Богоматерь цветов

Все открыто, беззащитно, почти неприлично. Он лежит с раскинутыми ногами. Наваррский подумает: пассив, баба, педик. Он говорил, что ему нравятся крутые парни, а крутые не дают… Как тогда?.. Я не понимаю… А если я выгляжу просто нелепо? Если ничего не получится?.. Вдоль хребта пропел ознобный сквозняк. В подмышках пузырился пот, мышцы ног дрожали, в животе — странное чувство, словно сейчас защекочет. Он смотрел в лицо Наварры, почти не видя его перед собой, как вдруг дернулся и отодвинулся назад; вскинул руки и попытался прикрыть живот. — Подожди, — резко сказал он; голос дрожал. Наваррский остановился — руки по бокам от его бедер. Он уже подался вперед, но замер, выглядя изумленно, словно никогда с этим не сталкивался. Конечно, подумал Шико с ноющей ненавистью к себе, я гребаный девственник. Наваррский моргнул и тряхнул волосам, усеяв воздух золотыми штрихами. — Все норм? Глотка была сухая, как будто внутри все слиплось от жара. Получилось только губами: — Извини… Тот смотрел несколько секунд. Удивленное напряжение схлынуло, вернулась сосредоточенность. Он очень медленно наклонился, провел ладонью по внутренней стороне его бедра — от колена вверх, к паху, не дотрагиваясь до члена. Шико вздрогнул. Наваррский повторил — те же плавные движения другой рукой. Словно успокаивает собаку, подумал Шико. Обхватив ладонями его бедра, приподнял и замер. Шико рассматривал его, видя скопления пятен, которые не складывались в фигуру. Он чувствовал его запах, но тот казался другим — словно смазанным, неустойчивым, сладковатым некстати. Все тело — как струна, не напряжение даже, а на грани чего-то. Наваррский коснулся лбом его лба и прошептал: — Боец? — Ага, — выдохнул Шико. Тот улыбнулся, засунул большой палец в рот и пробежал им по его губам. В паху сладко заныло. — Сейчас я тебя трахну, — сказал король довольно громко. Коротко поцеловал, спустился ниже и попытался войти. И — ничего. Наваррский провел ладонями по его бедрам, чуть выше, к животу. Коснулся пальцами, скользнул вдоль ребер. Медленно. Еще раз. Ничего не изменилось. Шико дышал поверхностно, как умирающий. Влажные виски, липкий лоб. Взгляд смотрел мимо всего. Внутри — тишина, как в лифте, зависшем между этажами. Наваррский снова задержался, глянул в лицо. — Слушай, — резкость ноты смягчилась, — ты еще хочешь? Шико молчал, комкая простыню. Горло перехватило от жара. Воздуха почти не было, все легкое, все чуткое, все слишком. Он хотел сказать «нет». Хотел сказать «давай в другой раз». Но потом он вперился взглядом ему в лицо. Тот смотрел. С тревогой, с неявной заботой; узлы напряжения в скулах, подбородке и нижней челюсти. Он ждет, пока ему разрешат. Хотя мог бы не церемониться, а взять, он король. Король, но не тиран. Шико сказал себе, в уме, очень отчетливо: я хочу его. И кивнул. Одним коротким движением. Почти незаметно. Губы едва шевельнулись — «да». Наваррский вдохнул, глубоко. Пошарил рукой по кровати. Шико прищурился и увидел, что он взял смазку и нанес себе. Сдвинулся ближе и склонился вперед. Одной рукой он поддерживал у основания, другой — направил. Шико успел подумать: у него еще стоит, у меня бы опал. Он совсем молодой, да? Он попытался расслабиться, и через миг… Сначала он почти не чувствует жжения, но с каждым мгновением оно все сильнее. Он хочет выдохнуть и не может. На лице Наваррского написано усилие аршинными буквами, хотя вошел он едва на пару миллиметров. Остановился, глядя на него. Шико стискивает зубы, выдыхает шумно, закрывает глаза. Только чувствует, что тот ждет. Ждет