Не дай нам разминуться

Возьми меня за руку - И я сожму ее крепче своей жизни, Уведи меня дальше, Чем я летаю во снах или своих мыслях, Подойди вплотную, посмотри в глаза: я стану самым ближним! Вдвоем против ветра. Но я не знаю даже твоего имени.

«Утро может быть хорошим,» — думает Мо, чувствуя, что воздух прохладный, зато в кровати безумно тепло, да еще и так славно пахнет лавандой… Глаза открывать не хочется, потому что просыпаться так, да еще и без будильника — сущий рай. Но саднящая боль на шее быстро возрождает в памяти события минувшего дня, а заодно и напоминает, где он и с кем. Теперь открывать глаза — как сыграть в русскую рулетку, да еще и не с одним, а сразу со всеми патронами в барабане. Твою мать. Рыжий понимает, что лежит на твердой руке, которая раскинута, кажется, на все подушки сразу, а собственная кисть спокойно, будто так и надо, лежит на широкой груди. Тепло от чужого тела быстро становится обжигающим, и Мо отдергивает руку, пытаясь заодно откатиться подальше — да хоть с кровати скатиться, главное, чтобы оказаться на расстоянии от придурочного. Но тот с сонным вздохом ловит руку Рыжего и притягивает его к себе: да он даже не проснулся! Но темные ресницы подрагивают — Тянь, прижимая дергающуюся кисть к груди, чуть открывает глаза и, увидев раздраженную мину сбоку, расплывается в ленивой улыбке. — Доброе утро, — голос у него со сна низкий и хриплый: оглаживает большим пальцем острые костяшки и щурится как сытый кот. Мо смотрит на него опять, блять, завороженно: солнце высвечивает острые ресницы и черные брови, придает светлой коже персиковый оттенок — протяни руку и прикоснись, на вид ведь чистый бархат. — Нихуя уже, блять, не доброе, — шипит Мо и вырывается — и сам ведь чувствует, что слишком слабо, да и Тянь ощущает тоже. Потому что его улыбка становится еще шире, а той рукой, что лежала на подушке, он лезет тормошить короткие рыжие волосы. — Отвали ты уже! Рыжий все же вскакивает, отодвигаясь на другой край кровати, и на автомате начинает приводить волосы в порядок. — И так красивый, не старайся ты так, — тянет Хэ, ухмыляясь — разминает мышцы. — Ты мне руку отлежал. — Да мне похуй, — Мо слазит с кровати и несется в ванную. Вот же сука. Осознание того, что вообще происходит, накрывает его с головой и, господи, опять краснеют уши: ну почему?! Главное ведь: сам согласился, сам… Рыжий смотрит на бортик ванной и в голову опять лезут воспоминания о вчерашнем: умывается ледяной водой, себе же назло! Но даже холодная вода становится бесполезной в борьбе с агрессией, когда через Мо перегибается придурочный и берет из стакана две зубные щетки. — Твоя, — протягивает ее Рыжему, у которого вода с лица льет ручьем — прямо на футболку — и тот видит в зеркало, как ехидно улыбается Тянь. Вырывает ее из длинных пальцев и, спустя несколько секунд, резко поворачивается. — Ты можешь съебать?! — даже зубная паста, наполняющая рот, имеет какой-то претензионный, блять, вкус. — Тебя не смущает, что это моя ванная? — изгибает бровь и, протянув руку, стирает полоску потекшей белой пены с острого подбородка. — Убери свои гребаные лапы! — Мо чувствует, что, вот-вот, и он просто въебет этому невообразимо наглому мудаку, который стоит тут с таким видом, будто они так каждое утро встречают. — Чего же ты уже с утра такой злой? Ты ведь только на меня так реагируешь, да? — Хэ опирается спиной на кафель и смотрит, как Рыжего распирает от раздражения. — Не твое собачье дело, — Гуань сам не знает, что на него нашло: сплевывает пену и выходит из ванной, пихая придурочного. Но, услышав сдержанный, но все-таки рваный выдох, оборачивается: толкнул его в раненое плечо. Ну, что сказать: молодец! Хэ лишь небрежно смотрит на повязку, в центре которой расплылось пятно давно высохшей крови, и улыбается: мол, забей, не больно. Но Рыжий подозревает, что, когда тебя цепляет горячий и быстрый кусок металла, вряд ли будет приятно. Да и ссадина его, хоть и небольшая, все равно выглядела дерьмово. — К врачу сходи, — злость как-то разочаровывающе быстро сходит на нет. — Сделай кофе, — игнорирует фразу Мо и просто медленно закрывает дверь в ванную, скрываясь за ней с дурацкой улыбкой.