаешься? — заорал король и затряс его за волосы. — Я знаю, что ты переспал с Монморанси, выгораживая твоих дружков-дегенератов. Монморанси — один из немногих умеренных католиков, наделенных властью. Наш союзник! А теперь он ненавидит тебя за… — Он издал истерический смешок. — Потому что ты бросил его? Боже, я даже не знаю… — Еще смешок, больше похожий на кашель. — Почему ты пытался соблазнить Гиза? Почему ты сделал такую ​​мерзость с его сестрой? Теперь они ненавидят тебя, а значит, ненавидят всех нас! Если бы тебя убили на войне, я мог бы хотя бы гордиться твоей памятью! — Шарль, мне больно! — завизжал Анжу; по щекам поползли слезы. — Ах, тебе больно? — передразнил король и с такой силой встряхнул его, что выдрал несколько прядей. — Ну, было сладко, так что теперь терпи. Анжу рухнул на пол, вздернулся на руках; что-то разрешилось, разошлось: — Хватит! Ты думаешь, мне было легко от того, что ты столько лет не замечаешь меня! Как будто я умер! А я жив! — закричал отчаянно, зло, рыдание клокотало в горле. — Я жив, я твой брат, и я все еще люблю тебя! — Любишь меня? — Истерический, дикий смех надел на него уродливейшую гримасу: — Ты бы отсосал мне сейчас, да? Ты меня не любишь. Меня любит только Марго. А ты готов лечь под кого угодно, извращенец долбанный! — Он снова вскочил, ударил ногой по ноге. — Зачем ты клянчил у меня эту Клевскую в жены? Хотел поссорить меня с гугенотами? Это мать тебя надоумила, да? — Во второй раз удар в живот; наклонился, схватил его, затряс пистолетом перед его лицом. — Не смей плакать! Не смей! Ты мужчина, а не девчонка! Если ты разревешься, я тебя застрелю! Шико затаил дыхание. Принц крикнул: — Тогда убей меня и покончим с этим! …И не выдохнул. Металлом клацнул затвор. По виску тек пот, а внутри было холодно, шумел сквозняк. Склонил голову, мысли метались молниями. Он убьет его, да? Шико приподнялся на коленях, не выныривая из тени, чувствуя себя тенью. Сказал: — Он наследник короны. Король вздрогнул, перевел в его сторону дуло, прищурился. Может, он видит меня, может — темноту. Может, выстрелит. Смотрю на него, спокойный (горло сведено судорогой, сердце взрывается). Не двигаюсь. Палец напряжен на спуске. Не двигаюсь. Он привык к оружию, он владеет им профессионально, выстрел — это решение, а не тик. Все зависит от того, что он решит. Лучше утвердить его в этом решении. Говорю громче, без интонации, медленно: — Ваш брат — наследник короны. Что-то дергается в его лице. Губы сжимаются, ноздри раздуты. Смотрит на меня, свидетеля их психотропной сцены. Он прав. Анжуйский отсосал бы ему, если бы это его спасло. Или потому, что таково его представление о любви. Если король выстрелит, моей последней мыслью будет Анжуйский. Не так уж и плохо. Пот царапает щеку, губы полуоткрыты. По губам размазана ебучая помада. Пальцы короля распускаются. Он выпускает принца, кладет пистолет на стол. — Встаньте, герцог. — Смотрит на скорчившуюся, всхлипывающую груду на полу. — Не бойтесь. Я не убью вас сегодня. Когда-то вы были моим братом. Тут я думаю, вероятно, как настоящий государственный муж. С помадой на губах. Думаю: какого хуя наследник престола в униженной позе распластан у ног короля? Это оскорбление царствующему дому, о котором его величество вроде бы так печется. Эти Валуа совершенно не в состоянии принимать здравые решения. Идиоты. Встаю (ноги затекли, ушибы ожили), ковыляю к принцу и помогаю подняться; по телу разливается тупая боль от падения. Его пошатывает, дыхание шуршит в кулак, который он держит у рта, чтобы не разрыдаться. Король (в невидимой короне) садится в кресло, принимая позу для телекамер. Говорит, самым пугающим голосом, который я слышал в жизни, как статуя, камень и энтропия: — Послушайте мои указания. Пока мы не отпразднуем свадьбу моей сестры и короля