Богоматерь цветов

Нить шёлка не спасёт от пропасти, Зато верёвка — в силах, На память сувенир — верёвка – Неловко, некрасиво. Я так скажу — канавой шаг, Колодцем остановка, Цена умеренная. Как Решили: шёлк, верёвка?

Эмили Дикинсон. Floss won't save you from an Abyss

Анжу держал в руке произведение искусства. Под титановым покрытием, отливающим фиолетово-серым, проступали дамасские волны и розы; гарда и навершие инкрустированы золотой чеканкой и черными сверкающими камнями — они могли быть даже алмазами, но Шико был не уверен, что такие существуют в природе. Врученный ему принцем кастомный блант не стоил целого состояния, но впечатлял не меньше: графитовую матовую глубину изнутри подсвечивал серебристый дамасский узор. На эфесе, перехваченном бордовой кордовской кожей, зловеще мерцал светодиодный алый, перемигиваясь со светом, словно передавал зашифрованное послание на неведомом языке. — Потрясающе, — искренне сказал Шико. Осторожно проверил пальцем ребро, сточенное под тупым углом. Блант выглядел смертельно опасным, но порезаться им было сложнее, чем травинкой. — Анри, спасибо. После чего положил блант на лавку и взял собственный затупленный нож. Анжу запрокинул вверх брови в несинхронном движении; в последние дни у него была измененная, тревожная мимика, в которой Шико отметил кучу несоответствий. Например, один глаз закрывался и открывался, чуть не поспевая за вторым. Отрешенность опиомана в исканиях искусственного рая перебивалась непредсказуемой резкостью; накануне он накричал на Можирона, когда тот рассказывал о бое в своей Лиге пощечин, изображая, как пьяный фанат треснул другого бутылкой по голове: — Лоб протаранил осколком, кровища хлещет по роже… Анжу вдруг взбесился, вскочил, замахал руками, разразившись дрянным проповедническим спичем. Высился на заднике города, плывшего за спиной в оконном пролете, нес возбужденную, полубредовую ахинею, которой, должно быть, начинил его черепушку иезуит-духовник. Завершил тираду патетикой, растиражированной на каждом церковном углу и в среде городских сумасшедших: — Мир с каждым днем все хуже. Господь прав, обещая нам суд. И погнал всех молиться. После всплеска падал в себя и молчал, закуривая сигарету за сигаретой, приклеенную в уголке рта на холодной маске лица, словно срисованного с посмертных полотен — безучастный, бесполо-бесплотный, запертый в мраморной гробнице своей гладкой плоти. У него все время что-то болело — то живот, то голова, то свербило в носу, и он терроризировал Мирона, суетящегося с лекарствами, вяло откликаясь на его успокоительный тон: — Оставьте, мэтр, это наказание за мои бесчисленные грехи. Если это наказание, что ж ты жрешь таблетки горстями, думал Шико, но помалкивал. Из всех любимцев Анжу предпочитал Нарцисса, мучая собаку навязчивым ласканием и пошлейшим сюсюканьем, от которого Шико бы сбежал. Его самого держали рядом для чтения, которое Анжу не слушал, угрюмо дымя в потолок, вращая в глазах одноклеточные тоскливые мысли, которыми Шико даже не интересовался. Теперь он внезапно одарен на тренировке, зная, что хорошим это не кончится. — Соблаговолите объясниться, месье, — сказал принц с неприязнью незнакомца, которому Шико оттоптал ногу в трамвае. Под перламутровой кожей кипела агрессия, каждое слово звучало с интонацией выпада. Инструктируя перед встречей с Анжу, Шомберг сказал: — Он может быть очень гадким. Старайся не обращать на это внимания. Можирон согласно кивнул: — Я считаю про себя до десяти. Забаррикадированный книгой Сен-Люк пробормотал из бархатной топи кресла: — Оно умеет считать. Келюс