Богоматерь цветов

Забудьте про коронации, конклавы, торжественные процессии. Мир меняет передвинутая костяшка на счетах, движение пера, умеряющее резкость фразы, вздох женщины, которая прошла, оставив после себя аромат розовой воды или цветущего апельсина, её рука, задергивающая полог над кроватью, тихое касание тел.

Хилари Мантел. Волчий зал

Тени были длинные и причудливые, как в театре; пахло по-церковному. Все шло… он не мог сказать «ненормально», не зная, что такое «нормально» на королевской свадьбе, но воздух дрожал, как натянутая струна. И Анжу был на взводе. Принц был бело-лунный, как очень красивое привидение, которое вплыло в оголтело-красную утробу собора на праздник, задыхавшийся от аромата роз. Они стояли в стороне от лавок, как один большой и тупой организм (Шико терся боком о Сен-Люка слева и локтем о Дю Га справа, лицо у Дю Га было такое, точно сдерживает усмешку). Он видел затылок Алансона и профили трех его фаворитов; Бюсси еще не вернулся из Лангедока. Рибейрак шевелил пальцами на стене у цветочной гирлянды. Алансон втягивал голову в плечи и косился на Анжу. Позади, ближе к притвору, колыхался массив придворных с телефонами и операторы с телекамерами: все уже хотели фиксировать свое существование, но церемония не начиналась. В коридоре толпы просматривалось огромное красное платье принцессы Маргариты, рядом с которой стояла герцогиня Неверская с изумрудами на чистом рыжем волос, маленькая сестра Наваррского и еще восемь (Шико успел подсчитать) знатных дам, окруживших невесту сверкающими силуэтами. Снаружи гостей развлекала (задерживала?) королева-мать; сквозь проем бурлили голоса. По наосу витали десятки шепотков; это чудно усыпляло, но Шико не было скучно, он почти физически ощущал, как захлопывается капкан события. Вопиюще одинокий, на лавке сидел король. Шико решил бы, что он спит, если бы у него не были откромсанные от реальности, но открытые глаза. Шико был не уверен, что Карл видит алтарный неф и переминающегося с ноги на ногу кардинала Бурбона — единственного священника во Франции, который согласился провести венчание; его святость Григорий XIII так и не прислал из Рима разрешение на брак католички и гугенота. Компанию кардиналу, вместо других почтенных алых шапок, составляли только мальчишки-певчие в ритуальном бело-золотом. Зашумело у входа, и Шико обернулся, чтобы посмотреть. Из оправы толпы выглянула принцесса Маргарита с непривычно белокурыми волосами. Эпернон змеисто прошептал Анжу: — Ваша сестра так боялась конкуренции с вами, что стала блондинкой. Дю Га хмыкнул: — Грязной блондинкой. Можирон, Келюс и Шомберг заухмылялись, Сен-Люк закатил глаза. Анжу растянул губы в судорожно-отсутствующем подобии улыбки — он смотрел на застывшего Карла. Алансон повернулся к нему: — Герцог, приструните своего пса. Он говорит о французской принцессе, которая с минуты на минуту станет королевой Наварры. — Или не станет, — Анжу кивнул на короля: — Что не так с Шарлем? Франсуа с разбегу влетел в раздражение: — Не знаю. Голова болит. Вам какое дело? — Мне какое дело? — Анжу вздернул брови. — Как бы вы ни притворялись, что я не принадлежу к нашей семье, это не станет правдой. — Вы уже готовите походное снаряжение для войны в Ла-Рошели? — Медово-ядовито пропел Алансон. — Похоже, поляки больше не хотят вас. Поразительно, но нашлись мужчины, которых вы не очаровали. Вы произнесли такую позорную речь перед польскими послами, выставив себя полным идиотом. Марго, которая после вас говорила на латыни, понравилась им намного больше, хотя она всего лишь женщина. Писавший речь Шико мысленно похвалил себя. И поругал. Анжу покачал головой: — Поразительно, что кто-то может быть сыном нашей матери и говорить: «Всего лишь женщина». Вы даже глупее, чем кажетесь, братец. Что до Марго, то при всех своих талантах, она не может быть одновременно королем Польши и королевой Наварры. — Конечно, — ухмыльнулся Алансон. — Только вы, в теоретическом будущем, сможете быть королем и королевой одновременно. Рибейрак гавкнул смешком, Ливаро фыркнул, Антраге улыбнулся скорее вежливо, словно ему уже прискучили их однообразные пикировки. — Может, мне прикончить кого-нибудь, — Можирон выдохнул сквозь ноздри, как бык. — Веселее будет. — Недурная идея, — через пару голов откликнулся Рибейрак. — Это становится самой скучной церемонией, на которой я когда-либо присутствовал. Шико так по-прежнему не думал. В прострации короля зрел какой-то взрыв. Он склонился к уху Анжу. — Я бы приказал Дю Га, чтобы он передал всем выключить телефоны и камеры. Мне не кажется, что король в порядке. Анжу еще раз глянул на Карла и кивком