Наварры, вы должны вести себя пристойно. Носите только приличную мужскую одежду, как сегодня. Наркотики только за пределами Лувра. Ваша свита выглядит вызывающе. Они должны привести себя в божеский вид, или я запрещаю им показываться во дворце. Сегодня вы посетите ужин принца Конде, как вам и было приказано. Завтра вы отправитесь на репетицию свадебной церемонии и будете подчиняться всем указаниям Марго. Если вы еще раз меня опозорите, я удавлю вас собственными руками и ваша мать вас не спасет. После свадьбы я решу вашу судьбу. Теперь ступайте. Во время сей блестящей речи он блестяще меня не замечал. И прекрасно. На выходе охрана вернула мне телефон. Увидел, что пришло сообщение, глянул вскользь. Писал Наваррский, и мои внутренности, которые сегодня мутузило, совершили кульбит. Коридор рявкнул светом. Моргая в желтизну, потихоньку отпускал напряжение из тела. Анжу безмолвствовал. Ну, у нас обоих и видок, думал Шико, пока они шли по застекленной галерее, и ни один из них, кажется, не понимал, куда идут. У принца волосы дыбом, лицо в алых кляксах, перекошенный галстук. Рядом вышагивает… Шико махнул про себя рукой: я теперь шут, остальное — детали. На них бросали быстрые взгляды, некоторые неуверенно кланялись. Куски неба по бокам от них сияли оловом и золотом. Шико надоело молчать. — Давай погуляем в саду, — предложил он. — Только я вернусь к себе и ботинки надену, ладно? К ступням приклеилось что-то жирное. Он прихрамывал после падения. Он потер бок. — Я хочу пойти к духовнику, — у Анжу был осипший, разодранный голос. — Мне нужно помолиться. — Лучше погуляй. И поешь, черт тебя возьми! Ты же не завтракал. Я это знаю, потому что я съел твой завтрак. Анжу вздохнул и не ответил. Шико разозлился. — Ну, что мне, тебя с ложечки кормить? За маму, за папу, за Диану Пуатье. Анри, ну правда… — Оставь, — прошептал принц и шевельнул рукой, словно хотел взять его за руку, но не решился. Он остановился у широкого пандуса, отделенного от них толстым стеклом. Влажные от слез щеки вымазало золотом, во взъерошенные волосы капал сусальный свет. Физиономия опухшая, как у мальчишки только что со сна, когда он всю ночь потел на летних простынях. Все равно красивый, решил Шико. И внутренний удар, противоречащий чистой логике: бедный мой нелепый дурачок… Пандус за стеклом вел к вертолетной площадке. Должно быть, ее специально устроили недалеко от покоев короля. На площадке стояли три вертолета, выкрашенные синей краской, на двух изображены лилии дома Валуа, третий — новый. Рядом с ним работал маляр в белом защитном костюме и в маске, наносящий сквозь трафарет яркое золото на глянцевый синий. Облачко аэрозоля медленно растворялось на солнце. Вертолет Наваррского, который он купил в подарок принцессе-невесте. Вот я и повлиял на государственные события, ха-ха. Или действительно повлиял? Я вроде спас жизнь Анжу. — О том, что я сегодня сказал тебе… — начал принц. О том, что ты меня любишь, да. Не хочу смотреть тебе в глаза. Уверен, что ты сейчас все испортишь. Маляр проверил слой. Золотой блеск лилий на синем металле. Красивый герб. Давай уже попрощаемся, не тяни. На приеме короля я чувствовал активный ужас. Сейчас — внутри плавали его пассивные остатки. Я мог сегодня умереть. Было страшно. Все растряс. — Я не хочу, чтобы ты оставлял меня, — Анжу дотронулся до его предплечья, задержав руку. — Никогда. Шико отвернул голову от окна. Огромные заплаканные глаза на светоносном лице. Греет ли этот свет? — Ты мне нужен, — прошептал принц. Шико сощурился на блистающую лилию, полистал взглядом пейзаж. Понял, что больше не знает, что он чувствует. Пустоту? Непустую пустоту? Разочарование? Глянул на пожелтевшее лицо Анжу (свет вдруг неавантажно его выкрасил). Я почти готов признать, что я его люблю, и что он мне ближе любого, кого