Богоматерь цветов

Плечам и груди было холодно — капли воды после душа всасывали кондиционированный воздух. Джинсы прилипли к паху и ляжкам, и хотелось дергаться от дискомфорта. Он надел рубашку; на светлом льне проступили пятна воды. Он зачем-то потер их ладонью. Застегнул пару пуговиц. Расстегнул все. Опять застегнул несколько. Мысли мелькали молниями: если мне не понравится, если понравится, если будет слишком больно, если я делаю это, чтобы ему угодить? И… это та самая педерастия, которую я всю жизнь высмеивал. Он не чувствовал, что готов. Они видятся во второй раз. А Наваррский хочет сразу прийти и взять. А у меня, думал он, даже вина нет. Если бы я хотя бы выпил для храбрости… Он сел на край кровати; руки узлом сплелись на коленях. Представил первую реплику Наваррского. — Довольно мило тут у тебя, — прошептал он. Горло перехватило. Я его боюсь. И он мне нравится. — Снимай с себя все… Раздался звонок, и он чуть не свалился на пол. Белое комнаты заплескало в глаза; прыгучее сердце долбануло в грудь. Ноги заплетались, пока он шлепал мокрыми босыми шагами к двери. Он сглотнул, прихлопнул свой страх, спрессовал на губах подобие улыбки и открыл дверь. В золотом обводе электричества стоял Наваррский в костюме, за его спиной — бронзовый бритоголовый паж. Ортон, вспомнил Шико, и опять подумал, что не знает имени светленького пажа, который водил его к Анжу. Почему Наваррский с пажом? Ах да, особам королевской крови положено передвигаться в сопровождении. Хорошо, что он всю свиту не привел, чтобы они полюбовались на того, кто ждет его за дверью — с полуголой грудью, босой, без белья… Мальчик поклонился, король кивнул ему (взгляд уже адресован Шико), отсылая обратно или оставляя ждать в коридоре. Шико колебался, стоит ли кланяться. Согласно правилам этикета, он должен. Но разве можно кланяться королям, которые пришли тебя трахнуть? Я теперь шут, вспомнил он. Я больше никому ничего не должен. Я официальный дурак. На этой мысли его слегка отпустило. Он подался назад, чтобы король мог пройти. Дверь закрылась, по ногам прозмеился сквозняк. — Привет, — сказал Наваррский с такой светоносной улыбкой, что Шико на миг ослеп. — Привет, — выдохнул он и резковато отшагнул, увидев его вздернутую руку (хотел обнять или схватить?). — Вы еще «ваше величество»? Он был уверен, что Наварра улыбнется, а у него вдруг лицо сделалось сосредоточенное, как у человека, который играет в шахматы и размышляет, верен ли был его последний ход, который он долго обдумывал. — Когда я переступаю порог твоих покоев, я Анри. — Он огляделся. — У тебя нет балкона? Я думал, в Лувре у всех есть балкон. — Наверное, только у королевских особ, — сказал Шико с удивившей его самого сухостью. — Проходи. Садись. Он указал на кресло и сел на деревянный стул, не дожидаясь наваррца. Если он уже Анри, об этикете можно забыть. Наваррский сел, закинув ногу на ногу (прошелестела дорогая ткань брюк); на огромном свету из окна сверкнули часы и перстень с внушительным камнем. В волосах плутал свет, взгляд — очень темный, тяжелый, но вроде бы теплый. — Итак, — сказал он слишком непринужденным тоном, — все судачат о новом шуте герцога Анжуйского. Зачем ты это сделал? Судачат о том, что случилось только с утра? Шомберг прав: мы живем в аквариуме, где видны все донные отложения. Алансон разболтал. Или Бюсси: господа, я дерусь на дуэли с шутом. О, не беспокойтесь, этот забавный человечек — дворянин, я бы не осквернил себя, скрестив шпагу с чернью. Он пожал плечами (капля воды сползла по хребту, по спине разбежался холод мурашек). — Я и так смеюсь над миром. Теперь мне за это еще и деньги заплатят. — Я пригласил тебя в свою свиту. У меня не так много денег, как у Анжуйского, но ты не будешь голодать, поверь мне. Он решил, что дело в деньгах? Впрочем, жизнь при дворе стоит дорого. — Я не могу этого сделать, — ответил Шико (напряжение в шее и верхней части спины усилилось). — Прости, я объяснял тебе. — Да, ты принес присягу, — рассеянно