поманил Дю Га. Тот выслушал с гримасой серьезности и зашагал к запруженному толпою преддверию. Алансон повернулся к Анжу. — Иди и поговори с Шарлем. — Почему я? — Потому что ты старший брат, — прошипел Алансон. — Ах, вот ты когда об этом вспомнил, — прошипел Анжу. — Когда боишься попасться ему под горячую руку. Алансон бессовестно пожал плечами. — Тебе терять нечего. Он все равно тебя куда-нибудь сошлет. Анжу с детской растерянностью посмотрел на Шико. Хочет, чтобы я поговорил, подумал Шико. Мне терять еще меньше — только голову. — Я ему не брат, — сказал Шико. — Но кто-то же должен. За этим порогом — страна, охваченная войной, которая ждет мира. Алансон с одобрением кивнул. — Хорошо сказано, господин шут. Хотя я не так уверен в мире… Он нырнул обратно за спины любимчиков. Анжуйский вздохом набрался решимости и пошел к королю. — Кровь Христова, — пробормотал Келюс, — я предчувствую неприятности. Затмив спиной короля, принц что-то сказал ему — Шико не расслышал, хотя акустика в соборе несла все прямо в уши. Шум снаружи усиливался — накатывал, извергался, отлетал и снова накатывал. От толпы придворных у входа отшелушивалось встревоженное звучание. — Ваше величество, пора начинать, — сказал Анжу громче. Когда ничего не произошло, он кончиками пальцев коснулся плеча короля. — Сир, вы слышите меня? Руки Карла лежали на коленях, сжатые в кулаки. Он вдруг подтянул их к себе, словно рассматривая, и встал с лавки так резко, что Анжу отпрянул. Он слегка пошатнулся, Анжу потянулся, чтобы поддержать его. — Сир, вы хорошо себя чувствуете? — обеспокоенно проговорил он. — Non toccarmi, — рявкнул Карл. — Cosa ti permetti di fare? Анжу уронил руки, грохнув ладонями по бедрам. — Scusa, mi sono spaventato… — крохотным голосом пробормотал он. — Stai bene? — Sì, sì… — отрезал король. — Di cosa stai parlando? Perché dovrebbe esserci qualcosa che non va in me? Dov'è Margot? Dove sono tutti? Выталкивая принца в проход, он рассыпался на раздраженную растерянность. Увидел толпу и удивленно замер. — Почему?.. — начал он, и вместо лица у него сделалась прореха. — O, как неуместно, — прошептал Алансон. — Зато больше не скучно, верно, господа? Потоптавшись, он выбрался из-за прикрытия свиты. — Сир, церемония сейчас начнется, — произнес он бравурным тоном. — Мы ждали только вас. Я могу позвать матушку? — Матушку, — рассеянно повторил Карл. Он посмотрел на Анжу, на Алансона, на Анжу. Мутная россыпь в глазах за кратчайшее мгновение стала битым стеклом. Он сдвинулся к Анжу (король был выше всех из трех), и голос переключил эмоциональную передачу: — Вы накрашены. Я запретил вам пользоваться косметикой! Вы не можете прожить и часа, не демонстрируя перед людьми свою испорченность? — Нет! — Анжу отшатнулся от него. — Мое лицо абсолютно чистое. — Какой удивительный день, — вставил оживившийся Алансон. — Хронисты должны это зафиксировать. — Вы считаете меня идиотом? — король двинулся дальше в сторону Анжу. — Я прекрасно вижу, что у вас губы накрашены! — Господи, — шепотом воскликнул принц, закаменев руками, спиной, головой. Вздернул руку, потер рот белым рукавом и выкинул прямо в лицо короля, не вполне его коснувшись: — Ничего нет! — Потряс рукой: — Никакой косметики! Карл если и сконфузился, то лишь на пару секунд. — Что на вас надето? Цвет этого торжества — красный! Почему вы проигнорировали мое распоряжение, касавшееся всех? Анжу как будто остолбенел, потом придушенно вымолвил: — Я заказал наряд раньше, чем это стало известно, и не успел… — Ложь! — воскликнул король, едва не топнув. — Вы специально так вырядились, чтобы привлечь к себе внимание! Ну конечно, — перекошенный рот разразился внезапным гулким хохотом. — Кровь Христова, это же свадьба! Как вам еще затмить невесту? Не в фате же явиться, хотя с вас станется, черт побери! Вы, с вашей распрекрасной физиономией, на свадьбе и в фате! Ваша мечта, не так ли? Смех продолжился, становясь в зависшей тишине собора все более гротескным. Оборвался он с той же внезапностью; король и принц уставились друг на друга, одинаково испятнанные алым на щеках и шеях. Принц вздернул подбородок и процедил сквозь зубы: — Чего ты от меня хочешь? — Чего я от тебя хочу, ты уже не сделал. Ты вернулся назад! — Тогда как мне тебе угодить? Как, скажи на милость? Он придвинулся к королю, король придвинулся к нему, на них сошел красный свет в сложносочиненном совпадении. Алансон сжимался и разжимался, как подвижный сустав, но вдруг схватил Анжу за руку и попытался оттащить: — Sandro, no, — забормотал он. — Chiamerò nostra madre o Margot… Анжу вырвал свою руку. — Так что же мне делать, сир? Выйти на улицу