я узнал после того, как умерла моя семья. И что он дальше от меня на тысячу лет. Шико кивнул с абсурдной невозмутимостью. — Обещаю, я не буду тебе мешать, если ты захочешь быть с ним, — возвестил принц. С ним. Тот-кого-нельзя-называть. Даже немного забавно. — Ладно, — сказал Шико. Добавить было нечего, кроме того, он ужасающе устал. Но день решил продолжить совершать публичное избиение меня и моего увечного принца — по галерее прогулочным шагом, в сопровождении свиты (был даже чернокостюмный Бюсси), шествовал нарядный Алансон. Все выглядели так, словно снимались в рекламе или музыкальном клипе. За кадром дворцовой хореографии почти слышны были поп-такты, под которые они рассекали пыль, подожженную солнцем: Дефилируй, дефилируй по подиуму, детка Давай, работай! Работай, сумасшедшая сучка! Шико подумал, что Алансону не нужны камеры и саундтрек — он привык так вышагивать с детства, он не заходит куда-либо — он появляется, потому что родился в центре внимания. Он должен ужасно завидовать Анжуйскому, которому внимания всегда доставалось больше: он старше, он прославился на войне, его сильнее всех любит мать (Шико до сих пор не видел тому свидетельств, хотя постоянно слышал об этом). Алансону все равно, что каждая фотовспышка вытаскивает на свет странности его брата, что над Анжу смеются. Какая разница? Анжу говорил: любая реклама полезна. Взгляд Анжу уплыл в сторону от ослепительного зрелища, еще сильнее подчеркивающего его потрепанность. Не требовалось особой дедукции, чтобы догадаться: Алансон вертелся неподалеку, пока брат был у короля, выжидая подходящей минуты для сцены. — Какой сюрприз, герцог, — сказал он громко, приманивая глаза и уши. — Вы в Лувре? Ливаро, Рибейрак и Антраге скорее вторили его насмешливому злорадству, Бюсси скорее не вторил. Стеклянные кубики солнца прокатились по лицу графа, подсвечивая зигзагообразный шрам на скуле. Очень красивый человек с точки зрения античных канонов, в которых существует понятие калокагатии — единства красоты и блага, соотношения физического совершенства с духовным. Это красота роз в саду и глазурной росписи на прянике. Бюсси — единственный из придворной братии, кто пишет очень хорошие стихи. И мочит на дуэлях всех, как Джек-Потрошитель. Таков его закон и порядок, этика и эстетика. Прекрасно целесообразный, нравственно совершенный, он засеивает землю костями. Как коса смерти. Издевки над ближним ниже его достоинства, остальным вид Шико прибавил веселья. — Я живу здесь, — отрешенно ответил Анжу. — Правда? — Франсуа сильнее подкрутил громкость голоса. — Говорят, вас чаще можно застать в других местах. Как называется ваше любимое заведение? Ливаро, — произнес он, не оборачиваясь к фавориту, — можешь напомнить? — «Спящая красавица», — ответил Ливаро; антиэстетика буллинга сбрасывала в грязь его возвышенные черты (голубоглазость под каштановыми волнами). Но кому какое, нахуй, дело. Он достаточно молод, чтобы попадать на обложки. — Спящих красавиц там полно, — тихо сказал Рибейрак. — Нет-нет, — ухмыльнулся Антраге. — Это место называется «Красная Шапочка». — Ах да, верно, — сказал младший принц, не слишком стараясь казаться убедительным. — Там, должно быть, драмкружок, где ставят детские сказки. Странно, что такое невинное заведение считают закрытым. Своего он добился быстро — вокруг собралась стайка придворных, делающих вид, что они оказались тут совершенно случайно и погружены в свои мысли. Но разве что шеи не тянули, жаля Анжуйского взглядами. Потом настрочат в придворной стенгазете, как ужасно выглядел принц после аудиенции короля. На радость все тем же Гизам. Рибейрак сказал: — Еще одна странность. Туда не пускают женщин. — Действительно, странно. — Франсуа медово улыбнулся Анжуйскому. — Брат, можете нам объяснить, как вы обходитесь без