Богоматерь цветов

Двое молодых, здоровых, привлекательных влюбленных людей? В мире нет ничего хуже. Ходят вокруг и судачат: «Не могу поверить, что встретила тебя, потому что я такая потрясающая и ты потрясающий, а мы окружены мудаками. Просто потрясающе. Эй, я знаю отличный бар. Пойдем и сделаем его лучше».

Дилан Моран

Лицо поет гимн, словно в парнишку палят огни рампы. — «Папа Климент… рыцарь Гийом де Ногарэ, король Филипп… не пройдет и года, как я призову вас на суд божий и воздастся вам справедливая кара! Проклятие! Проклятие на ваш род до тринадцатого колена!..» Шико держал хрустальный бокал, в котором покачивалось шампанское. Взяв на себя роль внезапного гида, паж Наваррского рассказывал о сожжении тамплиеров, устроив на коленях блюдо с клубникой, ягоды тоже не стремились выкарабкаться с поверхности. Когда в армии их перебрасывали на вертушках, от тряски дребезжало в зубах. Королевский вертолет только мягко колыхался, когда они попадали в воздушные завихрения между зданиями. Переведя дух, мальчик торжественно сказал: — Уже на следующий день парижане окрестили Еврейский остров островом Тамплиеров. Шико глянул за стекло панорамного иллюминатора, словно хотел удостовериться. Внизу под ними в потоках серости проступали тоннели строений; окна в бусинах света, автомобили бегут крошечными жучками. Он подумал: под нами плывет история, но между комфортом и силой машины это лишь плоскость карты, а мой взгляд стесывает величие с глыбы веков. Тогда жили такие же люди, делавшие такие же вещи. Ничего никогда не меняется и не изменится, пока кто-то не придумает другую модель реальности. Наваррский вздохнул, словно подумал о том же: — Почему человеческая история так ужасна? Светлый лик замазан хмуростью; вряд ли он думает о том, что положение делает его одним из тех, кто превращает историю в нескончаемый сеанс вивисекции. Кое-какие вделанные в него королевским происхождением детали вызывали настороженность. — Почти всегда из-за денег, — сказал Шико. — Король Филипп был первым должником тамплиеров и нашел способ не возвращать долги. Ваш предок Людовик Святой, сир, сделал то же самое с еврейскими ростовщиками. Образцовый христианский король. Свет, полировавший лицо Наваррского, глубже забурился в нахмуренность, но он ничего не ответил. Ортон сказал: — Но тамплиеры признались в ереси, идолопоклонстве и богохульстве. — Призадумался и добавил тоном зубрилы, первого поднявшего руку на вопрос учителя: — А еще в содомии. Наваррский поерзал в мягком кожаном кресле, тронул губами шампанское и отвернулся; бледное отражение города в стекле слилось с золотыми чертами. Зависший в воздухе вертолет плавно взмыл и двинулся дальше, к заретушированному смогом солнечному колесу. Шико взял клубнику с блюда, откусил (мягкая кислинка теребила язык) и сказал: — Если бы тебя пытали, ты бы не только признался в ереси, но и поведал, о чем говорили отец Варлаам с Гришкой-самозванцем на литовской границе. Процесс над рыцарями-храмовниками продолжался семь лет. Никто бы не стал из-за религии так долго подкупать судей и подключать к делу Рим, ты бы стрелой полетел на костер. Папа Климент V тоже в этом участвовал — надо думать, за хороший куш. Ортон кивнул: — Римская церковь жадна до денег. — Как и любая другая. — Лютеранская церковь другая! — воскликнул он с неистовой суровостью, бесовщинкой мелькнувшей в чистом лице. Короткий ежик волос встопорщился, просвечивая бронзовый череп. А руки, щеки еще детские, пухловатые. — Католики позабыли за обрядностью о вере! Духовность вам заменяет духовная музыка, иконы и свечи. Жан Кальвин говорит, что христианство не нуждается во внешних формах. Из-за них ваша церковь погрязла в