Богоматерь цветов

По крайней мере, меня трахает только один член этой семьи, да?

Сериал «Наследники»

— … все эти католики кланялись мне, улыбались, целовали мне руку, а я думал: это те самые люди, которые убили мою мать. Я принимал поздравления, улыбался… Даже мэтру Рене. Это он сделал перчатки, которые подарила ей мадам Екатерина. Я по его глазам мог прочитать… Он так самодовольно ухмылялся. Клянусь, ему нравилось, что я ничего не могу ему сказать. Почему ты так смотришь? А, ты думаешь… Здесь нет прослушки, я приказал проверить. Конечно, если мне не солгали. Мне уже солгал человек из моей службы охраны и Шарлотта… Она сегодня делала вид, будто мы незнакомы. В какой-то момент я очутился с ней рядом, и она притворилась, будто не замечает меня, начала махать какому-то католику, будто мне не плевать. А мне плевать! Тон у него истерический и не смягчался ни на секунду. Я остолбенело наблюдал, как он расшнуровывает туфли, расстегивает смокинг, развязывает галстук-бабочку — непринужденно и обыденно, точно он всю жизнь оголялся на моей кровати, в моем присутствии. Сел со своей бутылкой, из которой отпил пару раз, и раздевался. — Мне кажется, я предпочитаю, когда у женщины больше… — Он сделал выразительный жест. — А там щупать нечего. Но глаза красивые. Они почти фиолетовые. Агриппа говорит: цветные линзы. А я уверен, что это ее настоящий цвет глаз, напоминает мне фиалки. — Он понурил голову и вздохнул: — Мама их выращивала. Они стояли в маленьких горшочках в ее кабинете. Она сама за ними ухаживала, поливала… Они завяли, когда она умерла. Собаки часто умирают после смерти хозяина, возможно, то же самое и с цветами. Когда я смотрю в глаза Шарлотты, я вспоминаю мамины фиалки, и мне то ли грустно, то ли хорошо, не знаю… Пальцы отбили марш на груди, и он взялся за пуговицы рубашки. Пока он снимал одежду, я натянул майку и спортивки; стоять голым под его душеизлиянием было неуютно. Хотя он не слишком меня замечал, отведя роль, которая в подростковых фантазиях описывается как «дорогой дневник». — Я пошел к Марго, — сказал он. — Она испугалась и спросила: «Государь, что вы здесь делаете? Мы договорились, что вы не будете претендовать на меня лично». Она так сильно дергалась, что я думал, она в обморок хлопнется. — Он мальчишески захихикал. — В ее кабинете кто-то был, брат, любовник или и то, и другое, хотелось бы мне знать… — Он взял бутылку, открутил крышку и отпил. — Но я сказал, что не буду навязываться ей, пока она сама этого не захочет, но я хотел бы предложить ей… Он остановился и посмотрел мне на грудь, а потом вздернул глаза, как будто поднялся наверх по шаткой лестнице. — Неважно. — Он бросил рубашку на пол, расстегнул молнию брюк, приподнял бедра и рывком сдернул брюки вместе с бельем. Снова посмотрел, словно еще не проснувшись, еще промаргиваясь, еще в ужасе, от которого нет иного лекарства, кроме смеха. Натянуто засмеялся: — Не слушай, что я болтаю, я пьяный. Он выпрыгнул из штанов и трусов, отхлебнул еще из бутылки и полулег на кровати, отведя в сторону стеклоглазую растерянность, увитую волосами. — Я пьяный, — повторил он, повернулся ко мне и предложил улыбку. Его член был наполовину эрегирован. Шико с трудом оторвал взгляд от его гениталий — не столько от вожделения, сколько от изумления. — Я вынужден повторить вопрос вашей жены, — сказал он. — Государь, что вы здесь делаете? Наваррский проглотил невнятный звук и промозгло поежился. Сел и положил руки на колени, как ученик. — Я не знал, куда еще мне пойти. Прекрасно застыл в своем золотистом свечении. Задрав лицо к остриям его глаз, глуховато и смутно: — Я не хотел быть сегодня один. После порыва откровенности он попытался схватить бутылку. Я шмякнул его по руке и отобрал. — Хватит тебе. — Я отвинтил крышку и отпил; его силуэт преломился через стекло. — А тебе можно? — Я — это я, — сказал я. — А ты маленький мальчик. Лицо искривило злостью. — Когда я трахал тебя, я тоже был маленьким? Когда ты стонал и извивался подо мной… Обида и гнев отозвались пустозвонно, но сложились в нехорошую фразу, адресованную даже не ему, а мне: пидор ты сраный. На поднявшемся урагане я сунул бутылку ему в лицо: — Ты прав. Твое дело. Но если ты тут наблюешь, убирать будешь сам. Я не твой слуга. Его тут же загромоздило смущением. — Я почти не пью, честно. Я не… — Губы сжались; он перевел взгляд на дальний угол комнаты, потом обратно на меня. — Я не хотел тебя обидеть. — Он потер лоб рукой и, видно, с трудом выбравшись из запутанности, попытался встать. — Хочешь, я уйду? Я поставил бутылку и оглядел пьяненькое несчастье, от золотых коленей до взбудораженных волос. Со вздохом: — Оставайся. Он неуверенно улыбнулся и забрался на кровать, поставив меня в неловкое положение, поскольку я не понимал, могу ли я делить постель с коронованной особой, даже если упомянутая особа самолично приперлась и устроилась на моем месте. Но он только брови приподнял. — Ляжешь? Для него никаких проблем, верно? Он не вызывает в