и не двигается. Они оба не двигаются. Дышат — он мелко глотает воздух, Наваррский размеренно, но с напряжением. Дышат еще несколько секунд, потом Наваррский двигается дальше и опять останавливается. Ждет, мягко гладя его бедра, живот, пока внутри разрастается тупая, распирающая боль. Холодная липкая капля ползет по спине. Он пытается выдохнуть, чтобы расслабиться. Мелькает: блядь, больно. Он сжимает зубы, он не хочет стонать, но давление внутри все сильнее. К нему прибавляется или смешивается с распирающим ощущением: я как будто хочу в туалет. Если я прямо сейчас обосрусь? Господи, боже, блядь. А еще ему страшно, что он вообще не сможет расслабиться. Ладонь распластывается на его груди, нежно гладит, скользя к его шее, так мягко, что даже щекотно. Рука отстраняется и оказывается на члене. Он беззвучно постанывает. Наваррский дрочит ему совсем недолго, но член встает. Наваррский двинулся в нем — чуть-чуть, совершил какое-то микродвижение и опять замер. Шико разозлился: давай уже, загони и еби! Чего тянешь? Как хвост собаке рубить по частям. А потом сообразил: он дает мне привыкнуть. Ага, посиди голой жопой на раскаленной печке, может, привыкнешь. Расслабляйся, приказал он себе. Это уже происходит. Если расслабишься, возможно, получишь удовольствие. Хотя какое, нахрен, удовольствие с этой штукой в моем заднем проходе? А я еще думал: у него небольшой. Небольшой, бля. Ягодицы распахнуты, дырка растянута, внутри оглобля… Анжу действительно это нравится? Нравится, как распирает, давит и жжет? Это кайф? Я едва тут дышу. Глаза стиснуты, губы полуоткрыты, лоб мокрый. Давай, отпускай… Что-то сдвинулось, и он выдохнул, перестав бороться с собой. Наварра держит его за бедра, впиваясь пальцами чуточку крепче — видимо, он чувствует, что теперь можно вонзиться глубже. Шико молчит, не издавая ни звука, он не может говорить и очень скоро — не может думать. Когда тела сталкиваются, издавая грубый шлепок, он понимает, что тот вошел полностью. Для Шико все это — лишь пульсирующая боль, ни намека на наслаждение. Он стискивает пальцы на одеяле, обнажает зубы и все его усилия направлены только на то, чтобы не заорать. В голове — тишина. Всё — тело. Он — только мясо, и ему даже не стыдно, когда под веками вскипают слезы, готовые просолить пылающие щеки. Он поднимает руку, трет кулаком один глаз, выдыхает и снова не дышит. Наварра немного ждет и начинает двигаться — медленно, коротко и ритмично. Поднимает его таз чуть выше, и что-то меняется. Шико не понимает, что происходит, когда с губ слетает полузвук — не стон, а резкий выдох, и тело прогибается. Он распахивает глаза, все еще не понимая, что с ним такое, но это странное, странное ощущение — не боль. Впервые ему не просто терпимо, а почти… хорошо? Как будто в теле открылся канал, появился проблеск тепла — сильный, яркий взрыв в центре. Наварра не остановился, но замедлился, почувствовав перемену, быстро глянул на него сверху вниз, вцепился в его бедра сильнее и снова качнулся под тем же углом, тем же коротким ритмичным движением, со всей своей комичной сосредоточенностью. — Вот так, да? — пробормотал он. Новый высокий, рваный, обескураженный выдох — Шико даже кажется, что этот звук издает не он, а безмозглое тело, брат-осел, как говорил святой Франциск из Ассизи, и он внутренне притискивается к своему верному ослу, ловя промельки яркого тепла. Искорки удовольствия (словно в нем спичкой чиркают) становятся чаще, и теперь он может не только терпеть, но и приветствовать новый ритм в глубине своей плоти. На границе внимания