коррупции. Она хочет только денег и власти. — Если ты думаешь, что твоей церкви нужно что-то еще… Наваррский метнул в него предупреждающий взгляд и лучисто улыбнулся пажу: — Ну, хватит, ты сегодня достаточно постарался для благонравия. Иди, — он кивнул в сторону задней части салона, — выпей шампанского за мое здоровье. — Сир, с вашего позволения, я не стану пить. Пастор этого не одобряет. — Он смущенно потупился (красные отблески в пухлостях щек). — И мама мне не разрешает. — Хорошо, не пей, — усмехнулся Наваррский. — Съешь клубнику. Паренек просиял и переместился. Наваррский покачал головой. — Будь осторожен с богохульными замечаниями, даже в присутствии моих слуг и друзей. Людовик Святой отрезал губы и языки за богохульство. Ты же не примешь эстафету жестокости? — Я не богохульствовал, потому что не верю в Бога. Все мои жалобы направлены на людей. Король снова покачал головой, но без осуждения, тон стал веселый: — Ты такой типичный сигма. Только не смей выступать против нашей церкви, когда перейдешь в протестантизм. — Увидел его лицо, и улыбка размылась в сепии: — О. Не говори мне, что ты не собираешься этого делать. Мои люди должны быть гугенотами. — Сир, простите, я не могу. — Я не призываю тебя поверить. Ты просто будешь ходить в молельный дом и петь псалмы, тебе придется это делать. — Подпустил эротизма для послабления строгости: — Твой секси голос значительно улучшит наши песнопения, обычно они звучат очень уныло. Шико сказал, сопротивляясь эротизму: — Это противоречило бы всем моим принципам. Наваррский насупился даже плечами: — Ты слышал, что упрямство — достоинство ослов? Ты ставишь меня в трудное положение! — Мне очень жаль, — он не нашел других слов. Наваррский отвернулся к иллюминатору, отпил шампанского. Когда повернулся, узел в лице развязался. — Хорошо, тогда говори, что ты сарацин, но подумываешь отречься от своей ереси ради нашей веры. Ты что-нибудь знаешь о своей ереси, если кто-нибудь спросит? Как она, кстати, называется? От компромиссов всегда больно; что-то расслаивается внутри. Ради чего я это делаю? Чтобы быть с ним? Он ответил: — Ислам. — Что это означает? — Покорность. Или капитуляция перед Единым Богом. — Если сарацины тоже преданы Единому Богу, почему они не верят в нашего? — Верят. Они верят, что это один Бог. Просто у них есть свои маленькие странности. Например, они верят, что Иисус был великим пророком, но не Сыном Божьим. У них нет концепции Троицы. И у них довольно своеобразные представления о небесах. — То есть это карикатура на христианство? — Дружеский шарж. Его собственный узел развязался от улыбки Наваррского. Определенно, чтобы быть с ним. На мятой голубизне неба вырос хромированный колосс скругленной формы, заключенный в золотой армированный кокон, — Шико видел пугающую роскошь Нельской башни на фото; новый владелец перестроил здание и открыл в нем отель, но никто не знал его имени. — Это место как-то связано с тамплиерами, — заметил король. Он поманил Ортона, тот вернулся с блюдом клубники, из которой умял половину. Шико цапнул ягоду. — Бургундские сестры устраивали здесь оргии сладострастия, — мальчик выговорил слово с гадливой старательностью (возможно, даже не воображает по ночам сочленения жарких тел; пастор сказал ему, что онанисты попадут в ад). — В последний раз они встречались с любовниками в ту самую ночь, когда сожгли Жака де Моле. Виновными оказались все три принцессы. С того и началось падение Капетингов. Проклятье великого магистра было так сильно, что вступило в силу в ту же минуту, как он выкрикнул его на костре. Наваррский беззвучно ахнул, как ребенок, слушавший страшную сказку. Шико закатил глаза. — Точно, проклятие! — Поворошил