и изваляться в пыли? Отрезать себе нос? Позволить всем педерастам королевства отыметь меня, пока от меня ничего не останется? — Ты уже это сделал! — Изо рта Карла разлетелась бахрома слюны. — От тебя ничего не осталось! Кто эта девка? Никогда не забуду… Господи! — взвыл он в потолок, а когда опустил лицо, в глазах горели слезы ярости. — Я даже смотреть на тебя не могу! Анжу дрожащими руками сорвал розу с лацкана своего смокинга и шипами разодрал губы в кровь под изумленные восклицания. Бросив розу на пол, пальцем размазал кровь по губам, как помаду. — Вот! — крикнул он. — Вот я какой! Эта девка! И другим не буду, не надейся! Смотри на меня! Смотри! От ультразвуковых воплей заполыхало в ушах. Алансон издал возглас, похожий на всхлипывание (юность в нем перевесила гадость): — Перестаньте, — пискнул он. — Все смотрят… — Боже мой, — прошептал Сен-Люк. — Я сойду с ума… Шомберг (с волосами обычного цвета, что-то непримечательно каштановое) выдохнул: «Herr, vergib uns allen» — с такой исступленной горечью, что мог бы прожечь дыру в чьем-то сердце, и, видно, что-то прожег в Можироне (вытащившем из себя весь металл), который стиснул его плечо с бульдозерной нежностью. Келюс был близок к тому, чтобы заплакать. Эпернон добрую минуту метался между нейтральностью и паникой. Ливаро зашептал на ухо Антраге, и тот покачал головой. — Нет уж, увольте, я предпочитаю скуку, — смущенно пробормотал Рибейрак. Посреди этой патетики Шико почувствовал, что ноздри раздулись, а ноги изготовились к ходьбе. Но он не мог штурмовать чужое несчастье, только бестолково наблюдал. Воздух в городе сегодня особенно грязный. Но никто уже не чувствует… Люди у входа безмолвствовали. По крайней мере, не снимали, разве что втихаря. — Ты… ты… — король затрясся. — Я знал, что ты устроишь сцену! Знал, что ты снова опозоришь нас мерзкой, недостойной выходкой! Он поднял руку; кулак огромный, как валун. — Карл! — раздался окрик. Шико и остальные хором дернулись головами ко входу. Екатерина Медичи опиралась на трость, придававшую ей величественности; в парадном гранатовом одеянии что-то не совпадало с чем-то. Шико скорее догадался, чем вспомнил: золотые лилии на ее плаще — не лилии Франции, не лилии Валуа. Это флорентийский герб. Она стояла в арке красного света, и в траектории ее взгляда очутились, казалось, все. — Оставьте брата в покое! — Большой голос преломил тишину. — Он ничего не сделал! Это вы устраиваете сцену. Успокойтесь ради бога. Мы должны провести церемонию, которую вы задерживаете. Ваши подданные начинают волноваться. Взять себя в руки! Последняя фраза, вероятно, из-за простой ошибки в речи прозвучала как приказ. Глаза Карла заволокла какая-то пелена, лицо уродливо исказилось. Шико услышал, как шумно дышит; захлопнул рот. Где-то, подумал он, пришли в движение жернова, замахали большие крылья… Не может быть, что это происходит лишь потому, что этот парень зол на свою мать, на брата… А мать видит, как он выходит из-под контроля. У истории не может быть такое жалкое объяснение. Карл внезапно пошел на нее, как будто с места сдвинулась безглазая статуя. От него веяло такой яростью, что все подались назад. Екатерина Медичи стояла прямая, как будто нащупала спиной скалу. — Кто король Франции, мадам, я или вы? — сказал он голосом, который звучал как сталь, пустота и бетон. — Я вас спрашиваю, кто король Франции? — Вы, сир, — бесцветно ответила она. — Я король уже десять лет! — Эхо в соборе швырнуло его слова в лицо всем. — Никто из вас понятия не имеет, чего мне это стоит! Если вы не прекратите давить на меня и грозить мне вашими ведьминскими глазами, я сошлю вас во Флоренцию, как собирался сделать мой старший брат Франциск! И если я почувствую внезапное недомогание, как мой брат, я назначу наследником престола Генриха Наваррского! — Как? — воскликнула королева-мать; итальянский акцент проступил сильнее. — В обход прав моих детей?! — Ваших детей? — закричал король. — А кто ваши дети, мадам? Франциск, который гниет в могиле? Лиза, которую вы отдали на съедение испанскому пауку? Марго, которую вы хотели положить в его постель следующей? Или я, которого вы используете, чтобы править? Нет! Это ваш любимчик Алансон! И ваш драгоценный Анжу! Вы ждете, когда я умру, чтобы посадить его на трон! Это существо коронуется в платье и превратит Лувр в бордель, собрав извращенцев со всей страны ко двору! Франция станет посмешищем всей Европы! Я бы оказал стране услугу, избавившись от него! — И вы удивляетесь, что я беспокоюсь о судьбе своего сына, когда вы угрожаете расправиться с ним? — Вашего сына? А я? Чей я сын, мадам? Я сын волчицы, как Ромул?! — Он