бросился их разнимать; Эпернон полировал ногти алмазной пилкой, сообщая воздуху, что она придает изумительный блеск и создает эффект лакового покрытия; настроение у него было превосходное — он удачно сыграл на бирже. Иногда Шико пытался представить свальный грех их компашки — каждый раз рисовалась драка. В эти дни Анжу мог бы ее возглавить, с дикими воплями стуча себя по губам: — У-ру-ру-ру-ру!!! Шико умял в себе досаду, почти естественно улыбнувшись: — Ты подарил мне фантастически красивую вещь. С твоего позволения, я повешу этот блант на стену и буду любоваться. Но я предпочитаю знакомое мне оружие. Анжу провел ледяным взглядом по неказистому ножу, отличавшемуся единственным украшением: под фоткой владельца легко можно было представить надпись «повешен за грабеж и убийство при отягчающих обстоятельствах». Лезвие, впрочем, было сточено славно, дома Шико помог в этом изгвазданный татуировками подпольный умелец, у которого не было двух пальцев на рабочей руке и единственный глаз, как у Циклопа. — Ты не беспокойся, — быстро прибавил Шико, — я на тебе ни царапины не оставлю. Анжу сморщился всеми частями лица и разрешился визгливым противоестественным смехом, который трудновато было встречать невозмутимостью. В коктейле звуков солировало женское сопрано, не вязавшееся с воинственным обликом. — А я так боялась, — протянул он с жеманной презрительностью. — Это что-то из вашего армейского арсенала? Ну конечно, военнослужащему нужен нож. — Конечно, — кивнул Шико. — Колбасу порезать, банку тушенки открыть. В зубах поковыряться. Полезная штука. Анжу насмешливо прищурился, покачал головой и встал в фотографически безупречную стойку. — Что ж, продемонстрируйте нам свое искусство ножевого боя. — Нет такой вещи. — Шико встал к нему почти боком, опустил руку с ножом почти до уровня колен, посмотрел прямо в глаза и улыбнулся: — Это все пиздеж. Знаешь, как быстро ты забудешь всю технику в реальной стычке? Примерно через три… Не договорив, шатнулся к нему, нанес колющий в пах и толкнул локтем в живот. Анжу свалился на мат, Шико отскочил. — Истек кровью и мертв, — огласил он. — Проверь, ни одной царапины. Анжу вскинул ожесточенный взгляд. — Diavolo! Вы бросились на меня без предупреждения! — А ты как думал? — фыркнул Шико, протягивая ему руку. — В драке выигрывает тот, кто начинает. А если она длится дольше десяти секунд, ты получишь два трупа. Анжу отпихнул его ладонь; лицо окропил закат. — Это грязный прием! Бюсси откажется с вами драться! Шико пожал плечами. — Тогда это его проблемы. Я не нарушал дуэльный кодекс, можешь убедиться. Я просто делаю вещи, которые помогают выживать. — Как бандит! — Анжу пружинисто вскочил на ноги. — И это не ножевой бой! — Я же сказал тебе, такой вещи не существует. Ни в каких элитных спецназах. Его нет даже в армии. При твоем венценосном деде ввели нечто подобное, но быстро убрали из-за нулевой эффективности. И даже тогда в армейских дисциплинах под ножевым боем подразумевались не танцы друг напротив друга, а мастерство внезапной атаки. Все приемы были направлены на незаметное приближение и бесшумное уничтожение противника. Например, чтобы снять часового. Представь, что ты подкрадываешься и наносишь ему пару колющих ударов в жизненно важные… Оборвав себя, снова прыгнул на принца, ударив в сердце, снова свалил на пол. Улыбнулся и подмигнул: — Как-то так. Анжу потемнел до королевского пурпура и заорал: — Пошел вон! — Слушаюсь, монсеньор! — гаркнул Шико армейским басом, забрал великолепный подарок и замаршировал к двери: — Ать-два, ать-два! Воцарившаяся было за