руками, изображая колдовской ритуал: — Работает, как швейцарские часы. — Месье, — возмутился мальчик, — все враги великого магистра умерли в течение года, как он и предсказал! Вскоре за королем Филиппом последовал его наследник-дофин. — Старость, инсульт, туберкулез, вот и весь секрет. Папе Клименту было уже лет сто. У Ногарэ на картинах выражение лица человека, который злится на собственный утренний кофе. У Людовика Сварливого, по словам летописцев, была впалая грудь и кашель. Вероятно, он заразился чахоткой от своего отца. Как и двое его братьев. — А королева Маргарита Бургундская? — возразил Ортон. — Ее прикончили, когда Людовик взошел на трон и собрался снова жениться. — А ее сестра Бланш? Она умерла в тюрьме Шато-Гайяр. — Кто не умирает в тюрьме? Холод, скука, плохая еда. — А война с англичанами? — Для войны нужно чье-то проклятие? Недостаточно человеческой глупости, жадности и безразличия к смерти простых людей, пока твою задницу охраняют в VIP-зоне? — Он подался на сиденье вперед. — Послушай, ты можешь объяснить что угодно магией, судьбой или божественными указами. Но я могу объяснить это реальными фактами. Я знаю, это звучит резко, даже жестоко. Я пытаюсь лишить тебя чего-то важного, ничего не предлагая взамен. Но я думаю… — он поправился. — Я даже верю, что мы должны избавиться от бутафории иллюзий. Иначе мы не сможем создавать новые смыслы. — Чем плохи старые? Брови у него тоже детские, поднялись трогательным домиком. Он вдруг вспомнил, как впервые заметил, что мама была выше отца, что, по мнению некоторых, было неприлично. — Они ненастоящие, — глухо сказал Шико. — Поэтому человеческая история так ужасна. Наваррский допил шампанское, отослал пажа жестом и посмотрел (пряди выгорели до медового блонда от солнца, стукнувшегося в стекло). — Нострадамус предсказал, что я стану королем Франции. Ты в это не веришь? Что бы я ни сказал, он будет ожидать чего-то другого. Шико сказал: — Какая разница, во что верю я? Важно то, во что верите вы. — А. Ждал чего-то другого. Шико тоже допил (шампанское с клубникой приятно оттеняли друг друга). — Я всегда буду говорить правду, — предупредил он. Король повернул запястье, словно позвякивая браслетом. — Я уже понял. — Я шут, — напомнил Шико. — Я не забыл. — Я не очень смешной. — Не очень. — Вы разочарованы, сир? — Не, — протянул он, слегка сморщив нос. — Просто не привык, что кто-то совсем не пытается мне понравиться. Тепло с ним, даже когда он недоволен. — Могу я еще раз сказать правду? — Шико подался к нему, понизив голос. — Я смотрю на вас и едва сдерживаюсь, чтобы не поцеловать самые мягкие губы в мире. Король улыбнулся половиной рта и прошептал: — Скоро. Между лесенок дыма в иллюминаторе возводилась крыша Нельского отеля. Описав изящную дугу, вертолет снизился, легко покачиваясь, сев на огражденный квадрат с разметкой. Шико заметил примыкающий к платформе стеклянный коридор. Первым после посадки вышел охранник, огляделся и подал Наваррскому знак. Тот пошел, за ним Ортон, за ними Шико. Он шагнул на площадку, телом разорвав дым; в нос несло запахом авиатоплива; ветер, в котором на верхотуре сквозила прохлада, оттягивал волосы с лица. Вдоль красной дорожки выстроился согбенный в поклонах персонал. Импозантный седовласый в костюме с золотой эмблемой отеля приблизился на почтительное расстояние к королю, поклонился и пригласил пройти. Их привели в ресторан на крыше, откуда открывался вид на живую карту Парижа. — Надеюсь, ты не возражаешь против простой кухни, — сказал Наваррский, садясь за стол. — Я только за, — улыбнулся Шико. Они вытерли руки горячими влажными полотенцами. В помещении было немного прохладно, и два ощущения сшиблись в