раздается первый открытый стон, вырывающийся из чужого горла. Толчки все нетерпеливее, неровные и сбивающиеся. Наваррский снова стонет — громким, почти удивленным звуком, а потом еще несколько раз — тише и глуше. В паху копится приятная тяжесть, но Шико не отличает ее от жгучего трения внутри; а когда ритм приносит проблески наслаждения, оно смешано с болью. Все рефлексы притуплены, он ни над чем не властен, он дается — и это все, что он может делать. Он так погружен в себя, что ничего не замечает, но в какой-то момент видит лицо — позолоченное потом, с блестящими пятнами глаз, с губами, разодранными дыханием, в ореоле всклокоченных волос. Всплывает исполненная зависти мысль, едва отделяющаяся от глубокого омута, в котором он тонет: для него это кайф… Мысль вмиг уходит, исчезая в биении. Он не двигается, не может пошевелиться, но он чувствует себя не объектом, а растворенным в процессе, и смутно, на уровне теле, появляется ощущение, что в этом есть власть. Он позволяет брать себя, но это — решение, в нем есть воля, а не только тупая воловья покорность. Власть, звучит эхо его собственной мысли, власть — это всё. Наваррский вонзается глубже, мощнее и все быстрее; от толчков у Шико качаются ноги. Наваррский стонет, дышит с открытым ртом, почти вскакивает и абсолютно внезапно, с легким рывком бьет его по заднице. Шико вздрагивает от неожиданности; не успев переварить ожог от шлепка, он слышит отрывистый, резкий шепот: — Поцелуй меня. Это не просьба, это почти команда, но я не могу пошевелиться, лишь тянусь к нему с полуоткрытым ртом на каком-то рефлексе. Он сам наклоняется и впивается в мои губы. Поцелуй не нежный и даже не страстный — это захват, он как будто победно, яростно кричит кожей и языком, делая еще три-четыре сильных, глубоких толчка, замирает и вдавливает меня в матрас. Я чувствую, как он кончил, или мне кажется, что я это чувствую: выброс жара внутри, пока он наваливается на меня всем горячим телом. Мы лежим, склеенные друг с другом, в этот миг меня не существует, наши распоротые швы срослись. О себе я знаю только то, что живой, но даже не уверен, где я и кто. Я ощущаю тяжесть скользко-потного тела, я почти забываю боль, но возбуждение… Господи, боже, блядь. У меня в жизни так ни стоял. Он расплющивает животом мою эрекцию, и мне кажется, если он пару раз сильнее потрется, я кончу. Он тяжело дышит мне в шею, давит снаружи, но внутри распирающее ощущение ослабевает, его член начинает опадать, а мой… Когда он отстраняется, я остолбенело пялюсь на себя — мой немного загнутый хуй почти трется о шерсть живота. Головка багровая и блестит. В щели переливается прозрачная капля. Порнографический, карикатурный стояк. Это какое-то безумие, но я не могу над ним размышлять. Ничего не могу — говорить, шевелиться, мне насрать на весь гребаный мир, я хочу только разрядки! До того мига, как он начинает выходить. Он вытаскивает член, и я чувствую каждый ебаный миллиметр. Это даже не боль, а шок — как будто что-то горячее вынимают из распухшей, воспалившейся раны. Я вздрагиваю всем телом, кусаю губы, но стон бьется на языке, заставляя глотку вибрировать, — глухой, утробный, рвущийся из груди, а не из горла звук. Сильнее закусываю губу, но стон расплескивается: — М-мн… Внезапно внутри судорога, вынуждающая его остановиться. Мое тело не впускало его, а теперь не выпускает. Он медленно моргает, убирает ладонь с моего бедра (другая рука опирается на кровать), резковато подается назад, и слышится не очень громкий, но очень телесный звук — чпок. Бля, люди такие