спиной апоплексическая тишина грянула новым воплем: — Стоять! Шико вздохнул; повернулся с мягкой подтрунивающей улыбкой, держащейся на хлипкой нитке. Он не хотел ссориться, он торопился, он был на другой широте-долготе. — Анри, извини, мне пора. Под дверью ждет группа поддержки с шариками и мотивирующими плакатами, развлекайся дальше с ними, хорошо? — Добавил примирительным тоном: — Я помню, что вечером королевский прием, и явлюсь при полном параде. Как думаешь, треники подойдут? Герцог встал — не столь изящно и быстро, как в первый раз — скрестил руки на груди и вперил в него взгляд таможенника; даже черный винил волос грозно блестел. — Куда вы собрались? Шико заранее обдумал ответ, выбрав правду без экивоков, которая всегда его освобождала, но что-то в нем предупредительно скорчилось в ожидании словесной атаки. — У меня свидание. — (Легкое нытье в желудке). — С Генрихом Наваррским. Анжу зажег один огонек в глазу, зажег другой, сделал несколько шагов и остановился. — С Генрихом Наваррским, — повторил он, словно впервые слышит это имя. И покрутил в пальцах блант. Нытье слетело ниже, сверля внутренности. Хорошо, что ножи затуплены, иначе мы бы получили те самые два трупа, потому что я вряд ли бы позволил ему зарезать меня. Клятва верности у меня в голове, а в руках оружие, в жилах — кровь, а в крови — инстинкты. Второй труп — мой собственный — разнообразил бы внутренностями эшафот. Мысль скользнула: с девушками было проще. Анжу раздул ноздри и выдохнул, как дракон. — Значит, вы оставляете меня… — Испустил внезапный смешок, и через миг разрумянившееся гневом лицо переоделось в другой наряд: все черточки и штрихи перемешались, он превратился в мутную луну, в свое кривое отражение, в злого близнеца, соблазнительно выкарабкавшегося из ада. — Какой же ты наивный и отчаявшийся, — сказал он. — Впрочем, у тебя нет опыта. Ты нуждаешься в некотором просвещении. На свидании с мужчиной, tesoro mio, не ты пытаешься угодить, а тебе. Они усыпают цветами свои загородные особняки, устраивая для тебя экзотический вечер, например, двор турецкого султана. Или хотя бы приглашают в ресторан. Они рассказывают о том, что они могут тебе дать, отняв у своих жен, детей и собак. А ты тем временем молча смотришь на них сверху вниз, заставляя их дергаться, словно на раскаленной сковородке. В конце ты можешь позволить поцеловать тебе руку, если чувствуешь себя щедрым. После они нанимают поэтов, которые пишут за них пространные сообщения о том, как ты прекрасен и прочую романтическую чушь, над которой весело смеяться с друзьями. В этом случае ты был на свидании. Запомни на будущее: если ты встречаешь его в постели, а через час он уходит, это было не свидание. Тебя использовали. Потому что шлюхам нужно платить, а ты делаешь это бесплатно. Мощно, подумал Шико (внутреннюю тряску оставляя на потом). Наклонился и положил на пол подарок принца. — Я запомню на будущее, — сказал он, одолевая натяжение в горле, — как ведут себя дорогие бляди. Я пошел. Сердце грохотало, словно внутри роняли мешки с песком; свет в фехтовальном зале был жестко-белый, как в операционной, но сейчас наползли тени, перед глазами было неясно. — Если ты уйдешь… — Голос Анжу ударил в спину, всеми хрупкостями, всеми злобностями, воспаленный, уже слишком знакомый. — Можешь не возвращаться! Только попробуй! Я запрещаю тебе, слышишь? Я…я… — Задохнулся от ярости. — С кем я, блядь, вожусь? Что ты себе позволяешь, ничтожество? Шут! Нельзя психовать, сказал он себе. Нельзя. И — психанул. — Ты обещал мне… — он начал почти спокойно, но сразу сорвался. — Ты