схватился за горло, дернул за узел галстука и захрипел: — Марго… Руки взбурлили воздух, глаза закатились; он упал как подпиленный ствол. Вихрь алого метнулся к нему. — Шарль! Шум и гам. Принцесса опускается на пол, с усилием втаскивает голову короля к себе на колени, оборачивается к мадам Екатерине и с отчаянием восклицает: — Матушка, прошу вас! Екатерина Медичи смотрит на них с выражением лица, которое нельзя разобрать, медленно разворачивается и выходит прочь из собора. Стук ее трости и каблуков разносит акустика, а люди в дугах красного света растеряны и напуганы; кому-то, впрочем, весело, поскольку жизнь скучна, и ничто не красит ее так, как катастрофа. Катастрофа тоже скучна, думает Шико, который полчаса расхаживает туда-сюда, испытывая невероятный прилив сил и не зная, куда эти силы деть. Так и не придумав, просто ходит, пока все не растрясает. Он наблюдал фрагменты комично-трагичного светопреставления, с сего дня обретшего статус политического понятия. Маргарита кричит Неверской: — Анриетта, мою сумочку, быстро! Затем колдует с едко пахнувшими флаконами над королем, приводя в чувство, гладит по голове и плечам, нежно шепчет, словно любовнику (словно?). Появляется мэтр Рене — парфюмер королевы-матери, склоняется к принцессе, пытается что-то сказать, она визжит: — Вон! Не смейте даже приближаться к нему! Анжу исчез, вместе с ним Эпернон, Келюс, Шомберг и Можирон. Наверное, принц приводит себя в порядок — когда Шико снова видит его, полумаска крови смыта, на губах — то ли лекарство, то ли грим, он выглядит нормально, только цвета инея на зимнем оконном стекле. Кеглем помельче, курсивом: Алансон тоже уходил, унося нашу любовь, тоже вернулся, приободренный — то ли что-то принял, то ли сложил два и два: у Карла плохое здоровье, у Анжу неприятности, да здравствует король Франсуа. Сен-Люк… Нет, не помню, где он был. Так, являлся где-то послеобразом. Примерно через час свидетельствую следующий акт абсурдистского спектакля, уже скальпированного камерами, окуренного ладаном. Анжу ведет принцессу к алтарю и произносит за Наваррского брачные обеты, поскольку Наваррский в католическом обряде участвовать не может, а она не может участвовать в протестантском. За жениха говорит Анжу, ровный, как гладильная доска. Не совсем понятно, кто из них на ней женится. Может быть, никто. Черт с ним, решает Шико. Они чудесно смотрятся. Красота не тождественна субъектности, но близка к ней ценностно, пусть все и делают вид, будто ее не ценят. На самом деле они завидуют, отсюда пещерная агрессия, направленная против Анжу. Анжу вторит им, соединяясь с толпой, чтобы хоть в чем-то от нее не отличаться, так рождается аутоагрессия, с которой он употребляет наркотики, раздирает губы в кровь и позволяет всем педерастам королевства иметь его, пока от него ничего не останется. На произнесении собственных клятв принцесса застопорилась, видимо, устав быть единственной ответственной и жизнеспособной за весь дом Валуа. Священник глядит на нее вопросительно, Анжу глядит вопросительно, все глядят. А она молчит и не шевелится, стоя на коленях перед алтарем. Королева-мать и король сидят в первом ряду и вместе со всеми ждут. Королева-мать склоняется к нему и шепчет. Он досадливо отмахивается, но встает, подходит к Марго и бьет открытой рукой по затылку. Она непроизвольно дергает головой. — Да, — пустым тоном объявляет король. Музыка. За порогом собора звуковая буря: крики поздравления и аплодисменты, под которые Наваррский подхватывает Маргариту под руку и выводит на высокий помост, обтянутый красным шелком, и с этого эшафота представляет стране как супругу и королеву Наваррскую. В этот миг толпа любит их с яростью и ревет. Увенчанная короной, Маргарита впервые выглядит участницей своего торжества, а Шико впервые думает, что у нее могут быть амбиции и политические планы, и кто знает, насколько она останется верной семье, швырнувшей ее в брак шлепком по голове. Во время свадебного обеда, после поздравительных речей, которые начал король и продолжила высшая знать, Шико лавировал и фланировал с бокалом вина, который время от времени осушал и подхватывал новый со столов. Аппетита особенно не было, он иногда, скорее для проформы, цапал у слуг, скользящих с подносами, тарталетку с паштетом или икрой, быстро глотал, почти не чувствуя вкуса, и двигался дальше. На пути ему встречались удивительные птицы — белоснежные павлины, которые даже не казались ему настоящими. Попробовал потрогать одного, но тот ловко ускакал по столу. Разговаривать не хотелось, его придавливало предчувствие; что-то внутри пыталось отпрянуть — отчаянно и одичало. Он