прекрасного пола? Кто играет Красную Шапочку? — По-моему, это очевидно, — сказал Антраге. — Все роли, как и на английской сцене, исполняют мужчины. — Удивительный обычай, — протянул Алансон. — Ты знаешь, почему англичане это делают, Бюсси? — Чтобы не допустить разврата в театральной среде, — сдержанно ответил Бюсси. — Какая ирония, — ухмыльнулся Алансон. Все рассмеялись; Бюсси забрался взглядом в окно. Потом покосился на Шико; выражение замкнутое. Комки красного замолотили по щекам и шее Анжуйского. — Ты чего-то хотел, Франк? — процедил он. — Нет, просто поздороваться, — легко ответил Франсуа, словно обмахнулся ладонью. Склонился вперед, изучая его. — Я вижу, твои глаза воспаленные. В маминой лаборатории протестировали новую тушь, и у тебя появилась аллергия? Засмеялся весь его театр жестокости, кроме Бюсси. Анжу смял кулаки, опустил голову, поднял голову. Со звенящим вызовом: — Нет, сперма попала в глаз. Любовник кончил мне на лицо. Рибейрак, Антраге, Ливаро синхронно округлили рты; Бюсси стиснул зубы, в чертах громыхнуло презрением. Он, почти не скрывая, покачал головой. Ленты мускулов затянулись на горле до боли; почему-то это молчаливое осуждение показалось Шико оскорбительнее смешков. Потому что я сам такой, сказал он себе. Я тоже немного презираю Анжу. Франсуа невозмутимо осклабился; самый младший и… Его уже ничем не проймешь, не собьешь с пути; он варится в ядовитом котле с малых лет, и ему тоже нужно выживать. Броня не очень симпатичная — мало кто любит бессердечных, льдистых, недобрых — но она работает. — Версия правдоподобная, — откликнулся он снисходительно. — Но я думаю, что на самом деле все было немного иначе. Думаю, ты плакал, чтобы разжалобить Шарля. Думаю, это не сработало. Кажется, тебя учила этому какая-то актриска? Представьте себе, господа, наша матушка решила, раз мой брат Анжу так часто плачет, ему следует научиться делать это красиво. Анжу выше задрал подбородок, но стоическая маска соскальзывала; у него затряслись губы. Франсуа внезапно сменил тон на светский: — Кстати, брат, ты помнишь полковника де Бюсси? Какое-то время он считал тебя своим господином, но это не продлилось долго. — Монсеньор, — Бюсси поклонился с выражением острейшей неловкости. — Король принял мое предложение послать господина графа для подавления восстания в Лангедоке, — сообщил Франсуа с напыщенным видом; сарказм и проблески ума испарились. — Мы были у его величества до вас. Король поблагодарил меня за идею. Вот чего можно добиться, если окружить себя… — Он задел взглядом Шико, как дранину, сквозь которую что-то просвечивает, — военными, а не шутами. Даже капля влияния может замутить ум. Поразительно. Но я был прав. И мальчишка это знает. Власть — это всё. Только моему принцу плевать. Мой принц, дрожа от бессильной ярости, тянется рукой к горлу, охваченному зарницами. Принцесса Маргарита сказала, что этому жесту его научили. Есть в нем что-нибудь настоящее, кроме боли? — Ты думаешь… — задыхается Анжу, впиваясь глазами в брата. — Думаешь, если он меня ненавидит, то полюбит тебя сильнее? Это так не работает. Алансон пожимает плечами: — Может быть. Зато он не ссылает меня в Польшу или в Ла-Рошель. — Скрещивает руки на груди. — Кстати, что он решил? Все такое заманчивое. — Vaffanculo, Francesco, — говорит Анжу, задевает Алансона полой пиджака и уходит по солнечному коридору, разгоняя прилипших самоцветных мушек черными искрами своей меланхолии и почти величественным театрализованным мученичеством. — Vaffanculo, Sandro, — счастливо выкрикивает Алансон ему в спину. Шико задерживается. Чешет пятку о щиколотку и удостаивается смешка Ливаро: — Месье, поспешите за вашим господином. Иначе из-за слез он не найдет дорогу. — Не волнуйтесь, это дорога в спальню вашего батюшки. Его высочество найдет путь