сказал он. — Для благородного человека это значит все. — Да, — пробормотал Шико. Поерзал в кресле. — Извини, ты чего-нибудь хочешь? Правда, у меня ничего нет. Не уверен, предлагают ли королю воду? Наваррский не ответил; темный взгляд скользнул по островку моей груди, и он показался мне… плотоядным. После его властного поведения в туалете клуба… Не лучший вариант для первого раза я выбрал. — Думаешь, я совершил ошибку? — спросил я, поскольку иного способа заполнить повисшую тишину не придумал. Он соединил ладони в не совсем изящном жесте (перстень ярко заблистал). — Ты дворянин. Я не понимаю, что это даст тебе? — Теперь я могу говорить правду. Ноль условностей. С сегодняшнего дня я единственный свободный человек в королевстве. Король по сравнению со мной — узник. Мне кажется, что я подбросил золотую монету, и она повисла в воздухе. Анжу может быть чокнутым и сколь угодно далеким, но он понимает. А Наварра? Наварра встает. — Пойдем в постель, — он протягивает мне руку. — Я немного накуренный. У меня есть с собой. Хочешь? Я сжимаю его теплые пальцы и думаю: кто он такой? Пацан, избалованный всеобщими восторгами. Возможно, даже дурак, я до сих пор его не раскусил. Да у меня и времени не было. Может, накуриться? Будет легче, все пройдет незаметно… Но зачем я тогда это делаю, если не хочу ничего замечать? Зачем я вообще это делаю? Может, уговорить его попробовать иначе… Может, не соглашаться… Я отрицательно мотаю головой, приоткрываю губы, сообразив на выдохе, что мой жест не требует пояснений, когда он дергает меня к себе и целует. Я вспоминаю, почему я это делаю: из-за него у меня подкашиваются колени. Губы такие мягкие, он целует так сладко, от него так вкусно пахнет, а пальцы впиваются в мое плечо, словно он заявляет на меня права, и его самоуверенность, его претензии на контроль заводят меня до безумия. Он быстро расстегивает мою рубашку, заставляя сбросить на пол, пропихивает руку сквозь шевеление волос на груди, ворошит и трется носом о кожу рядом с ключицей. — Классно, что ты не вылил на себя десять флаконов парфюма, — бормочет он. — Терпеть не могу. И хорошо, что не побрился. Мужик должен быть мужиком… Продолжай в том же духе, окей? О, он принял решение на будущее, о котором у меня нет времени думать, потому что его губы опускаются ниже, и он кусает мой сосок. Я издаю тихое, рефлекторное шипение — на самом деле не больно, я чувствую приятное щекотание, но мне определенно не нравится так, как ему. Разве что само прикосновение его губ к моему телу. Он снова целует меня. Волосы щекочут мои щеки, они кажутся солнечными и ароматными, и я позволяю себе зарыться пальцами в теплую массу кудрей, прижать ладонь к его затылку, пока он гладит меня по плечам. Пенис накрыло жаром сразу после первого поцелуя; мне хочется расстегнуть джинсы, чтобы он потрогал, сжал, прикоснулся губами… Он толкает меня на кровать, заставляя ошеломленно выдохнуть. Победно ухмыляется, как будто проделал остроумный пранк, скидывая на пол пиджак. — Видел бы ты себя, — заявляет он. — Двенадцать, сука, лет, — я качаю головой. — Кто тебе доверил королевством-то управлять? Слышу свободный, счастливый смех, испаряющийся из всего его золотого существа, и понимаю, что на этого плюшевого монстра я никогда не смогу злиться. Рубашка отправляется вниз за пиджаком, он засовывает руки в карманы брюк и медленно приближается. Веселье улетучилось из глаз, взгляд почти хищный. — Расстегнись и покажи мне, — велит он шершавым голосом. — Я про твой хуй с ночи думал. Самый сасный, что я видел. А ты мне до сих пор фотку не скинул. В душе не ебу, что за «сасный». Латынь-то я знаю, но этот язык? Очевидно, комплимент. Я решаю обсудить пару моментов, сажусь, говорю неловко: — Анри, у меня несколько пожеланий. Он становится передо мной, раздвигает мои колени ногой и кладет руки на плечи. Говорит то ли серьезно, то ли снисходительно: — Я слушаю. Словно принимает прошение от подданных. Оно и понятно. Передо мной