нелепые… Он бросает взгляд вниз, мне в лицо, и я готов поклясться, что он тоже не понимает, кто он и где. В его остолбенении — что-то вроде: о, черт… Между ужасом, благоговением и неверием: я его трахнул. Возможно, мужчины всегда смотрят так, возможно, я так тоже смотрю и не верю, что обладал чужим телом. Ко мне вдруг приходит самое странное ощущение из всех, которые обвалились на меня в этот день: гулкая, тоскливая пустота. Мне грустно, как перед концом мира, когда, еще живые, мы чувствуем прибытие небытия к порогу и надеемся проскользнуть нелегалами в выдумку загробной жизни. Не хочу этой тоски, не хочу! Я организую протест. Я и мой восставший пенис, который отвердел так, что больно. Возбуждение растет с каждой секундой, это дразняще приятно и совершенно непостижимо. В паху пульсирует, яйца тяжелые, член болезненно горячий, он даже подрагивает. Сама мысль, что у меня не было оргазма, становится невыносимой. Мое покрытое потом тело отказывается это принять. Я хочу кончить, я почти обязан, но не могу двигать рукой — слишком тяжело. Издаю жалобный звук и смотрю умоляющим взглядом. Он откликается на мое мычание напряженной гримасой, в которой мне видится тревога и… черт возьми, вожделение. Он же только что кончил. Он что, бог плодородия — неутомимый, неиссякаемый?.. Неважно; мне нужно, чтобы он меня довел. Я сжимаю бедра вокруг него, и от прикосновения меня прошибает разряд электричества, кожа горит, все мои мельчайшие движения отдаются внутри — там, где все еще боль и жжение, и непонятная наполненность, как будто что-то застряло в прямой кишке. Он медлит, или для него время идет иначе, он весь… озаренный, пот блестит, как слюда, корона волос пылает. С громадным усилием я дергаю его за руку и кладу на свой член. Он сжимает, начиная дрочить — нежно, но не лениво, в нужном мне ритме. Я на грани от одного прикосновения, но мне нужно… Моя влажная рука комкает простынь, вторая хватает воздух. Я стискиваю глаза, я даже стонать не могу, только выдыхаю рывками. Потом я выгибаюсь ему навстречу, тело напрягается полностью, дыхание срывается и… Оргазм сотрясает меня — это так резко и бурно, что даже болезненно. Я вздрагиваю всем телом, словно пробило молнией, с губ срывается хриплый выдох; тепло, липко и быстро сперма разбрызгивается по моему животу, попадает на грудь, а он все еще продолжает, и через мгновение это становится невыносимым. Я распахиваю глаза и жалко мычу. К счастью, он понимает и разжимает пальцы, между которыми капает белое. Обмякнув, я падаю назад, сухая корка губ разламывается; вздох вздымает мне плечи. Я парю в низком гуле, раздробленном только дыханием. Он медленно убирает руку. Мы ничего не говорим. Белая мозаика потолка смазана ярким светом. Закрываю глаза. Тело пустое, гудящее. Руки и ноги дрожат — от удовольствия и напряжения. Сердце громкое и быстрое, я чувствую биение даже в горле и животе. Сразу появляется слабость, ощущение сломанной куклы. Двигаться не могу — нет сил. Только дышу. Он ложится рядом; его дыхание вторит моему. Через несколько минут, как мне кажется, он поворачивается ко мне, но не разговаривает, а лишь шевелит локтем, подгоняя под голову белую кляксу подушки. Пот на висках, на груди и в паху липко сохнет, и я начинаю мерзнуть. Ноги и пальцы холодеют, внутри тупая ноющая пульсация, в анусе — все еще отвратительное ощущение, будто там что-то осталось. Живот немного расслабляется, но он все еще такой сжато-уставший, как будто я бежал марафон и не ел целый день. Мысли всплывают бессвязно, неоформленные, односложные «всё», «это