— Пожалуйста! О том, что сегодня учебный день, вчера особо никто не задумывался. Но мама точно расстроится, когда узнает, что ее сын опять прогуливал школу. Однако у Тяня точно оставаться дольше нельзя, а вот… Шэ Ли. Точно. Этот уебок точно должен ответить за ту хуйню, на которую подписал Рыжего, потому что никто не предупреждал его, что этот обдолбанный ублюдок расхаживает с пушкой! Это уже нихуя не смешно. «Где ты сейчас» «Нужно поговорить» «И лучше бы ты, блять, побыстрее ответил.» Мо едва не срывается на то, чтобы позвонить Змею и начать орать на него, но, нет. Нельзя. У Шэ Ли всегда уши нагреты: кто угодно мог ему сказать, что тот парень вчера внезапно оказался в коме с пробитой головой. Когда забытый на столе телефон вибрирует два раза подряд, вслед за чем Рыжик резко подрывается, чтобы прочитать, Тянь напрягается. Потому что видит, что написано на экране. Просто так получилось. «В школе.» «Ага.» «Приходи ко мне домой. Думаю, ты не забыл, где это.» Видит и отправителя. Бум. Спокойствие, обернувшееся с самого утра мягким лоскутом вокруг сердца, резко скручивается в канат и сжимается, разом. Прихватывает где-то в гортани, так щекотно и мерзко. Тому, что гудит в голове и на кончиках пальцев, Тянь не сразу находит определение. Ах да. Ярость. Вперемешку с жгучей обидой, которую хочется просто сплюнуть, чтобы не оседала желчью на языке. Мо замирает, внимательно прослеживая то, как все эмоции Хэ скрываются за непроницаемой холодной стеной. — О, мне следовало догадаться, — Тянь наклоняется над столом, но ближе не придвигается. Обхватывает кружку с горячим кофе что есть сил: лишь бы не вмазать сейчас Рыжему. Хотя он определенно заслужил. — Не учили не читать чужие переписки? — Мо даже тут умудряется быть дерзким, хотя наверняка чувствует надвигающийся пиздец. — Он связан с тем, что произошло вчера? Рыжий молчит, стискивая в руках мобильник. — Мне нужно идти, — и он действительно отворачивается и собирается к выходу. Ему правда нужно идти: это Тянь уже понял. — Это неправильный ответ, — кружка с кофе летит на пол, вместе со стулом. Очень громко. — Прекрати, — даже со спины видно, как Мо напряжен. — Да как ты вообще мог с ним связаться после всего, что он сделал? Ты что, совсем тупой? Рыжий, судя по всему, собрав всю волю в кулак, поворачивается и смотрит: прямо, настойчиво. — Это не твое дело, понял?! Не лезь туда, куда не просят: вчера уже полез! И что в итоге? Пулю хотел словить? Доволен? Хоть сейчас не лезь, блять! — не совсем то, что он хочет сказать. Совсем не то. Слова его бьют наотмашь: лицо придурочного искажается в досаде. — Если ты думаешь, что я хочу его до полусмерти избить, то ты прав, — Тянь медленно выдыхает, пытаясь успокоиться. Хреново выходит. — Вали. Я… Я просто не знаю, что с тобой делать. Иди нахрен отсюда. Рыжий, вопреки всем инстинктам самосохранения, стоит на месте. Ему, блять, тоже хреново: да почти невыносимо. Но нельзя все разболтать до того, как он припрет к стенке Шэ Ли. Как смешно звучит-то. И как же все внутри противно тянет от того, что Хэ опять выглядит, как чертова сломанная кукла. — Ты понимаешь, что я просто прошу тебя не лезть? Иди, я не знаю, с бабами погуляй какими-нибудь, или чем ты там еще обычно занимаешься, — Рыжий шмыгает носом и все стоит на месте. — Если ты сейчас же не заткнешься и не свалишь — я сломаю тебе нос, — Хэ очень, очень зол. Упертый баран. С бабами погулять, как же. — Попробуй, — Мо делает шаг — чувствует: от Тяня просто несет яростью. Разве что воздух еще не вибрирует. — Пиздиловку хочешь устроить? — Я же тебя предупредил, — Хэ хватает Рыжего за горло и со всей дури впечатывает в холодильник. И тут же получает коленом в живот — но руки не разжимает. — Раз я, по-твоему, такая мразь, таскающаяся с Шэ Ли, то смотри, аккуратнее: может я сейчас тебе вон тот нож в рану загоню или еще чего похлеще? — шипит, вцепившись в чужое запястье. — Я не это имел в виду, — медленно разжимает хватку, оставляя Мо загнанно глотать воздух. — Тогда просто отъебись! Нихуя ты не знаешь, понял? Хэ смотрит сверху вниз и понимает: ему пиздец. Потому что мысль о том, что это рыжее недоразумение сейчас свалит к Шэ Ли, просто разъедает изнутри. Как же мерзко. Почему же ты такой… такой? Есть ли вообще поводок, с которого ты не сорвешься? — Расскажи мне. Не сейчас, но… Блять, — Тянь отстраняется и отходит к столу: дергано достает сигарету и поджигает неизменной раненой «Zippo», отворачивается. С почти что болезненным отчаянием понимает, что угрожать Рыжему тем, что больше с ним не заговорит — значит просто потерять его навсегда. Потому что он вцепится в эту возможность и, все то ничтожное, что их связывает, выбросит, закопает. Никогда и не вспомнит. Горечь от безысходности плещется в голове. Вот так вот все и закончится. Либо это сигареты такие крепкие, либо воздуха что-то не хватает. Но когда Мо обходит его сбоку и бросает вместе с полным недовольства взглядом короткое «Пиши, как перебесишься», Тянь чувствует, что, кажется, снова может дышать.