едва удерживался от того, чтобы не поставить переливчатый хрусталь на красную скатерть и не драпануть домой. Выпил он довольно много, но тоскливое нажиралово никогда не делало его достаточно пьяным. Главных героев дня он видел на огромных экранах, на которых шла трансляция банкета. Король воодушевленно разговаривал с Колиньи, усадив рядом с собой на почетное место. Королева-мать, по другую руку от Карла, вся светилась любезностью. Анжу окружили гугеноты, разнообразившие черное смокингов алыми розами в петличках; бог знает, что они сообщали его светскому лицу, которое он достойно удерживал. Рядом рисовался Алансон с бокалом шампанского и очень ласковым, лживым взглядом. Наваррский сидел рядом с Маргаритой, и они, на удивление, ели, вероятно, чтобы чем-нибудь себя занять в перерывах между притворством по изображению счастья. Наваррский щебетал в сторону Марго, и, глядя на этого молодого человека в роскошных цветах, Шико с трудом мог поверить в близкое знакомство с его членом. Их недавняя близость казалась галлюциногенным сном, разбавившим яркой вспышкой зыбкость реальности, держащейся на волоске. Скорее всего, был уверен Шико, он уже позабыл, как меня зовут. Он не знал, что из-за этого чувствует. Он догадывался о чувствах мадам Екатерины, осматривавшей новобрачных с материнской любовью. Как у Наваррского кусок в горло лезет под этой теплой улыбкой. Особенно жутко, думал Шико, когда объектив отводят от ее лица, а улыбка остается. Камеры фиксировали моменты единения. Герцог де Гиз добродушно похлопывает по плечу Ларошфуко или Телиньи, герцог Майеннский дружески болтает с Телиньи или Ларошфуко. Их младший брат-кардинал (мальчишка с бледной порослью над неуверенно выгнутой верхней губой) и надменная, что-то глубоко в себе захоронившая герцогиня Монпансье в короне белокурого серебра внимают оживленному принцу Конде. Там живой оркестр, здесь в танцевальном ритме двигается поляна тел, вдали представление комедиантов, в общем смехе гаснет отрывистый смешок, надо всем нависает небо в мареве смога, солнце сквозь него похоже на воспаленный желток. Где-то гниют тела — в прошлом, настоящем и будущем. Напиться не могу, трахаться не хочу (и не с кем). Надо все-таки пожрать. Он погреб через людское движение, чтобы найти свой стол, и нечаянно втемяшил пустой бокал в чей-то смокинг. Прикрыл рот для извинений, как его внезапно обняли и расцеловали в обе щеки. — Бастьен! — воскликнул знакомый голос. — Как я рада вас видеть! В замешательстве нахмурившись, он увидел молодого мужчину с коротко остриженными рыжевато-бурыми волосами, крупным носом и большими карими глазами Пьеро. — Не узнали меня? — засмеялся Клод. Подле него стоял юнец в бордовом костюме, с шоколадными кудрями, присыпанными мерцающей пудрой. Губы накрашены. — Ой, — Шико потер складки лба. — Извините, я вас таким никогда не видел. Клод улыбнулся. — Его высочество был так добр, что пригласил меня. Увы, явиться следовало в определенном виде, чтобы не рассердить его величество. А вы прекрасно выглядите! Не правда ли, Дени? Настоящий красавец! — Он взглянул на паренька, и тот отвесил Шико полупоклон. — Спасибо, — смутился Шико и поворошил рубашку на груди. — Это ваша заслуга. Клод подхватил его под локоть. — Вы хороши и сами по себе, без моих усилий. Ну что, — он повел рукой с бокалом шампанского по диагонали светского сияния, на которое медленно нахлобучивались сумерки. — Как вам ваша первая в жизни королевская свадьба? Шико оглянулся через плечо, увидев стайку дам, которые, шепчась, обсуждали группу парней-гугенотов, устраивая настоящее землетрясение смешков. Те взаимно шептались, пока один не отправил девицам воздушный поцелуй. Цунами смеха в ответ. Может, завтра нас всех сожжет в пепел. — Небезынтересно, — ответил он Клоду. — Мне нравится, что они как бы провозглашают избавление от страданий национальной идеей. Вы знаете, весь этот псевододуховный бред: не родись гламурным, а родись культурным. Не родись красивым, а родись счастливым. Опять же павлины… Но я слишком сильно ощущаю запах гари. — Небезынтересно? — изумился Клод. — Сомневаюсь, что сегодня в целом мире происходит что-то более захватывающее. Говорят, в церкви разразился ужасный скандал. Король поссорился с нашим принцем, а затем упал в обморок. А принцесса отказалась сказать «да», публично заявив о своей любви к герцогу де Гизу. — Чистая правда, — кивнул Шико. — Они с герцогом бежали заграницу. Король изволит гневаться, королева-мать выслала погоню. Принц ее возглавляет. Король Наваррский в засаде. Или в комнате какой-то фрейлины — это в точности неизвестно. Клод скорчил женскую гримаску. — Вы