сказал, что не против! Ты сам познакомил меня с ним! А сейчас ведешь себя… — сцепил зубы и расцепил, — как говно! А я не позволю тебе об меня ноги вытирать! Хоть повесь меня! И мне не нужно от него цветов и стишков! Мне достаточно просто с ним быть, потому что мне это в кайф! К твоему сведению, я с ним сегодня не в постели встречаюсь. А на крыше дома… твоего брата-короля! Повернулся — лицом к неизвестности. — Давай, беги к нему! — крикнул Анжу. — Только когда он через неделю будет с кем-то другим, даже не думай ко мне приползать! Шико хлопнул дверью. На выходе его окружили вопросительными знаками на обеспокоенных лицах. Не было ни сил, ни желания что-либо объяснять даже Шомбергу, который без синих волос словно бы утратил часть обаятельной дерзости, перестал флиртовать с ним и обзавелся чем-то вроде помещичьей степенности и основательности, как хрестоматийный немец. Того и гляди обретет в жизни цель, упакует пышный зад под плоскость почтенных брюк, подастся в карьеристы и станет говорить рассудительно-снисходительным тоном: — Это, милый мой, не проблема, были бы деньги. Земля — она почему плоская? Так уж надо. Помешаться от несчастной любви? Очень глупо. С Можироном, удалившим из организма железо, они составят чудесную пару, выгуливающую по утрам пуделя, и общество со временем согласится, что господа они вполне приличные, удобные, дельные, не какие-то маргиналы, даром что педики. Тьфу, подумал Шико и сбежал от них, воображая, как Анжу валяется на мате в позе умирающего лебедя, истерически голося. Это слегка развеселило, хотя веселого было мало, как всегда, когда требовалось осознавать уже принятые после конфликта решения. Я уйду от него с тем, с чем пришел. Ничего не возьму, кроме своей ненужной любви. Открытия сексуальности не кажутся мне особенно значительными, но это тоже мое. Невелик узелок, донесу. Пока душ швырял в него воду, он думал: можно ли избавить себя от личности, если однажды ее вылепил? Если смирить свое бешенство, парадоксы и выпрямить острые углы. Если приучить себя к магической мантре «бывает хуже», стать обслугой хаоса, подкручивать гайки в уродливой экзистенциальной конструкции, не сопротивляться бессмысленной матрице, не родить ни единой идеи, ведь это пыточный труд. Он не хочет быть общественно одобряемым, а по большому счету — не может. Когда летел наверх в лифте, все это еще его доставало, но более миниатюрно. А когда увидел Наваррского на вершине, между небом и миром, мозг заполнило единственной мыслью: я его вижу. В груди ахнуло восторженным взрывом и он запомнил этот миг — нарочно или нечаянно. …это как будто… ну, ты вдруг очень счастлив. На нем были очень красивые вещи — теплого и холодного цвета, холодный блистал. За спиной было громадное солнце, под ногами слоился дым (пойман между двумя стихиями и висит на волоске, аж сердце ёкнуло). Город нарезал грязный воздух ломтями. Шум колыхался монолитной стеной. Неон зигзагами полз по сталагмитам башен. Горизонт размыт густым маревом, и кажется, что вся планета покрыта серыми парижскими ребрами, острыми иглами католических храмов, славой и честью индустриального королевства, гнущегося под тяжестью мусора и древнего света. Король стоял у парапета, прислонившись к лазурной стене, прямо под сверкающей золотой лилией, как будто она ему уже законно принадлежала, увенчивая короной. Выступ тени затемнял волосы, а глаза его никогда ничего не говорили, хотя, казалось бы, жил он снаружи. Губы сомкнуты в том изгибе, который Шико больше ни у кого не видел. Он улыбался, как исполин, у которого весь мир под ногами, как