своей памяти то, что мы делали в прошлый раз, возможно, для него не существует прошлых позиций, пыхтения, пота. Все происходит заново каждую секунду, он заливает дни своим роскошным сиянием и теряется в нем — нет вчера, нет сегодня, одно бесконечное завтра. В миг, когда его настигло прошлое и настоящее, он превратился в плачущего ребенка. И он пришел, чтобы трахнуть меня. Никогда бы не подумал, что кто-то будет относиться ко мне как к сексуальному объекту, преимущественно интересуясь моим задом. Я вдруг подумал, что это смешно, пожал плечами, разделся и лег. Через миг его губы были на моей шее, и он сразу принялся целовать с языком. — Как ты вообще сюда попал? — пробормотал я. — Сделал копию ключа, — он полуфыркнул, сдувая попавшийся волосок, и лизнул возле уха. — Я звонил, но ты, наверное, не слышал… Мне бы прочитать ему лекцию, мол, ты думаешь, все лежат с раздвинутыми ногами и дожидаются тебя? Но какой смысл это делать, когда я прекрасно знаю его ответ: ну да. Две телки сегодня не захотели, ну и пофиг, все равно эти дуры передумают. Он мне щекочет кожу языком, и я возбудился, что пиздец. Но все же капельку зол. Я схватил его за волосы, потянул, он ойкнул, но глаза врубили огни, и он ухмыльнулся: — Да, давай, мне нравится… Колено уперлось мне в пах, он слегка надавил, ухмыльнулся и надавил сильнее — я такого собственнического жеста по отношению к моему члену даже представить не мог, а он пробормотал словно про себя: — Такой большой, горячий и твердый… И ты вот такой… А я тебя трахаю. Бля, я красавчик. Я зарычал ему в щеку, толкнул на спину, раздвинул его бедра коленями, умудряясь мастурбировать его одной рукой, одновременно упираясь локтем в матрас. Он засмеялся радостно-полупьяно, ткнулся губами в мой рот (дыхание алкогольное), мягко застонал, и я так сильно захотел его взять, что у меня закружилась голова. Вряд ли понимая, что ничего не получится, я направил в него хуй. Он попытался вызмеиться из-под моего веса, но я размазал его по матрасу — без уверенности, что я тычусь, куда надо, с одним желанием, колотившемся во мне, как пульс. На миг он перестал вырываться, и я бы, скорее всего, кончил, просто толкаясь в горячую подвижную щель, пока он тяжело дышал мне в шею, но он с силой пихнул меня в грудь. — Нет! Я же тебе говорил. Я так не делаю. Он отполз в сторону, сел рывком, растопырив колени, но сразу скукожился, сжал кулак и отвернулся. — Нет! — с нажимом, вернув меня на землю между замешательством и плахой. Он может отправить меня под топор палача, потому что я был слишком напористым. Как с ним трахаться, когда у него есть вся власть, а у меня никакой? Я спросил, что пришло на ум: — Тебе не нравится? Он качнулся и обхватил себя за плечи. — Я не пробовал. — Почему? Огрызнулся, тряхнув гривой: — Почему я должен тебе докладывать? Я нахмурился — не на него, а на себя. — Извини. Ты пьян, мне не стоило… Он обнажил зубы и выдохнул; перелез на край постели; произнес нелюбезным, трезвым и отчетливым голосом: — Я прощаю то, что ты пытался сделать, вероятно, забывшись. Но больше не смей. Он даже голым не выглядит уязвимо, а я даже одетым не бываю таким уверенным. Я сказал его спине, удалившейся на некоторое расстояние: — Я сейчас сильно удивлю твое величество, но ты не можешь мне запретить этого хотеть. Да, ты меня предупреждал, но мои инстинкты забыли перечитать памятный листок. Я хочу затащить тебя в пещеру и кончить тебе в рот, в задницу и на грудь. И чтобы ты по ходу мне говорил, как сильно тебе это нравится, и я бы рос в собственных глазах до небес. Примерно это означает быть мужиком. Я так понимаю, ты об этом не подумал, когда выбирал игрушку? Смирись или еби раскрашенных пидовок, с ними таких проблем не будет. Да и то. Он обернулся, мерцая черными глазами. Я не разобрал, что в нем: нараставший гнев, который сейчас вытечет наружу, или он удивлен. Я добавил: — И я больше не хочу слышать о баронессе де Сов. Он не вполне вздохнул, прикусив нижнюю губу, но вроде бы действительно с чем-то смирился. — Хорошо, тогда я больше не буду о ней говорить. Я кивнул; пружина напряжения ослабла. — А секс? Он завис, потом неопределенно повертел головой. — Может быть. Я улыбнулся: — Когда король говорит «да», это значит «может быть». Когда он говорит «может быть», это значит «нет». А когда он говорит «нет»… Он с интересом посмотрел: — А что это значит? — Тогда он не король. Он кивнул с внезапной серьезностью: — Я это запомню. Я покачал рукой — просто так, посмотрел, как гнутся костяшки пальцев. Решил, что хочу заняться с ним любовью — неважно, как. Он еще помедлил и подполз ко мне, слегка ухмыляясь: — Можем просто подурачиться. Я фыркнул (облегчение затопило до краев): — Подурачиться? И ты не маленький мальчик? — Комплексуешь из-за преклонного возраста, бумер? Он залез на меня, упираясь коленями в матрас, у него уже стоял. Я положил ладони на его бедра, с удовольствием чувствуя твердость напряженных мышц. Глядя на наибодрейший стояк, рассмеялся и