жестокий человек; знаете все подробности и отказываетесь ими делиться. Хотя бы намекните, что произошло? Развился разговор, который ему было трудновато вести. Клод находился на дворцовой стороне реальности и ни за чем не наблюдал, ничего не оценивал, да и умным, в общем-то, не был, разве что какой-то мудростью сердца, но у сердца нет мозга. Шико с симпатией смотрел на его мужское лицо, которое в желтоватом полумраке разрезали лезвия включившихся электрических красных огней от мириадов фонариков, и жалел, что к нему прибился бордовый мальчишка, иначе он увел бы его к себе и выеб, чего ему вдруг стало хотеться, возможно, потому что он не отошел от того, что выебли его. Он устыдился мыслей температурой ледникового периода, но ебстись всерьез тянуло. Он вспомнил проститутку, которую имел в подворотне (Изабо, большая грудь, большой зад, все в моем вкусе). Он бы набросился на тело, будь такая возможность. Можно заскочить к ней. В любой момент все сгорит… Мимо скользнула тень, которую узнал Клод, поцеловал его на прощание и ушел здороваться, утащив бордового. Небо потемнело еще на три четверти. Он вспомнил, что решил поесть, и продолжил движение. Красные фонарики светили наискосок, темнота висела криво (запах гари стал сильнее). Обогнув грузную белокурую, он заметил… — …ты могла бы сидеть с Анжуйским. Он наследник престола! — Он содомит. — И что с того? Он научил бы тебя одеваться и не стал бы вмешиваться в твою жизнь. О таком муже можно только мечтать. — Я мечтала о другом. — О мрачном протестанте в постели? Уверена, вы занимаетесь этим под одеялом, при выключенном свете, и ты ни разу не испытывала удовольствия. — Женщине не нужно испытывать удовольствие, достаточно исполнять свой долг. — Тебе сказали об этом мужчины, которые ни в чем себе не отказывают — ни в шлюхах, ни в чужих женах, ни даже в мальчиках. — Мне сказал об этом пастор. — Это я и имела в виду. — Ты цинична. — А ты глупа. Они превратили тебя в безнадежную провинциалку в Наварре. Тебе хотя бы хватило ума развлечься с миленьким маленьким корольком? — Анриетта! Кто-то из соседей Шико с пронзительным хохотком запрокинул лицо. А он смотрел на Марию Клевскую… теперь мадам Конде, беседовавшую со своей сестрой герцогиней Неверской. Розовое невнятное платье, пара искорок бриллиантов в ушах; волосы обугленного рыжеватого убраны в пучок, две наивные прядки болтаются, молотя по щекам. Выглядит скромно, как и положено жене протестантского вождя. Попробовал плотоядно оценить: сисек нет, жопы нет. Вислый нос. На этой особе мечтал жениться Анжуйский. Женские выпуклости его вряд ли интересовали. Так что именно интересовало, что? Может, каждая фраза, которую она произносит, дает ответы на вопросы жизни, вселенной и всего такого? В ее прилизанной веснушчатой голове помещен суперкомпьютер «Мыслитель»? Может, она бывала на Луне? В этом космологическое объяснение? Он сграбастал со стола бокал c лимонным оттенком шампанского и придвинулся, чтобы подслушать. Герцогиня сказала: — Никогда не поверю, что ты не читала ни одного его письма. Они не могли вытравить из тебя всю живость при этом унылом гугенотском дворе. Ты была такой озорной… Помнишь, ты влила скипидар в кофе гувернантке? По лицу Марии скользнул призрак улыбки. — Бедная мадемуазель Тилье. Они захихикали; герцогиня оборвала свой смешок. — Ты читала письма? Мария повернула голову в сторону (лоб у нее был с полнеба). — Один раз. Я не удержалась… — Она вздохнула, перейдя на полушепот: — Он писал, что готов венчаться со мной по протестантскому обряду, а после бежать в Венецию. — Звучит романтичнее, чем все, что случалось со мной в жизни, — произнесла Неверская насмешливым тоном, за чем читалась странная искренность. — Я знаю, твоя королева д’Альбре устроила вашу помолвку с Конде. Но она мертва! Боже мой, Мари, как ты могла отвергнуть Анжуйского? Твое положение, не говоря уж о состоянии… — Как ты не понимаешь? — Она всплеснула руками. — Это была жестокая шутка, не более! Как та, которую он сыграл с герцогиней Монпансье. Ты знаешь… — Да, да, — оборвала Неверская. — Она сама виновата. Мария вылупила без того значительные глаза. — Как ты можешь так говорить? Она влюбилась в него! Безумно! — И я понимаю это, — она важно кивнула. — Самая сладостная иллюзия: мужчина, который обещает измениться ради тебя, и ты позволяешь себе в это поверить. Конечно, любая разумная женщина знает, что мужчина не меняется. Монпансье — просто дура, если рассчитывала на обратное. Не спорю, Анжу обманул ее. Ему хотелось насолить Гизу. Но он не делал ей предложения! Он же даже не разговаривал с тобой на том балу! Он