отважный исследователь, уверенной рукой направляющий корабль в океане, не чая найти ничего, кроме славы и пропить ее в первом трактире. Он улыбался, как школьник в начале каникул, в ожидании жизни, с твердым отрицанием смерти. А Шико улыбался, потому что видел его. Шико подошел и сказал: — Ты уже помочился на Париж? Наваррский рассмеялся от неожиданности этих слов: — Тебя ждал. Ты почти опоздал. Фраза немножко корила по-королевски, но было-то в ней признание: ждал. — Ага, — сказал Шико, дозволяя своему лицу признать все, что он хочет. — Можно я тебя поцелую, или они увидят? Вопрос у него получился смущенный и заговорщицкий. Они встретились для вертолетной прогулки на площадке, расположенной на одной из самых высоких секций дворца — Шико еще не осознал высоты. Король увел в сторону взгляд на небольшую свиту, ожидавшую у вертолета. Аппарат спал, излучая золото и лазурь, очень большой, но элегантный, как дамский аксессуар. Наваррский подарил его Маргарите на свадьбу, но Шико не знал, успела ли она, или он, или они вместе в нем прокатиться. Рядом застыли в почтительных позах маленький паж Наваррского, высоченный охранник в черном (Шико помнил его по поездке в клуб), пилот в серо-голубой форме армейской авиации в фуражке с лаковым козырьком и еще один серо-голубой, вероятно, бортинженер. Даже смуглые лица южан лоснились от пота. Бедолаги, томятся на солнцепеке (они стояли с королем в гроте арочной ниши в тени). — Отвернитесь, — повысив голос, приказал им Наваррский, а когда они единодушно показали затылки, притянул за шею и поцеловал, осыпая золотом радости. Оторвался от его губ, и дыхание стало смехом: — Ты какой-то делулу. — Что? — Обалдевший. Шико в самом деле чувствовал себя поплывшим и пьяным, хотел к нему прикасаться, гладить и чувствовать, утопая в собственном хмеле. А сказал: — Голову напекло. Посмеиваясь, Наваррский сказал: — Ты как будто не южанин. Разве это солнце? Все блестящие поверхности вокруг замигали. У Шико вырвалось: — Я ужасно рад тебя видеть. Мягкие губы Наваррского изогнулись в самодовольную дугу. — Соскучился по мне? Из последних сил, со счастливой усмешкой, Шико вырвал из себя противоборство: — А ты? Король ответил с удивленным весельем: — Вроде как… — словно горло у него перехватило. Сильнее удивился и уронил руки с его плеч. После паузы качнул головой, и тон стал почти властным: — Давай, полетели. Высвободив себя из объятий, сделал шаг. Шико поймал его за локоть, не сумев остановить порыв. Движение перестроило тени, и вокруг головы короля запорхала подожженная солнцем серебристая пыль, а над глазом всплыл ромбик света; глаза же в такой ослепляющей яркости выцвели до янтаря или даже золотого топаза, а длинные ресницы блестели. Шико на секунду забыл, о чем хотел говорить, все вдруг показалось неважным. Наваррский вскинул брови и собрал морщинки на лбу: что? Шико поглядел на взъерошенную ветром перламутровую рвань облаков, сквозь которые сочилось солнце. Не принюхиваясь, знал — пахнет гарью. Ветер разметал волосы на голове короля; от башни отползло кольцо дыма. Он подумал, что взял бы его на реку, если бы она не вязла в грязи. Хотя ночью, когда мерцают огни, и по рифленой ветром воде плывут отражения города, и редкие живые фонари на набережной сияют почти волшебно… Шико сказал: — Полагаю, что я больше не связан клятвой своему сюзерену. — И вышло это церемонно, а добавил он неловко, чувствуя, что мозг не может разогнаться: — Мы поссорились. Чтобы хоть чем-то себя занять, сунул большие пальцы в шлевки брюк и покачался на пятках. Он не вправе ничего