его плоский живот, мне приходится задрать голову. — Не называй меня «деткой». Он разминает мою шею пальцами и, кажется, не особенно прислушивается: — Как мне тебя называть? — Как и у тебя, у простых смертных есть имена. Отвечает с усмешкой: — Я понял. После чего делает самую сексуальную вещь, что я видел в жизни: засовывает в рот большой палец и медленно проводит по моим губам; на физиономии — полнейшее осознание того, какой эффект это на меня производит. Я даже вздрагиваю. Бормочу: — Черт, что ты со мной делаешь… Его усмешка становится шире, и я хватаю его за бока и притягиваю. Кожа под ладонями горячая и пыльно-сухая. Могу поклясться, что от него пахнет по-особенному — землей, травой, персиковым южным светом… Я опускаю голову и вжимаюсь лбом в живот; тяну руку к заднице и стискиваю. У него все такое упругое, что теннисный мяч бы отскочил… У девушки меня бы наоборот радовала мягкость попы, ее широкий простор. Это странно или нет, что мне нравятся разные вещи в мужчинах и женщинах? Он спрашивает с легкой нетерпеливостью: — Что-нибудь еще? Выпаливаю, не решаясь взглянуть глаза: — Не командуй мной, а? Вчера было здорово, но сейчас… Запал иссякает. Он пробегается пальцами по моему загривку, ерошит волосы и на удивление мягко отвечает: — Хорошо. Видишь, я покладистый. Я хочу, чтобы тебе тоже все понравилось. Похоже, он отличный парень. И будет славным королем. Я слышу в интонации дружеское ободрение и заставляю себя посмотреть ему в лицо. — А ты можешь… — Что-то приключилось с горлом и ртом, и голос вышел сиплый: — Ты сказал, что тебе нравится жестче. Можно не очень жестко? Он хмурится, склоняет голову набок, и я вижу, как что-то щелкает в его мозгу. — У тебя что, первый раз? Опускаю руки, но выдерживаю его взгляд. — Да. Его лицо стало жестким и изумленным. Сложности позади. Он не захочет связываться с девственником, который не может доставить ему удовольствие, ничего не умеет, будет скулить… Тяжкий жар внизу живота начал рассеиваться. Шико почувствовал, как затекла шея и спина; он сдвинулся вперед на постели, сгорбился, опустил руки на колени и сел. Наваррский сел рядом и провез ладонь по его бедру. — Не нервничай, хорошо? — сказал он. Кольцо переливалось на пальце, как огромная радужная капля. Шико косо посмотрел на него: — Заметно? Он не понимал, испытал ли облегчение, или ему опять страшно. Тот улыбнулся и погладил его по ноге. — Я тоже немного нервничаю, когда это мой первый раз с кем-то. Но это приятная нервозность, а? Что-то новое, другое… А что, если это оно? Шико фыркнул и усмехнулся в одном звуке: — Оно? — Ну, не знаю, лучший секс в твоей жизни, — он мягко рассмеялся. — Самые сильные впечатления. Бабочки в животе. — У тебя бабочки в животе? — Шико проговорил это с недоверчивой сварливостью, но губы растянула невольная улыбка. — Что-то порхает, — еще один тихий, короткий смешок. — А у тебя? — Если бы я сказал, что внутри меня летает стая гусей, это было бы достаточно романтично? С этим тихим, теплым смехом он подтолкнул меня на спину. — Ложись. Я сам тебя расстегну. Шико сдвинул зад на кровати, подтянулся к центру и лег. Под боком скомкалось одеяло. Он ткнул подушку кулаком и приподнял ее головой. Волнение… вроде улеглось. Он смотрел, как Наваррский снимает часы и перстень (положил их на тумбочку у кровати), расшнуровывает ботинки, скатывает носки (левый он сдернул быстрее), берется за молнию брюк; он откинулся назад, снимая их. Остался в трусах и, кажется, задумался, снимать ли их тоже. Протянул руку, погладил Шико по животу (живот сразу втянулся). В лице — глаза заблестели — вместо вожделения нарисовалась мальчишеская игривость. — Правда, думал про твой охуительный хуй, — сказал, словно это нуждалось в подтверждении; приподнял бедра, одновременно цепляя ногтями резинку трусов. — Охуительный хуй, — повторил Шико, хрюкнув нервным смешком, а в мыслях: я впервые в постели с обнаженным парнем. Он посмотрел на его руки, на его ноги, на его пах. Член слегка