нем — холод, тепло. Он подумал, что температуру специально немного снижают, чтобы охотнее поглощать блюда. На столе уже ждали бокалы вина насыщенно-пурпурного цвета. Шико почувствовал пышный аромат — глубоководно, темно пахло сливой и дубом. — Мадиран? — спросил он; в их городке продавали наваррское вино. — В Лувре подают только бургундское, мне оно надоело. — Он поднял бокал с идеальной улыбкой, обнажившей лепестки блестящих зубов: — Santat! — Santat! — откликнулся Шико и пригубил. Он помнил танинную терпкость, которую в Париже, наверное, назвали бы грубоватой. Почти не сосредоточиваясь на распознавании, почувствовал ноты черной смородины и ежевики. Сердце вдруг стиснуло — отчаянно захотелось домой, только дома у него не было, лишь книга воспоминаний с архивными фотографиями и обтрепанными чувствами. Может быть, золотой мальчик с великолепными вихрами кудрей теперь мой дом? Перед ними поставили теплые тарелки с первым блюдом — каким-то салатом. Шико еще не успел его осмотреть или попробовать, но первым сказал: — Bon appetís! Наваррский закончил ответ довольным смехом и прищурился, как сквозь листву: — По родной речи скучаешь? — Бывает, — ответил он, рассматривая салат: кусочки жареной печени и блестящие, карамелизованные фрукты, кажется, груша, на свежей зелени, грецкие орехи и — он попробовал — винно-уксусная заправка. — Ну, есть много похожих слов. Он воткнул вилку в салат, и мягкая печень опрыскала грушу золотисто-коричневым соком. Он попробовал и кивнул, узнав: утка. Теплая и фруктовая, кисло-сладкая, восхитительная гармония вкусов расцветала во рту. Наваррский кивнул: — Вкусно, правда? Я не был до конца уверен, что у них получится. Алансон привел меня сюда впервые, и ты даже не представляешь, что они подавали! — Его глаза комично расширились. — Какие-то жуткие закуски на железных крюках, вставленных в деревянный брусок. Я откусил яблоко, а оказалось, что это фаршированное яйцо. Сначала я подумал, что это прикол. Я спросил, когда они принесут настоящую еду, не висящую на дереве. Франсуа обиделся и сказал, что это самая изысканная кухня в Париже. — Вы хотя бы сказали, сир, что пробовали опилки и повкуснее? — ухмыльнулся Шико. — И как дальше проходил обед дровосека? Он потряс головой: — Стало еще хуже. На тарелке были шарики, один из них, как объяснил официант, был рыбным бульоном. А вкус символизировал Таиланд. Таиланд, черт возьми! Бульон в шарике! Пахло какао! Меня чуть не стошнило. Лобстер с цветочной эссенцией. Зачем мне, черт возьми, лобстер, который не пахнет лобстером? Этот кринж стоил так дорого, я мог бы купить кабана дома! Во второй раз, когда я пришел сюда с Шарлоттой… Он осекся, сощурившись на Шико. Шико мягко сказал, растопленный его внезапным смущением: — Вы уже начали, сир. Наваррский прожевал кусок печени, наколол новый и продолжил (чуть менее оживленно): — Они подали что-то вроде… фуа-гра, кажется, но в какой-то странной форме, походило на кусок дерьма. А сверху все было покрыто беловатой фигней. Она… издавала звук, — он выдул сквозь зубы: — Пссст… Или даже потрескивала. Мне сказали, что это кислородная пена. И во время еды нас опрыскивали духами. Нет, не духами. «Туманом», — он изобразил воздушные кавычки. — Шарлотта была в восторге и сказала, что я не понимаю. Я действительно не понимаю. — Кислородная пена в тумане, — жеманно пропищал Шико, вильнув запястьем в кокетливом жесте. — Поздравляю, сир, вы буквально заплатили за воздух. И за дерьмо. — Старое доброе дерьмо, — сказал Наваррский, и они оба расхохотались. На столе в белой фарфоровой вазе стоял букет, его жизнерадостная пестрота тоже не была похожа на монотонную изысканность, которую Шико видел в Лувре. Он