попытался подавить смех. — Возможно, я первый, кто назовет тебя маленьким засранцем. Он, с широкой ухмылкой: — Ты не первый. Мой дедушка так меня называл. Он обхватил мои бедра коленями и поднялся выше, лаская мою шею ладонями, нежно татуируя пальцами плечи. Подтянулся выше, и его член медленно заскользил по моей груди, заставляя прочувствовать всю фактуру: гладкость горячего, твердого ствола, мягкую тяжесть яичек. Он провел рукой по своему бедру, и я увидел, что его возбуждение — озорное, словно это игра, в которой он собирается победить. — Открой рот, пожалуйста, — он почти улыбался. Он двинулся дальше, и я выгнул шею навстречу ему. Он наклонился, я смочил губы, обхватил головку хуя и попытался сосать. Не очень получалось (шея жутко напряжена), но он тихонько выдохнул (глаза шальные и пьяные), попытался толкнуться и вдруг засмеялся: — Я раньше не думал, что могут откусить. «Какой дурак», — подумал я, и мне стало ужасно хорошо. Я освободился и забрался на подушку, притянув его за бедра; вся эта возбужденная мальчишеская плоть отчаянно хотела, чтобы ее во что-нибудь впихнули. Я ухмыльнулся ему: — Рискнешь? Он усмехнулся в ответ, и почти с размаху засунул головку члена мне в рот. Он недолго ждал и принялся покачиваться, и вскоре я не столько сосал его член, сколько он трахал мой рот, дыша все чаще (ухмылка стерлась). Когда его яйца шлепнули меня по подбородку, я сжал руки на его бедрах и оттолкнул его назад (я почти задыхался, голова немного кружилась). Он вперил в меня недоумение и не размышляющее желание, снова направляя член к моим губам. — Тише, тише, — пробормотал я. — Ответь взаимностью, хорошо? Он моргнул, как будто не сразу понял мои слова. Поднял руку и провел по растрепавшимся кудрям, плюхнулся мне на колени и посмотрел. Я поднял бровь. Он тряхнул волосами, как будто принял решение: — Ладно, я это сделаю. Сполз вниз и сгорбился между моих коленей. Посмотрел снизу вверх; концентрат его нахального, жизнерадостного взгляда надо продавать в маленьких флакончиках: три капли в день, и вы никогда не усомнитесь в наступлении светлого будущего. Он крепко и уверенно схватил меня, склонил голову и прижался к головке сухими губами; прежде чем я успел охнуть, он довольно глубоко вонзился ртом и странно причмокнул. Жесткая линия зубов была так близко, что у меня перехватило дыхание. — Подожди, подожди, подожди, — трижды выпалил я, схватил его за плечо и заставил отстраниться. — Слушай… Извини. А ты когда-нибудь раньше это делал? Он поднял голову — глаза прищурены, но без капли смущения: — Не нравится? — Пока не очень, — Шико откинулся на локти и подумал: неужели я теперь в роли учителя? — Просто… Сосать член — это не метафора. Он хмыкнул, даже слегка засмеялся: — Ладно. Объясни. Как тебе хорошо? — Ну… нужно много слюны. Когда трогаешь сухими губами… — Он передернулся, вспоминая скрежет по хребту. — Расслабь челюсть, дыши носом. Зубы держи подальше, сам знаешь, как это неприятно. И… — он поскреб по затылку ногтями, — нужен ритм. Как в музыке, понимаешь? Как… — Он щелкнул пальцами и запел: — «Ха, ха, ха, ха, всё ещё живы, всё ещё живы…» Наварра ухмыльнулся во весь рот, засверкав зубами. — Всё еще живы? — Умерил улыбку и вдруг стал таким потрясающим, что захотелось схватить его и тискать, как мягкую игрушку или корги: — Ты что-то с чем-то, бумер. Шико издал псевдоворчливый звук, и они несколько секунд улыбались друг другу. Наварра приподнял задницу и оперся ладонями о кровать, склонив голову набок. — Много слюней, да? — Он высунул язык и медленно облизал губы, глядя мне прямо в глаза. — Вот так? — Черт, — выдохнул я, все тело сладко заныло. — Сделай это еще раз. Он повторил, не отрывая от меня глаз, оплел меня пальцами и опустил лицо. Крошечный клочок теплого дыхания, несколько мокрых прикосновений, и я снова хватаю его, но уже по другой причине, тяну к себе и втемяшиваюсь поцелуем в губы. Шепчу: — Ладно, давай. В меня… У тебя есть?.. — Ага, — тяжело продышал он, быстро и жадно поцеловал меня и отполз за резинкой и смазкой. Я вспомнил, как Анжу говорил мне, что на боку будет легче. Повернулся и лег на здоровый бок, подтянув колени. Внезапно ошарашило: он сейчас все увидит. До этого я был к нему лицом большую часть времени, и он не разглядывал меня со спины. Схлынуло внутреннее ожидание удовольствия, которое едва успело оформиться. Я сглотнул комок в горле (он уже зубами надорвал край фольги), но одолел нерешительность, чтобы поставить точку в этом деле. — Слушай… — На секунду пожелал, чтобы дверь внезапно открылась, кто-нибудь вошел, и мне не пришлось бы об этом говорить. — Ты же меня видел, да? Шрамы… Уродливые и в коросте. Вообще, мерзко должно быть. Он замер, сдвинувшись назад, словно только решил посмотреть, и внутренности завязались тугим узлом. Лежу, предлагая парню задницу, а на моей спине, на плечах, на ягодицах — следы позора. Я почти задрожал от желания сжаться. А он прильнул ко мне, подбородок уперся в плечо, голос защекотал: — Я же