приподнялся, но еще не отвердел полностью. Наваррский забрался на кровать, просевшую под его весом, лег рядом и повернулся к нему. Шико автоматически обхватил его за плечи. Наварра нащупал его руку и накрыл пальцы своими. Они придвинулись друг к другу, соединяя рты. Шико подумал ни к селу, ни к городу: я его старше. Поцелуй заставил тяжело задышать, а прикосновение грудью о грудь разожгло жар под кожей. — Ты такой секс, — прошептал Наваррский. — Я так сильно тебя хочу. Шико резко застонал, закинул ногу на его бедро, запустил пальцы в кудри и поцеловал почти с яростью. — Я тоже, — выдохнул он; что-то выбило из него признание; он ближе прижался. — Мне нравится в тебе все. Запах… Губы… Не могу перестать тебя целовать. Наварра не улыбнулся, проговорив с неожиданной серьезностью: — Я здесь именно для этого. Чтобы ты меня целовал. Рука Наваррского нащупала ширинку и потянула за молнию. Он подтянулся, сел боком, подцепил пояс его джинсов и спустил до бедер. Шико всосал воздух между зубами от облегчения, когда член освободился от плотной ткани. Чувство, которое он испытал, когда Наваррский рассматривал его без смущения… Возбуждающий стыд, определил он. Даже Анжу в платье… К черту Анжу, он на другой стороне пленки реальности, я прокручу его изображение в другой раз. Я едва не начал умолять: потрогай меня, пожалуйста. Но он сдернул мои джинсы до колен, явно не собираясь этого делать. Я стянул одну штанину и вытащил ногу, а пока вытаскивал вторую, он прижался и потерся членом. Я схватил его и втащил на себя, чтобы чувствовать кожу, запах, теплую тяжесть… Он почти ложится на меня, и мы снова целуемся — головокружительно долго и глубоко. Я не могу разобрать вкус у него во рту, но он приятный, что-то мятное, мне кажется. Он пропускает руки по моим бокам, я ощупываю пальцами ребристость его мышц, спускаюсь по стеблю хребта, туда, где плоть утолщается и смягчается. Не решаюсь проверить, насколько горячо между ягодицами, но я и так чувствую: внутри должна быть печка. Жар, обхватывающий пенис плотным кольцом. Везет же этому королю. Вот бы я его трахал… Все, заткнись. Имеем то, что имеем. Я тяжело дышу, сердце бешено колотится, живот втягивается с каждым поцелуем. Даже легкие прикосновения словно прожигают. Грудь пульсирует, низ живота, пах и внутренняя поверхность бедер настолько чувствительны, что я, наверное, кончил бы, если бы просто сжал ноги покрепче. Я немного дрожу и перестаю считать свои стоны и его вздохи. Я хочу сделать то, что доставляет ему удовольствие. Приподнимаюсь на локтях и сползаю вниз. Облизываю потемневший сосок и кусаю. Он глухо выдыхает, как будто не ожидал. Проскребываю зубами по узелку плоти, дразню языком, всасываю кожу, целую грудь (вот это не так круто, как с женщиной, слишком много волос). Он дышит тяжелее, бедра двигаются ко мне словно сами по себе, руки давят мне на плечи. В паху почти ломота, то больно-сладкое ощущение, которого я не испытывал с отрочества, как тогда, с Жаном на сеновале… Может, взять у него в рот? Его глаза полузакрыты; я вижу его словно сквозь увеличительное стекло: мельчайшие мускулы подбородка, и щеки, и скулы. На коже блеск испарины. Красивый, золотой, хочу успеть побольше с ним сделать, пока он не перешел к главному блюду. Размещаюсь между его коленями, обхватываю его член и начинаю медленно дрочить. Может, он кончит, и… Он резко и глухо стонет — почти изумленно. Распахивает глаза и ловит меня за запястье. Не грубо, но решительно. — Подожди… Не надо. Я так кончу. Сказано хрипло, срывающимся голосом, без приказной интонации — наоборот, едва не умоляюще. Он садится, на миг прячет лицо в моей шее и медленно выдыхает. Момент упущен. Может, отказаться? Это ведь мое тело… Он отлипает от меня, свешивает руку с кровати и шарит по полу. Подхватывает пиджак и достает из внутреннего кармана два черных матовых квадратика без надписей. Один — презик, я знаю. А второй?.. Бля, догадываюсь. Он сжимает их в кулаке, как ребенок что-то