на ощупь. Шутки про мамаш не прокатят, а про папаш будет в самый раз. Ливаро таращится на него, остальные возмущенно фыркают, Бюсси хмурится. Опомнившись, Ливаро обретает портретную форму: — Сударь, я не ослышался? — Не знаю, — отвечает Шико. — Давайте проверим ваш слух. Для военного человека это важно. — Набирает воздуха в легкие и орет, встревожив радужные силуэты: — Ра-ра-а-а-а-а! Рома-рома-мама! Гага-у-ля-ля! — Услышали? — вежливо интересуется он, пока все глазеют на него как на душевнобольного. Разрозненные фигуры прибавляют шагу, стекаясь к месту происшествия из разных концов галереи, и Шико на миг чувствует себя громадным, горящим, катящимся колесом. Как солнце. Ливаро в пиджаке цвета эспрессо совершает к нему значительный шаг. — Месье, я наслышан о вашей репутации. Избиение палками не будет для вас внове. — Месье, — Шико чувствует, как будто выламывает дверь в чужой дом, — моя репутация вам известна. С вашей вам только предстоит познакомиться. Ливаро с искренним непониманием спрашивает: — Что вы имеете в виду? Шико обводит по кругу столпившихся придворных: — Завтра они будут говорить только о том, что вы не смогли снести насмешки шута. Для военного человека, месье, очень важно иметь крепкую нервную систему. Они захлопнули рты и распахнули глаза: Антраге с озадаченной ухмылкой на красивом лице, Рибейрак — оглядывая его с ног до головы (сероватые длинные волосы, как у рок-певца, скрадывали три четверти лица), Ливаро — с наплывом задумчивого гнева. Бюсси вдруг сказал: — Он абсолютно прав, Ливаро. Франсуа сделал резкий жест, как будто опрокинул стул: — С чего бы это, Бюсси? Должность при дворе не освобождает от необходимости проявлять уважение к другим дворянам. А шут — всего лишь должность. — Не совсем так, ваше высочество, — возразил Бюсси. — Насколько мне известно, шут имеет право говорить все, что придет ему в голову, как бы оскорбительно это ни звучало. Рибейрак сказал: — Я слышал, что шут Трибуле, служивший при дворе вашего деда, его величества Франциска I, мог говорить неприятные вещи даже самому королю. К ним приблизились женщины в сверкающих газовых платьях и мужчины в имитации сияния доспехов. Похоже на возбужденную улицу. Шико помахал рукой фигурам, покачивающимся и толкающимся в предвкушении кровопролития и унижения. Массы, подумал он; ему не хватало того, кто дружески протянул бы ему бутылку. Отца Горанфло, например. Он бы сначала предложил пообедать, затем — осваиваться в новой социальной роли. Франсуа высокопарно промолвил: — Быть по сему, господа. Вы убедили меня. — Однако речь идет лишь о положении при дворе, — добродушно сказал Бюсси. — Оскорбление между дворянами все же было нанесено. И вот нагая бесчеловечность гармоничного античного идеала. — Конечно, — равнодушно сказал Шико. — С любым из вас, как вам будет угодно. Хоть со всеми четырьмя. Такой же мудоеб, как и все, отметил он в блокнотике про Бюсси. Франсуа просиял, яркий, как фольга. — Господа, если речь идет об обмене острыми словами, вы ставите меня в неловкое положение, — в голосе восторг. — Поскольку я, безусловно, должен вас примирить. — Ваше высочество, этого мы не можем допустить, — Антраге вышагнул и сощурился; в глаза ударил свет. — Мы имеем в виду затруднительное положение для вашего высочества, — вышагнул Рибейрак; переливы лилового и вишневого на костюме передрались на солнце. — Вы позволите нам удалиться, чтобы невинно поболтать? — Но мне интересно послушать, — наружу обложечной физиономии Алансона выбралось детское, любопытствующее. Шико вновь счел, что он вряд ли жесток. Ему просто нравится мир, в котором фигурки приносят ему мимолетное развлечение. Откуда он знает, что такое жестокость? Смотрел публичные пытки? Их все смотрели. Для наших душонок это все равно, что дрочить с мозолями. Мы любим