говорил: шрамы у мужчин — это секси. Майен — мерзавец, я бы его повесил на виселице повыше. Но это — секси. Помедлив, я повернул шею, но ничего не увидел, может, только в его глазах что-то шевелилось — мотивирующее замечание или он просто уже хотел ебаться. — Ты чокнутый, — сказал я. — Может, не во всех смыслах, но в этом — ебанько. Он заулыбался и сощурился, в моей груди все затеплело. — Мне нравится, что ты честно все говоришь. Это непривычно, но здорово. От него доброветром веет (хуй набухает тоже, но и на душе цветут ромашки и вот это все). Я сказал: — Для короля ты — редкое явление. — Точно? — он поцеловал меня. — Я рад. Я тоже поцеловал — жестче, дольше, теряясь в поцелуе, пока не почувствовал, как меня буравит что-то твердое и скользкое. Я немного отодвинулся — не потому, что было больно, а проверяя свои реакции в новой позе. Оказалось, что так на самом деле лучше: я не прижат и не зажат, он не нависает надо мной, в этой горизонтальности больше симметрии и свободы. Я не расслаблен до конца, но уже знаю: я это выдержал и могу снова. Отворачиваясь, я понял, что не хочу убежать. Я хочу остаться. В этот раз это мой выбор: секс, и поза, и я чувствую осторожное любопытство — мне интересно, как это будет, когда он сзади, что появится в этом контакте, промелькнут ли те несколько искорок наслаждения, которые я почувствовал. Я думаю, что да, потому что даже его пальцы затрагивают некую точку… Я дышу чаще, а еще прислушиваюсь к его дыханию — в первый раз я ничего не слышал, кроме своей тревоги. А теперь… по крайней мере, я готов впустить его без матерных воплей и лишь слегка напрягаюсь, когда он направляет и — вновь очень медленно, очень осторожно, по паре миллиметров за движение — проникает внутрь. Я вцепляюсь пальцами одной руки в простыню, закидываю другую руку назад и хватаюсь за его плечо, ища близости или опоры. Дышу, и он дышит, позволяя мне привыкнуть. Он снова двигается, снова останавливается, а я перевожу все внимание на точку нашего соединения, от которой жар струится по всему телу, и даже слишком сильно ощущая, как он распирает, переполняет меня… хочу больше. Он толкается внутрь, с тихим стоном целуя в шею, снова с языком — это отчаянно сексуально, я стискиваю пальцы на его плече и сам привлекаю ближе. Он прижимается всем телом, потом приподнимается на руке, второй держа меня за бедро, и двигается сильнее. В этот момент, в этой позиции он нащупывает во мне волшебное местечко, я громко ахаю, и мы оба на секунду замираем. Это не так резко, как в первый раз; чувство откликается в паху, разбегаясь мурашками по коже; боль уже отступает — почти. Еще одно его движение, и я дрожу всем телом, выгибаюсь, выдыхаю: — Да… вот так… вот там… пожалуйста… Он не комментирует, но сжимает меня крепче и начинает двигаться в том ритме, который каждый раз вызывает волну удовольствия. Это больше не проблески, а плавный поток пульсаций, заставляющий дрожать и задыхаться. Я не трогаю себя, словно боясь расплескать ощущение, наверное, я мог бы остаться так надолго — в этой точке тепла, где он дышит мне в затылок, а внутри будто трепещет новый нерв. Он тоже более открыт, чем был в первый раз: стонет громче, прижимается теснее, но не срывается, как тогда, когда он начал ебать меня почти одержимо; между нашими телами установилось какое-то безмолвное партнерство, взаимно приятная договоренность, а не то что он «сверху», а я «снизу» и только покорно принимаю то, что мне отведено. Он вжимается в меня, словно пытаясь слиться, задыхаясь от собственного наката, у меня волосы прилипли ко лбу, а его волосы прилипают к моей щеке, когда он так близко, выдыхая в ухо — сорванным теплым голосом — не приказным: — Поцелуй меня… Я могу теперь, хотя это и неудобно. Медленно оборачиваюсь, тянусь назад, наши губы встречаются — в странной, почти неуклюжей, но обжигающей точке. Он стонет в этот поцелуй — резко и мощно содрогаясь, зажмуривая глаза. Я чувствую всем телом, как он кончает, по спине и плечам стекает внезапный поток мурашек. Он обмякает, но еще цепляется за меня, ногти впиваются в мою плоть. Потом он тихо, удовлетворенно вздыхает, а я почему-то начинаю дрожать. Может быть, болезненные ощущения наконец пробудились, и все обострено, потому что я возбужден и не кончил. Внизу живота — слабое, но неприятное покалывание. Когда он вытаскивает, я морщусь и стискиваю зубы — ощущение жара опять обрело неприятное свойство, побитое тело заявляет о себе: многовато ушибов, маловато кайфа. Он внезапно разворачивает меня к себе, смотрит прямо, почти с озорством. Кладет руку на мой живот. Я не понимаю, что он собирается делать (просто подрочить мне, как в тот раз?), но долго гадать не приходится. Он отклеивается от моего бока и встает на колени. Влажную кожу вымазало темной бронзой, и каждый волосок на теле сияет янтарем. Он вспенивает немного слюны изо рта и опускается на меня губами. Я обхватываю его ногами за бока и издаю сдавленный стон, когда он высовывает язык и облизывает