было», «живой». Я лежу голый, липкий, пустой. Рядом парень, который трахнул меня. Он хотя бы доволен? Шевелиться тяжело, но я поворачиваю голову и внезапно натыкаюсь на собственный стыд. Мозг в тумане, эмоции не всплывают до конца, поэтому обжиг смятения короткий. Напряжение в теле прежнее. Все еще не хочу говорить. А он двигается — скатывает презерватив и кидает на пол, не потрудившись завязать. Не привык за собой убирать. Это работа для слуг. Он ложится, переворачиваясь на спину. Очень легко дотрагивается до моего бока, невесомо проводит пальцами. Между нами вроде бы что-то подрагивает; может быть, совместный опыт? Хотя для него это не первый раз. Я застыл. Нижняя часть тела перегружена от напряжения. Внутри все воспалено. Начинает хотеться пить — от сухости во рту больно сглатывать. Устал я, вот что. Он приподнимается упругим движением, и я слышу его первые, сипловатые слова: — Где у тебя вода? Я с трудом киваю, он щурится, сдвигает свое золото на край кровати и встает. Я не смотрю, но слушаю босые шаги, слышу звуки: открывает, достает, закрывает. Глотает и долго пьет, потом выдыхает («у-у-ф») и возвращается. Краем глаза я вижу, как он протягивает бутылку холодной воды, смазывая пальцами конденсат на стекле. Король принес мне воды. В пику титулу, статусу, этикету. Вот что у них общее с Анжу — сопротивление инерции мира и я. Шико сделал пару глотков, чтобы смочить горло, всполз наверх в изголовье кровати и отхлебнул больше. И еще, забулькивая в себя воду толчками. Слюна разбавилась прохладой. Кишечник отозвался урчанием, и он пожалел, что много выпил. Он пошарил у постели, чтобы поставить бутылку. Наварра обустроился рядом полубоком, толкая локтем подушку. Его влажные волосы разъединились с воздухом, качнувшись к Шико. Мягкий, живой, светлый голос: — Расскажи мне еще, что такое быть королем? Шико медленно пошевелил рукой, будто чтобы что-то сказать. Вдруг отчетливый телесный сигнал. Хочу в туалет. Он медленно сел — потому что не мог быстрее. Уперся ладонью в матрас (движения осторожно-неуверенные, как у больного после операции). Царапнула боль, но он отмахнулся. Это всего лишь боль. Паника была сильнее. Он сглотнул, лихорадочно шаря глазами по светлому постельному белью в царапинах складок. Искал грязь, кровь, дерьмо… Должно что-то быть, он уверен. Он заметил… наверное, следы от смазки на простыне. Ничего особенного, но сердце сжалось. Внизу живота потянуло, и он уверился, что организм разразится говном. Пробормотал: — Извини… я сейчас… Он не встал, а почти сполз с кровати и ушел, чуть прихрамывая. Вся дорога до ванной промелькнула мимо, он очнулся, лишь когда плюхнулся на унитаз. Сел с размаху, и хозяйство шлепнулось о холодный фаянс. Свет давил на глаза. Он чувствовал слабые спазмы, но ничего не происходило. Сидя еще минуту-другую, он ждал, свесив голову. Потер холодеющий лоб, пытаясь сбить прилипшие пряди, но забыл об этом и уронил руки. Он окостенело поднялся и спустил воду, хотя смывать было нечего. Шагнув к раковине, шлепнул по крану с холодной водой резким, почти агрессивным движением и умылся. Ледяное без запаха ущипнуло щеки и лоб. Он выдохнул перед зеркалом, надеясь, что успокоится, но увидел свое отражение. Лицо в зеркале разминулось с ним — чужое, всклокоченное, заплаканное, потное. Он быстро отвел глаза, но стыд и растерянность прилепились к нему и потянулись следом. Растерянный и запуганный, он пробежал по дорожкам сознания, поискал что-нибудь настоящее и нашел Анжуйского. Его черные волосы, зеленоватый взгляд, и его не было рядом. Я не