наши пыточки. — Мы сообщим вам самое важное, — заверил Ливаро. — И вы не навлечете на себя гнев короля. Смешанный хор исполнил свою партитуру с воинственными кивками. Шико стало скучно — конфликт уже разрешен (у короля было интереснее, там было несколько поразительных секунд острого осознания себя); он хотел поскорее с этим покончить и прочитать сообщение Наваррского. Франсуа с многозначительной гримасой удалился на экскурсию на вертолетную площадку (мужчина в пастельных тонах почтительно распахнул перед ним дверь). Шико потоптался у алансонского хора. — Господа, если мы будем обмениваться острыми словами впятером, я не могу обещать, что разговор будет долгим. Но если вас это не останавливает, путь будет так. С приятным удивлением он увидел, что задел их. — Месье, мы не уб-бийцы, — ответил Антраге, и оказалось, что он заикается, если будить в нем человечность. — Сожалею, что вы составили такое мнение о нас, — сухо произнес Рибейрак, сбросив серо-русую прядь со лба (на запястье вздулись толстые вены). Ливаро поджал губы: — Я готов простить вам этот намек, сударь, потому что сам не был с вами достаточно учтивым. Однако, если бы вы действительно были знакомы с моей репутацией… — Хорошо, — нетерпеливо оборвал Шико. — Я рад, что имею дело с благородными дворянами. Я могу начать с одним, а затем… — Он сделал паузу, не нуждающуюся в расшифровке. — Если первый меня не убьет. И так далее. Они переглянулись с хмуро-недоуменными лицами, после чего Бюсси сказал: — Это будет мало отличаться от убийства. Предлагаю бросить жребий, предоставив Господу решать нашу судьбу. Шико усмехнулся: — Этому литературному персонажу я не слишком доверяю. Если вы дадите право выбора мне… Возможно, господин де Бюсси окажет мне эту честь. Они переглянулись (кроме Бюсси), и Антраге (самый низкорослый) высоко поднял голову: — Месье, я не хочу оскорблять вас подозрением. Но, возможно, вам как человеку достаточно новому при дворе, неизвестно… Бюсси статуарно вздернул руку: — Антраге, не продолжай. Я уверен, что господин Шико прекрасно знает, о чем говорит. Его выбор неслучаен. Разумеется, не случаен. Моя первая дуэль при дворе. Конечно, я должен драться с Бюсси, иначе какой смысл драться вообще? На губы наплыла благожелательная ухмылка, Бюсси создал ее смутное отражение. Наверное, думает: ёпта, вот это конец. Молодец парень. Еще бы не молодец. Только я тоже идиот. Он прикончит меня. А впрочем, поживем — увидим. Наше свидание пока откладывается — Бюсси уезжает в Ним, где радикальные кальвинисты преподнесли свадебный подарок Наваррскому, убив католического интенданта и заявив, что мир с католиками — это предательство. Бюсси предполагает, что вернется через неделю, возможно, дней через десять. Помимо того, чтобы всех перебить, арестовать и провести показательные казни, потребуется восстановить спокойствие в городе и обеспечить приезд новой власти. Но я не тороплюсь на тот свет. Разошлись мы любезно. — «Я хочу порочный роман с тобой», — насвистывал, пока хромал по галерее, где все изучали мою фантастическую фигуру, а я все думал: изменился я или нет? Наконец оказываюсь в лифте один, достаю телефон. Сообщение короткое: «В Лувре?» Отвечаю: да. Ответ приходит, когда я возвращаюсь к себе, утомленно плюхаясь на кровать. «Я собираюсь зайти к тебе в пять вечера.» Думаю. Снова думаю. Хочу есть, паникую. Пишу: «Я стал шутом герцога Анжуйского. Буквально.» (печатает…) «Никогда не слышал, чтобы дворянин был шутом.» «Теперь слышали.» «Окей. Так что насчет вечера?» «Вы не передумали после этой новости?» (печатает…) (гаснет) (печатает…) «Нет. Одень что-нибудь, но будь голым под этим.» «Надень.» «Зануда.» «Ваш французский не очень.» «У меня есть репетитор, мне нужно другое.» «Что именно?» «Узнаешь.» [баклажан] Серьезно, пацану двенадцать.