наклонился, вдохнул аромат, и на него ринулся согретый солнцем луг. — Это… — тихо рассмеялся он, внезапно счастливый. — Неужели вам привезли цветы из Наварры? От короля пронесся поток улыбок. — Да, прямо из дома. — Он тоже потянулся и понюхал ярко-розовый цветок. — Дикая герань. — Шико это знал. Наваррский понюхал сине-лиловую звездочку и задумчиво сдвинул брови. — Я забыл название. — Испанский фенхель, кажется. — Шико осторожно провел пальцами по ослепительно-желтым лепесткам другого цветка; маленькая вспышка цвета, похожая на корзинку с солнцем. — А вот этот… я не знаю или забыл. — Я тоже забыл. — Наваррский коснулся лепестка рядом с его рукой. Они посмотрели друг другу в глаза, и Шико невесомо дотронулся до его пальцев. Словно обожгло. Внутри все зазвенело, и он едва сдержал желание поцеловать его. Наваррский ответил лукавой, почти хитрющей ухмылкой и снова беззвучно прошептал: — Скоро. Черт, у меня чуть не встал от его шероховатого голоса, от обещания. Знаю, что он снова меня трахнет, но мне уже все равно, я готов. Я хочу. Теперь я точно пидор. Ну и пофиг. Хочу соединения с его телом, которое пахнет этими летними солнечными цветами. Он даже обрадовался, что его волнение отвлеклось, когда слуги пришли забрать пустые тарелки и поставить горячее блюдо — молодого ягненка на косточке, благоухающего травами и чесноком, рядом с горсткой запеченных овощей. Пустые бокалы исчезли, выросли новые. Сок, жир, аромат и вино. Праздник плоти, заставляющий забыть, что город, из которого не доносится ни словечка, затянут дымом. — Сами готовили, сир? — поддразнил Шико, вспоминая интервью с королем. — Ха-ха, — он сверкнул взглядом. — Почти. По рецепту моего деда, он добавлял розмарин… — Прервался, когда увидел, что Шико потянулся к ножу. — Эй, не веди себя как парижанин, настоящие мужчины едят баранину руками. — Он взял мясо за кость, откусил кусочек и оставил блестящую полумаску на нижней половине лица. Проглотив, пробормотал сочетание звуков, которого Шико не понял: — М-м, чиназес. Я так по этому скучал… Снова вонзил зубы и брызнул соком на дорогую рубашку из шелковистого хлопка. Смех задрал его голову вверх: — Страстная пятница, я деревенщина! Марго была бы в ужасе. Перепачканный, подумал Шико. Я никогда так им не любовался. Что это за музыка звучит в моем теле? Да, я знаю, что это… У короля вдруг стала нахмуренная гримаса: — Почему ты так на меня смотришь? У Анжу другие манеры? Шико откашлялся, попытался выдавить улыбку: — Зато он иногда бьет посуду. Швыряет тарелки и все такое. Наваррский усмехнулся: — Это у них в семье. Марго может дать тебе пощечину в ярости, я знаю по опыту, — сказал он с оттенком гордости. — Так мы и познакомились. Отец велел матери привезти меня в Париж. Мы приехали, и все казалось мне таким огромным: здания, парки, Лувр… — Он повернулся к окну, словно всматриваясь в солнечную серую дымку. — Она все время говорила, что это плохое место, что никто не рад нас видеть, что мне нужно быть осторожным… — Он улыбнулся с нехарактерной для него грустью. — Но ей нравилось гулять в Булонском лесу. Там росло много дубов, а однажды мы нашли красивый орешник, на нем даже были орехи. Я начал их собирать, но она сказала, что их нельзя есть, что здесь все ядовито. Тогда я просто отломил веточку на память. По его описанию, она кажется обычной, рассудительной, слегка параноидной женщиной. Эта королева, которая отдала приказ разграбить мой город и уничтожить всё, что мне было дорого в этом мире. Всё. Потому что тогда умер и мой брат, он просто еще пару лет после этого бродил по земле, как живой труп. Думаю, он так и не простил себе, что остался со мной, отпустив маму, когда она сказала: «Позаботься о Бастьене, любимый». Наваррский откусил мясо, проглотил. — Поскорей бы домой, — сказал он. — Или на войну. Правда, у нас теперь мир, и я рад. Войдя в диссонанс с собственным миролюбием, он уставился в окно с видом запертого в клетке льва, которого Шико видел в зверинце: усыпленная озадаченная сила. — На войну? — переспросил Шико. — Я солдат, — он повертел обглоданной костью в первобытном жесте. — Чем еще мне заниматься? Шико положил мясо, вытер руки и губы тяжелой тканой салфеткой. — В давние времена король захватывал город, который уже пал. Почти все его противники сдались, и вот он видит воина без герба и рыцарского штандарта, в которого попали уже две стрелы, а он продолжает с невероятным искусством отбивать атаки мечом. Король послал десять солдат, чтобы посмотреть, как тот справится. Верчение остановилось. — Воин продолжал отбиваться и всех уложил. Король отправил против него двадцать солдат, но тот захватил второй меч и стал отбиваться с еще большим искусством. Восхищенный король отправил сто солдат и приказал не убивать воина, а взять в плен. Наконец, удалось схватить его и связанным доставить к королю. Король в знак уважения приказал подать ему чашу вина и сказал: «Я воюю уже сорок лет и никогда не видел такой доблести и мастерства. Ответь, неизвестный рыцарь, кто ты такой?» Воин ответил: «Ваше величество, видите, у меня нет герба. Я не рыцарь, а простой наемник». Король не поверил своим ушам: «И ты хочешь сказать, что с такой честью и отвагой ты сражался за деньги?». Тот спросил: «А за что вы сражаетесь, сир?». «За честь и славу», — гордо ответил король. Наемник пожал плечами и сказал… Он не мог отказать себе в удовольствии, видя его глаза, ожидавшие, что он заговорит. Он потянул паузу и потянул еще. Наваррский прикусил губу и ткнул в него угольным взглядом: — И что он сказал? — Он сказал: «Что ж, каждый воюет за то, чего ему не хватает». Широченная, хотя и недоуменная ухмылка прорезала лицо короля. — Зачем бы ты пошел на войну? — Не пошел бы. — Но ты же служил в армии. Дважды, верно? За что же ты тогда воевал? — Чтобы исполнить дворянский долг. — И как это согласуется с рассказанной тобой историей? — У меня нет традиционных представлений о доблести и верности стране, за которую я должен умереть просто потому, что родился в ней. У меня нет желания отдавать свою жизнь за королевство, пока мои вожди решают мою судьбу. Мне всего этого так не хватало, что мне пришлось идти на войну. Если бы у меня все это было, я бы сидел дома и писал стихи, восхваляющие нашу армию и короля, поощряя других несчастных, чтобы они становились калеками и погибали. А за что вы воюете, ваше величество? — Я делаю то, что хотят от меня мои подданные. — Тогда я знаю, чего вам не хватает. — Чего же? — Власти. Внезапный хохот прыгнул в рот короля, чего Шико совсем не ожидал. Он непрошено не стал прояснять, давая ему время подумать. Тарелки убрали, и на стол поставили каменную доску с белым сыром, нарезанным треугольными ломтиками, две маленькие пиалы с медом и теплый хлеб. — Тебе нравится овечий сыр? — спросил Наваррский. — Я привез Маргарите попробовать, она сказала, что он вонючий. Я не стал заставлять ее есть. — Он вздохнул: — У нас нет ничего общего. Иногда я не знаю, о чем с ней говорить. — А о чем вы говорите? — поинтересовался Шико. — О латыни, — хмыкнул он. — По крайней мере, мы оба ее знаем. — Изучите греческий и иврит, сир. У вас будет еще две темы для обсуждения. Наваррский хохотнул, посмотрев с теплой приязнью. — Когда можешь поговорить, становится как-то проще. — Как-то проще, — согласился Шико. Он попробовал сыр с каплей меда: плотный и суховатый, не сливочный. Сначала — солоноватость