ожидать. Он ответил ему нет тогда, в клубе. Наваррский сощурился, и морщинок на лбу стало больше. Взгляд стал острый и проницательный, как в шпионском детективе: — Из-за меня? — Не ожидая ответа, кивнул: — Всем известно, что Анжуйский ревнует своих друзей. — Добавил он с необъяснимым весельем: — А меня он терпеть не может. Как и Марго, с детства на меня агрится. Я даже не помню, чем я его обидел. Шико сдвинулся в сторону на полшага, снова взгляд — на горящий город. — В общем, да, — глухо пробормотал он. — Решил тебе об этом сказать. А в мыслях: у меня ничего нет. Ни денег, ни надела, ни звонкого имени рода. Спина в уродливых вздутиях шрамов, похожих на сгнившие в море канаты, этот член, который тебе вроде бы нравится, глупое сердце и еще какая-то влажная механика. Некоторые мои слова — остро заточенные ножи, а другие выдают растерянность перед бытом и бытием, я изгибаюсь, но не гнусь и вряд ли придумаю смысловые подпорки для дефектной конструкции мира, но это единственное, что меня увлекает. Зачем я тебе нужен? Я не знаю, зачем я ему-то был нужен… По-моему, все это кончается одинаково: «Locum tuum sci, scorte!» — Эй, дед инсайд, — Наваррский стиснул его предплечье. — Правильно, что ты его дропнул. Я его — что? Я кто? Он приоткрыл рот, но Наваррский перебил несостоявшийся отклик с чуть снисходительной хитрой ухмылкой: — Ты хотел быть моим другом? Другом, подумал Шико, неуверенно хмурясь. Странноватый титул с учетом того, что я знаю, как сгущается твоя шерсть ближе к лобку. У Анжу тоже сплошные друзья. Может, это особый эвфемизм королевских кровей? Друг — это Горанфло. На той неделе мы с большим успехом исполняли в караоке: «Сегодня отец купил мне новые колонки, теперь всем конец! Соседи, вешайтесь, подонки!», а потом сбили шлем с полицейского и от него побежали, оглашая гоготом улицу, я споткнулся о шлагбаум, забредший мне под ноги, пьяно шатаясь, и бесславно шмякнулся оземь, но мой монах меня не оставил, подцепил мощной рукой, подоткнул плечом и протащил пару метров, подальше от заливающегося свистка. Мы смотрели футбольный матч на телефоне в его келье и глотали коньяк из фляжки, которую я принес (настоятель в монастыре препротивнейший, очень медовый). Однажды он рассказал, что «стимул» — это пика, которой в Древней Греции подгоняли быков; дело было в бане, контекста для его замечания не было никакого, что привело меня в полный восторг. На мой скромный взгляд, именно так выглядит дружба. Споткнувшись об улыбку Наваррского, самую капельку барскую, Шико пожал плечами с независимым видом, но было поздновато. Король не разорвал соединения с ним. — Слова скажешь потом. — Голос снова повелительный. Кудри стряхнули на щеки спирали теней: — Ты будешь жить со мной, спать со мной, есть со мной и заниматься со мной сексом, когда я захочу. Будешь давать мне советы, если я попрошу. — Молниеносно усмехнулся: — Хотя тебе не нужны мои просьбы, тебе нравится чувствовать себя умнее меня. Что я позволяю, потому что ты умнее. — Пальцы, внезапно жесткие, помяли плечо. — Ты будешь сражаться за меня и умрешь за меня, если потребуется. Ты будешь моим со всей требухой и никогда меня не предашь, иначе я тебя уничтожу. Да? Горячее всего он обжег последним коротким словом. — Да, — тихо и хрипло ответил Шико. И громче, яснее: — Да, сир. Попытался понять, сместилось ли, перекроилось ли что-то в нем, и не понял. Король выдохнул: — Хорошо, — и развернулся к дыму и солнцу; лицо перерубило на тень и свет. Весело сощурил глаза и звякнул молнией своей ширинки: — Знаешь, я думаю, нам все-таки стоит поссать на Париж.