головку. Не знаю, как он додумывается, но он держит меня за яйца, и так еще приятнее. Каждый мускул тела расслабляется, рот распахивается, я глотаю стоны по одному. Хочу запрокинуть голову и закрыть глаза, но еще больше хочу посмотреть. Его губы растянуты моим членом, и мое зрение затуманивается. В дрожащих пятнах света я вижу, как он смотрит на меня, продолжая сосать, и это последнее, на что я смотрю. Я пытаюсь издать стон, похожий на его имя, но звуки распадаются во рту. Мне удается сдавить его плечо, чтобы заставить отстраниться, и я кончаю, забрызгивая свой живот. Когда я возвращаюсь из наслаждения, он все еще сидит у меня в ногах, слегка свесив голову; лоб и щеки исчерканы штрихами теней от волос; напряжены мускулы предплечья и руки, которой он опирается о матрас. Я губами сложил какой-то звук, но он застрял. Закрыл глаза от света, показавшегося резковатым, — веки изнутри были золотые, но потемнели. На миг показалось, что я падаю. Открыл глаза и посмотрел в потолок, с люстры свисали сияющие капли. Выдохнул. Он перекинул ноги на пол и встал. Интуитивно я догадался, что он пошел за водой — в этот раз даже не спрашивая. Чувствует себя как дома. Потому что я шут? Потому что я шут, а он король? Потому что он король? Я отвернулся прочь, в темноту. Внизу живота… тянет, что ли, покалывает и как будто немного пульсирует. Полностью расслабиться пока не могу. В прошлый раз навалилась тоска, а сейчас в груди перезвон, словно я долго хохотал. И голова еще кружится. Услышал, как он вернулся. Одновременно шокирующе и ожидаемо между лопаток вжалось ледяное стекло. Параллельно с моим «эй!» раздался его смешок. Я подтянул ноги и сел. Он протянул бутылку (лицо улыбалось, от глаз до губ, а вокруг глаз улыбались те морщинки, которые у него однажды появятся). Я отпил пару глотков, а он забрался в кровать и лег, сплетя пальцы на затылке. Он заворочался и вдруг снова встал. Я недоуменно посмотрел ему вслед и сообразил, только когда погас верхний свет. Вскользь подумал: он не собирается уходить? Звон в груди перестал, и защемило — что-то очень хрупкое родилось, и я не смог заставить себя это прогнать. Что за глупость, а? Он ничего тебе не обещал. Встряхнись, дурак. «Дурак» отозвалось не злым, а печальным эхом. Я сердито отпихнул волосы со лба, но жест не помог. Вздохнув, я зажег ночную лампу у кровати, разлившую вокруг лужицу мягкого золота. Он вернулся и снова лег. Я повернулся на бок и поцеловал его — он лениво ответил, вытащил руку из-под головы и скользнул пальцами по моему загривку. Его веки сомкнулись, и я подумал, что он заснет. Но он открыл глаза и сказал: — Я решил отправить сестру домой. Она обожает Париж и возненавидит меня. Поэтому я скажу, что это твоя идея. Пусть она лучше ненавидит тебя. Последние слова сопроводило море разливанное самой нахальной ухмылки. Я схватил его за плечи, затряс и разве что не начал тискать, как корги. — Плюшевый монстр! Он засмеялся, и я втиснул рычание в его смех, в самую мякоть губ, еще слабо окрашенных алкогольной кислинкой. Провел зубами по его нижней губе и слегка прикусил. Он зашипел сквозь зубы, и я снова прикусил. — Осторожно, — выдохнул он, сгибая колено, чтобы меня отогнать. — Мне нужно выглядеть прилично. И если ты продолжишь… — Он впился пальцами мне в предплечья, но тут же оттолкнул. — Я заведусь и снова тебя трахну. В заблестевших глазах даже немного надежды, но второй раз я не осилю. Я слез с него, пошарил внизу кровати, где сбилось в барханы одеяло, покосился на него, но не увидел, чтобы он возражал (он потянулся и сонно вздохнул). Накрыл нас обоих. Он стал очень тихим, а я прислушивался к его тишине. — Бастьен, что мне делать? Я погасил вздох зевком и сунул кулак под висок, чтобы очутиться с ним лицом к лицу. Моя тревога ему не поможет. — То же, что и раньше. — Я подвигал плечом, изображая пожатие. — Улыбайся, принимай поздравления, старайся нравиться королю. Не говори с ним об отъезде в Наварру. Он вскинул глаза, даже в сумеречных текстурах их чернота засияла. — Мне передали, что сегодня в соборе он сказал… — Сунулся ко мне очень близко, настигнув ухо, проговорил еле слышно, одними губами: — Он угрожал мадам Екатерине, что назначит меня наследником. Ты думаешь, это возможно? Я почти услышал, как колотится его сердце. Оптимизм в его лице перевесил страх. Я обхватил его щеку ладонью, чтобы создать физическое внушение. — Анри, даже не думай, — прошептал я из глубин своей груди. — Любой, кто сейчас попытается поднять тебя к трону, тебе не друг. Наследник — герцог Анжуйский. А затем его брат. Это гражданская война, которая возникнет внутри той гражданской войны, которую мы уже ведем. Гиз и его сторонники не допустят, чтобы на троне был гугенот. Он подтащил себя еще ближе, запах его дыхания смешался с моим. — Короны добываются кровью. А на доске может не остаться других фигур. А вот перед нами и наследник династии Капетингов, потомок святого Людовика. Знаю я этих святых и этих королей-шахматистов. Шахматы — очень упрощенная картина мира. Я убрал руку с его лица, зевнул и закрыл глаза. — Окей, если ты хочешь царствовать на пепелище. — Я отстрою его заново. — Не для себя. Осколками обескровленного государства, которое ты создашь, придет править король Испании. Что он, по-твоему, сейчас делает? — Ждет? — нетвердо сказал он. — Когда Франция обессилит. — Точно, — я проткнул пальцем воздух. — Ты станешь говорящей головой и надсмотрщиком в бараке, работающим на хозяина. Это не власть, это административное управление. Что происходит с правителями, у которых есть хозяева? Еще более нетвердо: — Я не знаю. — Что угодно. Их можно убрать втихаря. На них можно свалить всю вину. А однажды, когда политика перестанет рядиться в красивые одежды, их начнут публично вешать. — Король всегда защищен божественным правом. — Какая обратная сторона права? — Перестань разговаривать со мной с помощью сократического метода, — пробурчал он. — А, ты хотел готовые ответы, — я усмехнулся. — Нет, думай. Он подумал, он поерзал, он сказал, все еще неуверенно: — Ответственность? Я второй раз проткнул воздух: — Точно. Ответственность можно нести лишь при исполнении собственной воли, а воля невозможна без власти. Что такое власть, если не тирания? Он выдохнул сквозь зубы и пнул меня в голень. — Нет, — сказал я. Он лег мне на грудь, ластясь, как щенок. Я решил остаться непреклонным. Он отполз. — Ты говорил, что король берет на себя грехи подданных, — задумчиво сказал он. — Значит, власть… — Он запнулся: — Ее условие?.. Связь с народом. — Точно, — сказал я в третий раз. — Если у тебя нет власти, ты лишен связи с твоим народом. Повесить правителя на столбе — мечта любого народа. Ты продал свое божественное право за миску чечевичной похлебки. Бог больше не на твоей стороне. Я почувствовал, как поднялись его брови. — Я думал, ты не веришь в Бога. — Я не верю, — я открыл глаза. — Люди верят. Пальцы сжались на моем запястье, но мелькания мыслей в его глазах я не понял. Вообще, когда он не улыбается, по нему ни черта не поймешь (а когда улыбается, ничего не видно, кроме эротичности). Я уверен только в одном: там совсем не то, что кажется. При этом лицо у него всего одно, тогда как у Анжу десяток: меланхоличное, отрешенное, надменное, детское, вечное… А Наварра — в единственном числе, и ничего не меняется, когда он затуманенный или наоборот заливает окрестности золотом. Он махнул в сторону выключателя. — Давай спать. Я погасил свет, лег на спину, замялся. Тело тянулось к нему, но я опасался, что он меня оттолкнет. Он сам приник ближе и закинул руку мне на грудь. — Ой, брось, — сквозь зевок. — В армии с парнями не спал? Я погладил его по спине, слегка влажной и теплой, а он почти сразу засопел мне в плечо. Я привык засыпать по-армейски, но не очень хотел, растягивая время, когда он был у меня под боком. Все же закрыл глаза, какой-то образ взревел под веками и канул, а потом мой брат сидел в ресторане, я рядом с ним, а по другую руку девушка в открытом платье, нога закинута на ногу (на ней высокие сапоги на каблуках), волосы — адская рыжизна. — Антуан? — сказала она. — Хорошее имя. Напоминает запах свежих опилок. Он растерялся, потом заржал, потом она засмеялась, и я. Дальше было похоже на то, что случилось на самом деле, только он слишком долго бросал кому-то деньги, а когда мы после ехали в такси, и они обжимались, а я забился в угол и смотрел в окно, у них не было разговора, они только сосались, стуча друг о друга коленями, а во сне она сказала: — Откуда у тебя столько денег? А он ответил: — У меня много карманов. По-моему, я проснулся раньше, чем услышал мелодию, даже успел подумать, что ненавижу эти сны, когда мне снятся мои, просыпаюсь — и никаких слов, блядь, нет, стальные тросы натянуты в горле, в груди застывшая пустота, и я сразу ныряю в мир, чтобы это поскорее прошло, и я не начал думать: вот зачем всё. Зачем всё так. Но тут меня быстро вытолкнула в реальность музыка и свет на экране его телефона, надрывавшегося на тумбочке. Звонил и звонил, а он не просыпался, лежа калачиком ко мне спиной. Голова у меня была тяжелая — в занозах наслаждения и короткого сна. Я потряс его за плечо, он поерзал и сонно застонал. Я пошатал еще и растолкал его. Он почесал нос и долго моргал, наконец сдвинувшись к телефону и скользнул по экрану пальцем, вырубив звук. Осоловело потер глаза и сел. Я спросил: — Что-то случилось? — Я приказал разбудить меня. Сейчас пойду. Я посмотрел в окно: между занавесками продирало сизо-синеватым, посветлевшим по сравнению с ночью, но рассвет еще не наступил. — Так рано? — спросил я. — Нужно вернуться, пока дворец не проснулся. — Голос был густой, как пакля, немного осипший; он сдвинулся к краю кровати. — Чтобы никто не заметил… — Он растворил паузу зевком. — Где я ночевал… — Он тяжко-тяжко вздохнул и потряс волосами. — Страстная пятница, как же неохота. Приму душ, а то я до себя не дойду. Он шлепнул ступнями о пол и потянулся, спица хребта качнулась