хочу, подумал он, не хочу его трахать. Или смысл не в том, подумал он, что я хочу его трахать. Этот драгоценный кристалл. И дурак. Мой дурак. — Прекрасный, — прошептал он и толкнул пустую раму двери. Передвижение обратно в комнату — бесшумное, словно он боится кого-то разбудить. Торс Наваррского вырастал из-под одеяла; он лежал на боку с телефоном; в чертах осколочки удовольствия перемешаны с солнечной ленью. Он поднял глаза, беспечно улыбнувшись: — Ты нормально? Прозвучало скорее вежливо, чем обеспокоено, как реплика из ситкома. Шико кивнул, неуверенно приближаясь. Осторожно садясь на край матраса, он подумал: это моя кровать. Он чувствует себя тут как дома, а я словно бы посторонний. Поколебавшись, он лег. Усталость, воспаленнность внутри поубавились, но он все еще чувствовал себя как хрустальный. Натянув одеяло по пояс, повернулся на бок; перед глазами, воссозданные из переутомления, поплыли круги. Наваррский отложил телефон, потянулся к нему и приобнял. Ошеломленный внезапной нежностью, Шико замер. Все вдруг стало хорошо. Взгляд пробежался по лохматой макушке короля, захотелось втиснуть его себе под бок, вместе задремать, отдохнуть, разделив телесную и умственную усталость. Рука Наварры спустилась с его бока на бедро, а потом вниз по заду поверх одеяла. Он похлопал по изгибу его ягодиц и весело прошептал: — М-м, я тут был. Хорошо исчезло. Шико даже не знал, как отреагировать. Оцепенев внутри, он хотел отвернуться, но не смог. Нет сил злиться. Нет сил ни на что. Буду просто лежать в ближайшую тысячу лет. Телефон Наваррского завибрировал и уныло запел: — Я пылала для тебя. Куда ты пропал? Я могла умереть за тебя. Как ты мог этого не знать? Он взял телефон, посмотрел и закатил глаза. Скользнул по экрану пальцем, прихлопнув звук. — Шарлотта пишет мне весь день, — в раздосадованном регистре пробилось самодовольство. — Умоляет о встрече. О, подумал Шико. Он дает мне уже вторую пощечину. И, кажется, даже не осознает, что делает это. Он оперся кулаком о висок, согнул ногу в колене и выставил перед собой, образовав между ними твердый угол. Вздернул брови, стараясь не выглядеть слишком серьезно, как будто это подначка. — И ты собираешься? Наваррский почесал грудь под обилием шерсти и покачал головой. — Нет. — Прозвучало увереннее, чем думал Шико. — Спать с двумя сразу — слишком много напряга. И еще ты был прав. Шико удивился: — В чем? — Она шпионила на мадам Екатерину, — пояснил Наваррский. — Я узнал. — Как? — заинтересовался Шико. — Приказал моей службе безопасности явиться и объявил, что я знаю: кто-то из них предал меня. Лучше признаться сейчас, я все равно узнаю и будет хуже. — Он повозил ногой по простыне. — Один признался, что баронесса де Сов дала ему взятку. Шико сморщил лоб. — Как ты этого добился? Наваррский глянул вбок и двинул плечом. — Я король. Пространство между телами под одеялом нагрелось. Наварра перекатился на спину и потянулся; сладко и протяжно зевнул: — Я приказал отрубить ему руку, а затем изгнать с позором. Шико утрамбовал слишком яркую эмоцию, но из горла вырвался клочок дыхания, который он старался удержать. — Ты говорил, что у тебя доброе сердце. — Агриппа предлагал отправить его домой и публично казнить. Но я днем уже думал, как я лягу с тобой в кровать, — он широко ухмыльнулся ему. — Не хотелось возиться с этой херней. Я решил — пусть живет. Агриппа мной недоволен. Он считает, что мне следует быть жестче. А я считаю, что милосердных королей больше любит народ. — Он толкнул его в голень. — Что ты думаешь? Легчайший толчок и