и орех, потом теплая жирность, чуть сладковатая, а в конце почти животная нота: шерсть, сено, горный воздух. Однажды он ел овечий сыр, но тот был дешевым и пах грязными носками. — Не вонючий, но уверенный, — вынес он свой вердикт и отломил еще кусочек. — А я-то думал, что меня ждет опасный день. Смех вдвойне приятнее, когда им делятся. Пока лучшее свидание в моей жизни, решил он. Может, не лучшее в его. Черт, почему бы и нет? Ему нравится разговаривать со мной, ему нравится спать со мной, он меня слушает. Но… как долго? Пока жена не впустит его в свою постель, и мне не придется смотреть ромком «Медовый месяц»? Эй, дружище, ты же не думал, что он будет верен тебе, как лебедь, всю оставшуюся жизнь? Не жадничай, позволяй ему срывать все цветы. Ты же хочешь быть делателем королей, как граф Уорик, а не банальным фаворитом, верно? Есть вещи важнее эксклюзивного доступа к его милому елдаку. А что касается его сердца… оно довольно большое. О, все эти холодные, расчетливые слова, так не сочетающиеся с мелодией во мне. Подали десерт — креманку с белым шариком мороженого (молочного или сливочного) и холодные рюмки со звонко-рубиновой жидкостью. Пряный, чуть горчащий аромат между яблоком и сливой снова опрокинул его в бесконечное юное лето. Терновник рос на участке у соседей в саду, где они с Жаном воровали яблоки. Сизые, как ночь, кислые ягоды оставляли шершавый привкус во рту… — Пачаран? — Он с наслаждением понюхал. — Я пил испанский. Наваррский разразился громким-прегромким фырканьем, как растрескавшаяся оконная рама. — Испанские помои! Настоящий пачаран делают только в Наварре. Знаешь, наши крестьяне говорят, что если съесть ягоды терна, на котором настаивают пачаран, можно сойти с ума или, по крайней мере, пристраститься к напитку до конца жизни. Я ел их, еще в детстве, и меня ужасно тошнило, — ухмыльнулся он. — Вроде, не спятил, но напиток люблю. Его традиционно подают на бракосочетании наваррских королей. Я просил его, но на моей свадьбе его не было. Не знаю, может, они просто не смогли его найти… Он нахмурился. Шико отправил ложку мороженого в рот (молочное) и ждал. Король сделал глоток ликера; желваки на скулах резиново напряглись. — Как ты думаешь, они просто не смогли его найти? Шико проглотил холодную сладость, заморозив корень языка. — Нет. Кивок. — Я отправил Агриппу домой вместе с моей сестрой. Я знаю, что он предан мне, но мне не понравилось, что он вмешивается в мои личные дела. Меня уже достали! Они постоянно меня ругают! За то, что я не ношу только черное, за то, что слишком много улыбаюсь, за то, что разговариваю с народом… А теперь они еще и пытаются запретить мне спать с кем захочу! Как они смеют? Я же король! Его злость ошеломительно прекрасна, потому что она… не злая. А эту мелодию в моем теле я не могу обуздать — и не хочу. — Еще нет, — сказал Шико. — Но ты им станешь. А я сделаю все, чтобы это произошло. Потому что… — Сердце скакнуло в горло; он сглотнул терновый вкус, и сладость, и холод. — Ты умный, не злой, умеешь нравиться людям, но это получается у тебя естественно, ты даже не стараешься. Твои действия направляет расчет, но ты не лишен сердца. В тебе нет чрезмерной гордости, ты спрашиваешь советы и способен им следовать. В тебе есть какой-то свет, и, что еще реже встречается, — теплота. Мы уже забыли, что король не обязательно холоден. Все это он впитал, разрешив великолепным самодовольством: — И я чертовски сексуален. Шико засмеялся с притворным укором: — Королю надо быть скромнее. — Станешь спорить? — Не стану. Наваррский вытер губы и поднялся из-за стола, облитый поздним солнцем, ринувшимся из окна. — Anam al lit. Шико допил ликер и улыбнулся: — D’acòrdi.