***

— Назови мне хоть одну причину, почему я не должен разбить тебе морду прямо сейчас, — начинает с порога Мо, едва увидев Змея. — Проходи, — выглядит задумчивым, а не спокойным. — Любезничать будешь с кем-нибудь другим, — ощутимо пихает локтем и, не разуваясь, проходит внутрь. Нихуевый такой домик. Даже мягко сказано… Странно, что за столько лет знакомства он впервые здесь побывал. Хотя нет, не странно. Стал бы Змей сюда всякую шваль приводить. — Я ничего не знал, — медленно говорит Шэ, проходя вслед. — Ты знаешь, врать — не то же самое, что недоговаривать, — смотрит на порез, перечеркивающий шею Мо. — Издеваешься? А разве тебе не ахуеть как удобно все это вышло, нет? Да ты вообще знаешь, что было?! — Он в коме с пробитой башкой. Что, Шань, как бить в висок — так за милую душу? — Заткнись, — хватает ухмыляющегося Змея за воротник футболки и тянет на себя. — Он упал, это раз. А два: что, интересно, делать, когда этот урод, по твоей милости направил на меня блядский ствол? А, ты, я смотрю, всем доволен, да? Ухмылка пропадает со смуглого лица. — Ствол? — А о чем ты, блять, не знал? — Один из моих парней видел тебя этим утром — явно не кошка поцарапала. Не знал, что он может напасть, с ножом, — Змей отодвигается и проходит вглубь комнаты. — И что было? Хэ-ебаный-Тянь поднялся из ада и спас мою шкуру — вот что было. — Он, блять, хотел меня застрелить, — голос Мо пронизан почти что звенящим гневом. То есть, никто, совсем никто не знал, что такая хуйня может произойти? Да черта с два! — А раз он такой конченый, как ты говоришь, то, знаешь, он, может, хотел заодно помахать пушкой перед лицом твоей сестры. После того как разберется со мной, разумеется. Что, интересно все складывается, да? Точно не припоминаешь такой ебанутой хуйни в списке своих планов? Шэ Ли отводит чуть подрагивающую руку от себя и смотрит прямо в глаза: — В таком случае, я должен тебя поблагодарить, — отходит, роется в сумке. Отсчитывает купюры и протягивает Рыжему. — Тут в два раза больше. — Ты мне, блять, что, доплачиваешь мне за то, что я этого ублюдка в кому отправил? Совсем ебанулся?! — не берет протянутые купюры, зато отходит на шаг. — Он мог убить Юн, — ведет бровью Шэ и склоняет голову. Оу, он, кажется, немного взволнован. — Знаешь, очень хочется спросить: если бы ты знал про пушку, все равно бы меня туда отправил? Так ведь? — Гуань даже не пытается скрыть уязвленность в голосе. — Сам как думаешь? Речь все-таки идет о моей сестре, — Змей пожимает плечами и Мо все понимает. Потрясно. — Пошел ты, — Рыжий выдергивает деньги из протянутой руки и выходит вон из дома, не забывая пнуть красивую дверь. Чего он ждал? Того, что Шэ Ли извинится? Расскажет ему про этого гондона, который ходит, сука, с пистолетом? Явно же не по бутылкам стрелять собирался. Хэ говорил, что торчок — плохой человек, и семья у него там какая-то необычная. Блять. Из-за него чуть не умер человек, а ведь Мо уже понял, что главный кошмар сейчас в жизни придурочного — это смерть. А он тут еще и на блюдечке ему подает: «Смотри, я опять с Шэ Ли якшаюсь. Не ожидал, да? Приятно?». Солнце заботливо греет бедовую голову, а Рыжему чудятся широкие ладони, что так бережно гладят по спине.