мечтателен, сентиментален и аффектирован, Марго мне рассказывала. Дурачок вбил себе в голову, что ты можешь излечить его порок. Он был искренен! Ты могла хотя бы встретиться с ним! А дальше, — она вздохнула, — парады, праздники, публичность… Рядом рассмеялись. Шико подумал: как обыденно и ничтожно. И другая мысль, заиканием: этакий авантюрный брак мог пойти на пользу принцу. Жил бы с этой вислоносой в золотом палаццо, подальше от удушливой барокамеры Лувра. Сосал бы итальянские члены, и иногда они бы рыдали друг у дружки на груди, она, в отличие от Неверской, выглядит способной к рыданиям. Он ожидал от Марии пресно-ханжеский тон, а она сказала: — Я не искала партнерства, как ты, Анриетта. Для меня это никогда не было задачей. Герцогиня завела глаза к расплывчатой небесной синеве. — Чего ты искала? — Любви, — в ее маленькой улыбке показалось что-то фундаментальное. — Я настолько проста, что мне нужно невообразимое. А герцога Анжуйского я полюбить не смогу. Знаешь, я могла бы выйти за мужчину его предпочтений, если бы понимала его. Но он слишком странный, слишком эксцентричный. Однажды я почти была готова встретиться с ним, просто ради разговора. Я долго сидела и рассматривала его фотографии. Я никогда не видела человека красивее, иногда он кажется настоящим ангелом с чистейшей душой, я видела это под слоями косметики, в самых провокационных нарядах, даже в платье. Но… — Она покачала головой. — Не дай Бог полюбить его. Он не принесет счастья. Шико отхлебнул кислятины из бокала, поморщился и вернул на стол. Ее слова не разбили нравоучительность Неверской, та продолжила перечислять какие-то чек-листы касательно мужей, но авторитарность проиграла: Мария Клевская, теперь мадам Конде, не хотела изменять себе. — Кого же нам любить, как не личность, — прошептал он. Есть расхотелось, осталось одно, что его увлекало: увидеть жирафа. Среди огромных угодий дворца зверинец находился настолько далеко, что добраться до него можно было только по гравиевой дорожке, которая начиналась от парковки, заполненной машинами, похожими на гольф-кары. Шико услал слугу, сел за руль и поехал. Сумерки выкрасили зелень в синий, освещенный фонарями по обочинам. Встречались контуры строений, из которых он мало что узнавал, поскольку не успел изучить всю дворцовую территорию. Краешек света показал плоскую крышу конюшни, перед которой располагался песчаный манеж. Он бывал там несколько раз, возвращаясь с напряженной мускулатурой и натертыми бедрами. Он еще не нашел общего языка с красивыми животными, угнетавшими его своим своенравным благородством. Он был там однажды с Анжуйским, но тот так его троллил, что Шико больше не хотел его компании, надеясь заманить на занятие Шомберга, который боялся лошадей и мог оказаться еще хуже него. Может, с нами бы отправился Можирон, подумал он. Наверняка он будет говорить сальности про соблазнительную задницу Шомберга, трясущуюся в седле. А потом мы могли бы его трахнуть, он бы не возражал… Он понял, что все еще думает о ебле, и в нем образовалось слишком много чувств, и их напор истощил его. Он не один отправился посмотреть на жирафа: позади темнела чужая машина, а навстречу катили две, возвращавшиеся во дворец. В зверинце было несколько служителей важного вида; один сопровождал пожилую пару (мужчина совсем седой, у женщины волосы окрашены в неестественный черный), второй предложил услуги Шико и принялся рассказывать о животных. На клетках были таблички с названиями на французском и латинском; какие-то были ему знакомы: золотой лев, и зебра, и носорог, будто сделанный из серого камня, помимо круглых глазок, утопленных в толстых складках; глаза показались ему печальными, как у Клода. Чем дольше они ходили, тем сильнее он жалел существ, лишенных воли, запертых в крошечном пространстве, где запахи перебивали друг друга, как парламентские крикуны. Есть ли у животных то, что называется душой? Совокупность мыслей, эмоций и опыта? Церковники утверждают, что это ересь, мол, Господь наделил духом лишь человека, а животные — что-то вроде механизмов, но он инстинктивно ощущал ложность антропоцентричной аксиомы. Майенн, например, похож на злую свинью, в настоящей свинье, как минимум, не меньше внутреннего содержания (плюс колбаса). — У носорога плохое зрение, — слуга усмехнулся. — Но это не его проблемы. Шико усмехнулся в ответ, и они пошли к самой высокой клетке. Жираф совсем его расстроил: грациозное создание, которое едва не стукается головой о потолок, глядя на мир с грустной высоты. Зачем Анжу притащил его в клетку? Я бы всех отпустил. Только как вернуть их в места обитания? Самолетом, сухогрузом?.. Зверей