тайное, и меня с размаху шибает ужасная, неодолимая нежность к пацану, которого я едва знаю, а он уже вывернул мои швы наизнанку и заставил… Подавив тяжкий вздох, ложусь на спину. Он смотрит на меня, взгляд внезапно — оценивающий, рассудительный? — Подложи подушку. Пару секунд не врубаюсь: что, куда? Потом понимаю и делаю, как он сказал. Имитирую светскую беседу: — С резинкой, да? — Я должен заботиться о будущем наследнике. — Интонация на одну сотую извиняющаяся. — Но если ты будешь спать только со мной… Ну и справку покажешь… Я смущаюсь и по новому кругу волнуюсь; мямлю: — Я не против резинки. Он кивает с серьезным видом, и во мне просыпается насмешка: ах, он должен заботиться о своем королевском достоинстве, взращивать и поливать генеалогическое древо Бурбонов… Маргарита, шарахает меня мысль. Она сказала, что у нее не может быть детей. Он не знает. А я не могу об этом сказать, тем самым предав дом Валуа. Но я не присягал королевской семье, только моему принцу. У Наваррского еще есть время отказаться от брака, в котором у него не будет наследников. Я могу намекнуть ему… Нет, я не могу проявлять верность другому господину. Я не ему приносил присягу. Мы просто занимаемся сексом. Возможно, это единственный раз. Ощущаю взгляд на лице. Встречаюсь глазами с его нахмуренностью. — У тебя как будто сто мыслей в голове. — Э, — тяну, — извини. Хмурость рассеивается, восходит ободряющая улыбка. — Я же сказал, не волнуйся. Буду осторожен. Ты не первый, — делает паузу, в которой угадывается типичная мужская хвастливость, — у кого я первый. Чувствую необоснованный укол ревности: со сколькими парнями он переспал? И когда успел? Мне сто лет, как говорит Можирон, и я… Стоп. Не хватало только ругать себя за то, что я в жопу не ебался. Это не совсем то же самое, что чтение Плутарха, если уж на то пошло. — Да, — отвечаю невпопад. И еще более тупо: — А ты что, уже хочешь?.. «Нет, блядь», — злюсь я на себя. Во вторник после обеда. Чувствую себя дурак дураком (неофициально), и не знаю, куда девать руки, ноги, глаза — куда смотреть-то? Он милосердно затыкает мне рот поцелуем. Теперь он касается меня иначе: долго, неспешно и словно бы сосредоточенно. Это не хаос страсти, а часть продуманного плана — попытка расслабить меня, и она отчасти работает. Губы скользят вниз, оставляя теплые следы на моей груди и животе. Я чувствую себя таким пассивным, что едва способен что-либо делать, только глажу его плечи и легонько царапаю спину ногтями. В какой-то момент трогаю его за голову, скользя пальцами между жаром скальпа и прохладой волос. Он останавливается, поднимая лицо. Я думаю, что он поцелует меня в губы, но он сползает вниз и рассматривает черные квадратики, которые бросил на кровать. Вздергивает брови и проверяет на ощупь, после чего разрывает фольгу и выдавливает на пальцы прозрачный гель. Тело инстинктивно напрягается, и я уверен, что ничего не получится. Черт, это плотно сжатая мышца, в этом ее предназначение, это не гребаный вход, а гребаный выход. Он двигается очень плавно, без резких движений, поглаживая внутреннюю сторону моего бедра, и в грузной туше напряженного ожидания впервые вызревает быстрый, юркий намек на нетерпеливое желание: давай уже, засунь в меня. Он переходит к пространству между ягодицами, все еще гладя, а не пытаясь проникнуть. Наконец, я чувствую легкое прикосновение — прохладное, скользкое, слегка щекотное. Тело сжимается, я не делаю этого нарочно, я даже злюсь, что выставляю перед ним полосу препятствий. Бросив взгляд мне в лицо, он ненадолго останавливается, а затем снова продолжает гладить. Я передвигаю ступни на кровати и замечаю, что мои руки сжаты в кулаки. Вот будет номер, если что-то во мне среагирует, я вмажу коронованной особе, и меня четвертуют за то, что мое дурацкое тело ведет себя, как осажденная крепость. Хм, а тело не такое уж дурацкое: нежные дразнящие поглаживания действуют, а член на удивление возбужденный, хотя и немного опал по сравнению с теми