влево, качнулась вправо; в разводах полумрака кожа потемнела, было золото, стала бронза. — Может, погуляем сегодня? — Я и начал-то не бодро, а ко второму предложению скатился близко к нытью: — Если у тебя будет время… Он встал, заложил руки за голову, повернулся в одну сторону, повернулся в другую. Я наблюдал за его разминкой со спины, глаза соскальзывали на маленький, упругий зад, и часть меня фантазировала о нем, стоящем на четвереньках в пещере, и о том, как мой пенис скользит внутрь него, а за каменными выступами грубых, первозданных стен расстилается зеленый атлас травы, солнечная позолота или серебристое шитье луны на черном бархате ночи, мы любим друг друга, гуляем, и любим друг друга и… все. — Да, посмотрим, — ответил он, не поворачиваясь. — Я тебе напишу. Открой Ортону, хорошо? Он за мной придет. Он ушел в душ. Я остался с ощущением мягкой пощечины. Желудок сжался в комок, во рту стало слишком много языка. Я взял бутылку воды и отпил, сунул язык в горчащие уголки рта, щурясь за окно. Светает. В уши резко вторгся звонок. Я второпях влез в штаны, а майку надевал на ходу. Я сразу ощутил липкость тела и припаявшийся запах — казалось, что от меня прямо разит спермой. Внизу живота опять… покалывало или тянуло… Стоило встать, и я почувствовал себя оттраханным, едва не использованным. Ткань и швы одежды казались грубыми и колючими. В таком состоянии я дошкандыбал до двери, открыл и увидел Агриппу д’Обинье. Мой заминированный внутренний ландшафт подорвался, я глупо раззявил рот. — Доброе утро, месье, — произнес он с холодной вежливостью. — Вы позволите мне войти? Я посторонился, пропуская его, перебирая паническую мысль за мыслью. С самого входа видна разобранная кровать. Презерватив валяется на полу… Ужас звякал внутри, как монета в пустой копилке. Шико не понимал, как себя вести. Предложить ему сесть? В отдалении из ванной доносился душевой шум. — Он пока не готов, — промямлил Шико и, не удержавшись, обхватил себя за плечи. Д’Обинье сложил руки на груди и посмотрел на него остроконечным взглядом сквозь стекла очков. Выглядит он невероятно мужественно, хоть и в ушах серебряные колечки, подумал Шико. Но дело не в украшениях. На мне их нет, а я играю женскую роль. — Месье, вы знаете, что у его величества двое детей? — сказал Агриппа. Шико так обалдел, что несколько секунд мог только остолбенело моргать на него. Слишком много эмоций. Д’Обинье насладился его ошеломлением, самодовольно кивнув: — От графини и официантки. Шико отер щеку в неосознанном жесте, обжегшись о щетину. Через зазор между занавесками пробились рассветные лучи, легшие на полу драной желтизной. Он громоподобно дышал, Агриппа молотил по нему тяжелой тишиной. Слишком много эмоций. Шико сбил их в неаккуратную кучу, смел подальше и сунул руки в карманы штанов. — Демократично, — сказал он. Потом, до того тихо, что прозвучало тихо даже в этой тишине: — Чего вы от меня хотите? — Все его увлечения, — он сдвинулся к нему вполоборота, — по крайней мере, с тех пор, как я его знаю, длились от нескольких недель до нескольких месяцев. — Тогда что вас так беспокоит? Если все скоро закончится. — Потому что он женился! — воскликнул он. — На сестре короля. — В ванной выключили воду, и он перешел на шипящий шепот: — Вокруг шпионы, наушники, он постоянно в центре внимания, как под микроскопом. Это даже не рискованно, а просто безумие. Если он вам хоть сколько-нибудь небезразличен… — Раздался звук быстрых шагов, и он выпалил: — Порвите с ним! Вошел голый Наваррский, трясший волосы полотенцем. Без малейшего смущения, лишь с удивлением уставился на д’Обинье: — А где Ортон? — Я не смог разбудить его, сир, — он низко поклонился. Ага, как же, со злостью подумал Шико. Наваррский, очевидно, что-то заметил и сказал д’Обинье: — Подожди за дверью, я скоро. Д’Обинье провел по Шико взглядом — острым, как ноготь, и вышел. Шико мало спал, много чувствовал, утомление дотащило его до кресла. Он сел, склонив голову, выдохнул и потер лоб. Подошел Наваррский, уже в трусах, и положил руки ему на плечи. — Что он тебе сказал? — Неважно. Тот нахмурился: — Я прикажу ему больше с тобой не говорить. — Благодарю, сир, — он вдруг очень сильно напрягся, — я могу сам разобраться с тем, кто и как со мной говорит. — Он мой слуга. Королю это неугодно. Шико невольно заулыбался. — Королю это неугодно, — передразнил он, подтащил его к себе за бедра и уткнулся лбом в живот, украдкой понюхав (теплый, влажный, пахнущий чистотой). Пробормотал без обиды, а лишь потому, что такова была правда: — Ты не хочешь, чтобы нас видели вместе. Так что не надо его отчитывать, ты сам так думаешь. — Легонько оттолкнул его. — Ладно, иди, а то люди заметят. Хотя твои слуги знают… Знают двое, знает и свинья. — Свинья? — Он изогнул бровь. — Для крестьянина ты не слишком хорошо знаешь народную речь. — Он встал, потянулся, зевнул. — Не волнуйся, я все понимаю. Я просто хотел… — Бравада рассеялась, и он ощутил себя так уязвимо, что внутри дрогнуло: — Побыть с тобой… Наваррский быстро застегивал рубашку. — Ты бы видел меня чаще, если бы был в моей свите. — Но я не в твоей свите, — он прислонился к дверному косяку, слегка раздраженный и стал еще раздраженнее к концу фразы: — Сам виноват, да? Наваррский подошел, уже полностью одетый, засовывая галстук в карман. — Я что-нибудь придумаю, — произнес он полуулыбчиво, мазнул губами о губы и ушел. Шико сразу почувствовал острый неуют. Снова ему становится нехорошо, когда Наваррский уходит. Анжу бывает слишком, подумал он. А Наваррского мне всегда недостаточно. Он рухнул в кровать, лицом в подушку, на которой спал Наваррский, втянул носом запах и застонал: блядь, блядь, бля… Ведешь себя, как принцесса у окошка в замке: когда он придет? Ах, лишь бы не уходил… Баба-дура. Хуже Анжу. Тот хотя бы на своих поклонниках не зациклен, это они за ним бегают, шлют цветы грузовозами, скулят в трубку, кропают стишки… Как он это делает, черт возьми? Голод внедрился в желудок с такой силой, что поплыло в голове. Он едва что-то ел за целые сутки. До завтрака от щедрот Анжу было еще несколько часов. Кухня уже открылась, но ранним утром там такой хаос, что нельзя разжиться даже чашечкой кофе. Он опустошил запасы шоколадного джанк-фуда и от избытка сахара почувствовал взволнованное возбуждение. Скрестившееся с тоскливой неприкаянностью, оно захлестнуло с головой. Он подумал и влепил себе пощечину. Вроде, взбодрился. Зашел в ванную, помочился и, встряхивая гениталии, увидел остатки слизи. А внутри у него остатки смазки, если прямая кишка их не съела, но в прошлый раз он обнаружил, что съела не до конца — часть, которая не выталкивается сразу, позже выходит вместе с фекалиями. Удовольствие может быть отвратительным. Он покачал головой, осуждая не свою глупую похотливость, а глупую чувствительность. Что с тобой, дружок? Тебе нужно, чтобы он повесил тебе на грудь табличку «мой любовник»? Он ополоснулся холодной водой, надел спортивную форму, взял шпагу и пошел в фехтовальный зал… … где нашел Анжу и Келюса в боевой стойке. Принц инструктировал его стервозным тоном: — Вращай запястьем, Келюс, вращай! Вращай, я сказал, а не размахивай! Теперь двигайся. Слишком медленно! Быстрее! Быстрее! Как ты ухитрился убить Сен-Сюльписа, если у тебя скорость паралитика? Должно быть, он шпагу ни разу в руке не держал. Крикливые интонации и раскрасневшееся лицо выражали недовольство. Он двигался так порывисто, что рябило в глазах, пружинисто-прыгучий, как черт из коробочки. А Келюс был весь в мыле, светлые волосы потемнели от пота и облепили череп латунным шлемом, рука со шпагой дрожала. Или они начали в разное время, что маловероятно, или у принца период маниакальной энергичности, когда он всех гоняет, как рассказывал Шомберг. Анжу вывернул ко мне на всех парах. — Как мило с вашей стороны сделать перерыв в амурных делах и явиться на тренировку. Вероятно, вы вспомнили, что вам предстоит смертельно опасный поединок? Похвально. Разбитое сердце — это, конечно, трагично, но дыра в легких хуже. — Обернулся на Келюса: — Месье, я решил, что вы будете секундантом этого печального, заспанного господина в его дуэли с графом де Бюсси. Присядьте, — он кивнул на низкую деревянную скамью, — отдохните, а то от вас никакого толку, я точно с манекеном фехтую. Только не зевайте! Наблюдайте. Келюс поклонился, отошел и тяжело сел на лавку. Исчерпав лимит изумлений, я лишь покачал головой. — Ты не можешь знать. Если только ты не стоял у моей двери пять минут назад. Или у меня все-таки стоит прослушка. Мысль холодом ухнула в кишки. Божечки, неужели Анжу?.. Нет, он на это не способен. Или способен? Он одарил меня насмешливо-снисходительным выражением, столь чуждым его нраву, как будто плоть его лица лепила гримасы без его участия. — Я не шпионю за чужими любовными играми. У тебя вид побитого пса, tesoro mio . — Мне почудились обертоны злорадства в быстротечном голосе. — Ты меня не послушал, да? Он был с тобой, удовлетворил желание и оставил в расстроенных чувствах, упорхнув в свою жизнь, где тебе нет места. Я это сто раз видел. Соответствующая реакция… — Он похлопал меня по плечу так, что чуть не отбил до синевы. — «Ну-ну, мерзавец не знает, чего лишается». — Он слишком звонко расхохотался. Залихватски мне подмигнул. — Шерлок Холмс от содомских дел, да? Чудный титул. Думаю, стоит сделать визитки. — Опять захохотал. — Мой брат точно меня убьет. Он меня раскокал. Он видит меня изнутри. Ведьма, то есть колдун. Как наша августейшая матушка. Хотя я легкая добыча с моими внутренними увечьями… А с ним решительно что-то не так — сильнее обычного. — Давай драться, — он смягчил голос; жесткий блеск в глазах истаял до тихого сияния. — Представь, что бьешь по нему, станет легче. Я тоже представлю, что бью по нему. Господи, как я ненавижу его за то, что он спит с тобой и даже не ценит… Оборвав ноту на взлете, помрачнел, как смерть, тут же неестественно озарился и отсалютовал мне шпагой: — В позицию, месье, в позицию!