так много, и каждого сначала придется похитить. Может, по одному? Из-за спины кто-то приблизился, встал рядом, нарушая его пространство, и когда он раздраженно повернулся, в поле его зрения вломился Анжу. — Какие у него тонкие ноги, — сказал принц. — Бедный, как он передвигается на них? Слуга ухнул в поклон, принц мановением кисти отослал его. — С курицей этот вопрос тебя никогда не интересовал? — осведомился Шико. — Курица некрасивая. — Зато вкусная. — Тебе лишь бы набить живот. — Грубая скотина, — Шико создал жеманный жест предобморочного оттенка. — Я иногда задаюсь вопросом: ты какаешь? — Нет, — сказал Анжу. — Принцы не какают. — И не писают? — И не писают. — И не…? — Бастьен. Помолчали. — Мне кажется, природа свое дело знает, — сказал Шико. — Она компенсирует одно другим. Я читал, что спасаясь от врагов, жирафы очень резво бегают на этих тонких ногах. С усталой полуулыбкой: — Мне нравится твой оптимизм. — С брезгливо сморщенным носом: — Природа дурно пахнет. — Ты слишком чувствителен. — Наверное, — рассеянно пробормотал Анжу. — Хотя в моем военном лагере была вспышка дизентерии. Ты не представляешь себе вонь тех, кто срал. — Во время дизентерии в моем лагере я был из тех, кто срал. Чуть не сдох. И все думал: сколько же в одном человеке может быть говна. — Я впервые в жизни говорю о дерьме. — С почином. Жираф сжевал листочек с веточки, оторвал еще один. Походил и неуклюже наклонился к неглубокой поилке. — Давай отпустим его домой, — предложил Шико. Всплыла еще одна печальная полуулыбка на расцарапанных губах (под глазами у него залегли тени, кожа матово-меловая, в ней словно погас весь свет). — Поздно. — Не поздно, — возразил Шико. — Пока человек жив. И жираф. Анжу шагнул к нему, обнял и спрятал лицо в его шее. — Твоя доброта утащит меня в ад, — прошептал он. — Ты ужасающе хороший человек, это невозможно выносить… Когда он отстранился, глаза стали слезной зеленью, по щекам расплескался мокрый свет. — Вернемся в Лувр, — сказал Шико. — Ты сегодня еще истеричнее обычного, тебе нужно отдохнуть. Принц кивнул, и они пошли на улицу, где небо стало сланцевым, оседая под тяжестью большого лунного шара. Жара не совсем спала; Шико задрал к сиянию вспотевшее лицо, Анжу тоже поднял зеленые мишени глаз, и они еще пару минут стояли. Принца привез на машине слуга, но Анжу сел рядом с Шико, и они поехали в Лувр; дворец сказочно высился в кольцах смога и света. Анжу достал сигарету, закурил и произнес вместе с дымом: — У него сегодня брачная ночь. Шико насторожился. Анжу продолжил: — Он, вероятно, будет искать любви. На месте того, к кому он придет, я бы не стал его впускать. Все узнают, поползут сплетни. — Он придет к своей жене. — Он ей не муж. Мой брат-король — ее муж. — Ей он тоже брат. — И что? — Луна оскалилась в его глазах серебряным блеском. Шико пожал плечами. — Ты прекрасно знаешь, что это ненормально. — Что нормально? — Не кровосмешение. — Шарль был прав, — к вызову прибавился звенящий оттенок. — Я бы сам переспал с ним, чтобы заслужить его расположение. Ты же видел, как сильно он меня ненавидит. — Он ненавидит тебя только из-за твоих платьев? — Возможно, когда-нибудь я тебе расскажу. — Он выбросил сигарету, огонек уколол темноту. — И ты поймешь, какой я урод. Грянул салют, и они вздрогнули от громадных звуков. Шико остановил машину, и они молча наблюдали феерию алого — гигантские соединенные сердца, сменившиеся золотыми французскими лилиями в лазури, а после золотыми цепями Наварры на червленом поле. Где-то был ветер, а у них — руины разноцветного, светящегося неба, как храм будущего, оставшийся после большой войны. Он хотел сказать принцу: давай я увезу тебя в Венецию от твоей ужасной семьи, от горящего города и войны, которая мало-помалу нас поглощает, и ты однажды сломаешься и умрешь обдолбанным в луже мочи и рвоты c незнакомым хуем в жопе, а я согнусь, став системным фаршем, пропущенным через мясорубку жизни. В карнавальном городе ты сможешь носить платья, и никто не узнает тебя. Собирай цацки и поедем. Но грохотало так громко, что Анжу не услышал бы его слова хрупкой стали, и он в самом деле не услышал, когда Шико, глядя на прозрачный хрящик его уха, произнес: — Поедешь со мной? Принц поднял брови: что? Шико помотал головой: ничего. Они доехали до дворца, Анжу на прощание смешал свое дыхание с его, поцеловав в краешек рта, и ушел в мерцание толпы, где свет и тени кружились, как листья, а Шико отправился к себе, разделся, принял душ, вернулся в комнату и увидел на кровати Наваррского с початой бутылкой виски и мутными глазами, смотревшими внутрь. — Привет, — сказал он устало. — Не возражаешь?