последовавшее за ним неловкое движение вновь пробудили боль. Он поморщился, прикрывая гримасу волосами. — Не слишком полагайся на народную любовь. Это самая непостоянная вещь на свете. Наваррский нахмурился. — Ты думаешь, мне следовало его казнить? Шико задумался. Пришедший в голову ответ ему не понравился, но он не мог не высказать его. — Предательство короля — это измена. А ты спустил своему подданному это с рук. Наварра перевел взгляд в потолок и сунул костяшку в рот в задумчивом жесте. — Ну, я не совсем спустил ему это с рук. — Он тихонько захихикал: — Согласен? Смеялся он над ужасной вещью, но так задорно, что заразил Шико. Захотелось коснуться его; Шико сжал плотный мускул его предплечья и покачал головой: — Плюшевый монстр, вот ты кто. — Правда? — рассмеялся Наваррский, закинул руку поперек его груди и поскреб ногтями по густой поросли. — Не понимаю мужчин, которые спят с женоподобными парнями. Если я хочу женщину, то возьму настоящую. Но если я хочу мужчину… Он придвинулся и протолкнул руку под одеяло, погладив его по бедру. Его дыхание отяжелело. Шико не успел переполошиться, как он откатился и резко сел. — Пойду в душ, а то опять захочу. — Ты уже уходишь? — А ты что, забыл? Сегодня женился мой кузен Конде. Утром была церемония, а сейчас будет свадебный ужин. Мне еще переодеться надо. Ты не собираешься туда вместе с Анжу? Я не собираюсь вставать с кровати никогда. Если я слишком сильно пошевелюсь, то растрескаюсь — не только телом. — Нет, — выдавил Шико. Он заметил, что Наваррский по-своему трактует его запинки. — Верно, там же будет Майен. Тебе не стоит ходить. Тряхнул спутанными кудрями и отправился в ванную. Шагал он легко. Шико откинулся на подушку. Сунул руку под плечо и разгладил складку простыни. Встать, одеться, чтобы проводить его? Не знаю. Не могу. Ты что, не мужик? — Наверное, — пробормотал он во вздохе. Вода в душе отгремела быстро, и он подумал, что Наварра тоже привык к военной дисциплине. Он вернулся в комнату, вытираясь на ходу полотенцем. Отполированная кожа сияла. Он выглядел сытым, довольным, как в рекламе. Шико кольнуло раздражение. Он смотрел в потолок, пока Наваррский одевался. Поднимайся, приказал он себе. Но король сел рядом на край кровати и толкнул его в грудь, когда он попытался встать. — Не надо, — сказал он. — Я знаю, что сначала может быть неприятно… Но тебе и хорошо тоже было, да? В лице у него впервые нарисовалась неуверенность. Смотрит, как будто ждет отпущения грехов. — Просто… — выдохнул Шико. Он потер лоб ладонью. — Такого никогда раньше не было. Но и хорошо было, да… Он почувствовал не смущение или стыд, но растерянность. Не знал, что еще сказать, но избегал смотреть ему в глаза, посмотрел на заулыбавшийся рот. — Слэй, — сказал рот, приближаясь. — Я напишу тебе после свадьбы. — Сегодня? — недоуменно спросил Шико. Он улыбнулся шире: — После моей, бумер. Не тупи. Прижал легкий сухой поцелуй к его губам и ушел. Дверь закрылась (в коридоре промелькнул мальчик-паж), и тишина хлестнула по ушам. Один. Все в теле гудит и болит. Все вокруг — как тусклая декорация, намалеванная грубыми штрихами, как будто показалась энтропийная масса, обычно прикрытая выпуклой плотью реальности. Святой Франциск из Ассизи говорил: Бог подвесил мир на волоске. Я вишу вместе с ним, ощущая безграничную хрупкость. Медленно вылезаю из-под одеяла, свешиваю ноги с кровати. Сгорбившись, смотрю в никуда. В груди пустота и слишком громкое сердце. Тяну руку к пульсации в грудной клетке и тяжело роняю ее на смятую простыню. Шепчу про себя: — Охренеть…