моментами, когда мы целовались и ласкали друг друга. Напряжение немного уходит, он чувствует это и касается снова — уже чуть увереннее. Я осознанно разжимаю кулаки и дотрагиваюсь одной рукой до его плеча (он склонился ко мне вперед). Тело все еще не пускает его, но прикосновение к нему словно уравнивает нас, я хотя бы не лежу как безвольное бревно. Приятное ощущение, похожее на щекотку, сменяет новое. Скользкая твердость пальца преодолевает сопротивление мышц. Я чувствую растяжение — не боль, но давление. Это неприятно, но немного возбуждающе, я глубже дышу и сильнее вцепляюсь в его плечо, шире раздвигаю колени и хватаюсь за него другой рукой (пытаюсь держаться за кого-нибудь, за что-нибудь, за шерстинки травы на краю пропасти, с которой я неминуемо свалюсь вниз). Эрекция навязчиво пульсирует, сбивая меня с толку. Ничего интимнее в моей жизни ни с кем не было, как возможно настолько глубокое переживание близости с незнакомым человеком? Он двигает пальцем очень медленно, не трахает, а растягивает, массирует, потом вдруг отпускает, вызвав замешательство и облегчение, и снова входит. Я откидываюсь назад, почти наслаждаясь поглаживанием, когда он добавляет второй палец. Не заметить два невозможно. Блядь, это уже ощутимо, не совсем больно, но на грани терпимого. Лицо само корчится, дыхание становится чаще. Хуй по-прежнему напряженный, и я ничего не понимаю в происходящем, кроме того, что всего во мне слишком много — в теле, в голове, во всем моем существе. Я проигрываю битву с реальностью, потому что не могу ее анализировать. Она обрушивается на меня громадной непостижимой конструкцией, в которой я не распознаю ни единого винтика. Словно прыжок веры — отдайся на милость, отпусти контроль… Вот что такое Бог — верховная тоталитарная власть цивилизации хаоса. — Тебе не больно? Шико дышал громко, точно мотор урчал, и провалился в себя так глубоко, что не сразу услышал. Сунулся в лицо Наваррского, ожидавшего ответного отклика. А, подумал он, этот парень, золотой бог. Не знаю, умный ли он, но бережный. — Нормально, — пробормотал он. Наварра мягко улыбнулся, сразу же став серьезным: — Скажи мне, если будет больно. Я не твой командир, а ты не обязан терпеть, как солдат на поле боя. Шико кивнул, почти не соображая, с чем он соглашается. Подумал: я пошел на войну, чтобы исполнить свой долг как дворянин, яростно ругаясь с моим братом, который дал достаточно взяток в военкомате, чтобы нас не тронули. А мой армейский приятель пошел воевать, потому что нас кормили три раза в день. Он мечтал, чтобы война шла вечно… Наваррский взял второй квадратик и вскрыл ногтем. Действовал он спокойным и отработанным движением, как человек, который сто раз это делал. Спокойный, свободный, нормальный, не то что я, набитый, сука, мировоззрением. Только сутулится он забавно, и в его сосредоточенности, целеустремленности есть что-то комичное. А я тупо пялюсь на него, опять не зная, куда девать глаза. В лицо смотреть неловко, на член — как будто слишком. Буду в потолок смотреть, белить или не белить? Идиотский смешок слетает с губ одновременно с щелчком тонкого латекса при натяжении — точно шарик надувной. Звук и ассоциация добавляют нервного веселья, и я пытаюсь заткнуть себе рот рукой, хихикая в собственное запястье. Наваррский замечает краем глаза. С легким смешком: — Смешно тебе, да? Улыбка все еще дергает губы, взгляд соскальзывает на его член в презервативе. Чуть извиняясь: — Немножко. Он наклоняется и целует меня в губы — быстро и… тепло. Шепчет глаза в глаза: — Дурак ты. Шепчу в ответ: — С сегодняшнего — моя должность. Он трется лбом о мой лоб, и я хочу застыть в этом моменте, когда мы улыбаемся друг другу. Но он опускается ниже, встает на колени между моих ног и берет меня за бедра, а я ложусь ровнее и повинуюсь его движению. Смеяться больше не хочется. Вздыхаю, запрокидываю голову назад, но не закрываю глаза. Смотрю в потолок. Кажется, я даже не дышу одно короткое, сверкающее мгновение.