***

Чэн снимает пиджак и вешает у двери: все на своих местах. Хэ внимательно смотрит, как брат медленно проходит внутрь. Он не зол? — Ты же понимаешь, что все это значит? — садится за стол и тянет к себе пепельницу. — Тот твой… рыжий. Он того стоит? — Да, — не задумываясь отвечает Тянь, вытягивая сигарету из пачки под пристальным взглядом брата: не начнет ли он в очередную раз свою лекцию о том, что его младшему брату нельзя курить? Но Чэн ничего не говорит. — Нет никаких следов того, что вы там были — но он тебя-то он точно помнит, так? — протягивает брату подаренную зажигалку, поджигая кончик сигареты. — Ага, — Тянь затягивается, а пальцами другой руки стучит по толстому стеклу стола. — Главное, чтобы Рыжего они не тронули. А меня — пусть только попробуют. — Это не твои заботы. Проблемы эти завязаны на мне и отце, так что глупо было бы тебя в чем-то обвинять, — Хэ неверяще смотрит на брата. Он что, серьезно? — Я чуть его не убил. И этим подставил тебя. — Я уже сказал, что эти проблемы касаются нашей семьи, а не тебя лично. Никто бы не спустил семье Вэй такого поведения их сына, не сомневайся. — Я. Его. Чуть. Не убил, — цедит Хэ, вдавливая недокуренную сигарету в пепельницу. — Я — не ты. И не отец. Для меня это пиздец как много значит. — А теперь послушай меня, — Чэн встает из-за стола, моментально возвышаясь посреди всего вокруг черным силуэтом, и подходит к Тяню. Затягивается и выпускает сизый, такой нужный сейчас дым. — Ты защитил своего друга, рискуя собой. И после этого ты еще собираешься мне доказывать свою вину? — Да нахрен ему моя защита не сдалась, — отворачивается. — Некоторые люди никогда не попросят помощи, даже если и нуждаются в ней больше всех. Ты поступил правильно, и даже не смей себя корить за это. Хэ буравит взглядом далекое панорамное окно: а брат ведь прав. Рыжик ни за что сам не попросит ему помочь. — Я вас всех подвел, — Тянь выдерживает пронзающий взгляд Чэна. Полез, куда не просили. — Ты только не говори отцу, ладно? — Не скажу. Думаешь, как бы он отреагировал? — Похвалил бы, небось, — хмыкает. Хотя ничуть не смешно. — Я дам ему повод с ними разобраться, так ведь? Да и ты не особо расстроен. Для вас же это реально ни черта не значит, на что я надеялся… Чэн выглядит так, будто он очень устал от всего этого. — Я не скажу, — затягивается и, смерив младшего брата взглядом, говорит дальше. — Поехали. Мне нужно тебе кое-что показать.

***

Дверь квартиры открывает А Цю, которого Тянь еще с самого детства знает как лучшего друга его брата, а затем — и самого верного помощника. — Здравствуй, Тянь, — по нему не видно, рад он его видеть или нет, просто потому что лицо у него всегда такое… Еще непроницаемее, чем у брата. — Привет, — Хэ запинается, потому что, когда Цю шире открывает дверь, из нее выбегает собака — золотистый ретривер — и тут же ластится к брату. Радостно смотрит в глаза, улыбается широко, по-собачьи, облизывает руки — а Чэн все позволяет; садится на корточки перед псом и гладит его по голове. — Хороший, хороший, — гладит светлую шерсть, несмотря на то, что она летит на его идеально черный костюм. Поднимает потяжелевший взгляд на Тяня. — Знакомься, это Тао. Хэ сглатывает, слыша такую знакомую кличку. — Его будут звать Тао, — радостно улыбается мальчик, держа беспокойного мохнатого щенка на руках. — Не стоит давать ему имя, — сухой голос отца режет слух — он поворачивается к Чэну и продолжает тише. — В нашем доме не будет собаки. — Но, отец…— начинает Чэн, с беспокойством оглядываясь на мальчика, с лица которого не сходит улыбка: он не слышал слов главы семейства. — Я все сказал. Разберись с этим, — бросает отец и оставляет братьев вдвоем. Чэн беспомощно смотрит на младшего, который нежно гладит Тао по спине. — Тянь, дай-ка его сюда, — старший протягивает руки к щенку. Внутри что-то обрывается, когда мальчишка отвечает с улыбкой, полной доверия: — Ты только его не обижай, ладно? Тянь садится рядом с братом и осторожно касается мягкой шерсти. Пес оглядывается на него и тоже лижет в руку. Он уже совсем не молодой, но глаза — в них до сих пор теплится детская игривость и нежность. Хэ поднимает глаза на Цю: тот смотрит на Чэна и улыбается. Тепло и чуть жалостливо. Непривычно видеть это все на его лице. — Почему? — Тянь не сразу осознает — но голос у него садится. Он уверен: брат понимает, что он спрашивает обо всем сразу. Почему ты не говорил мне об этом столько лет. Почему ты показал мне его сейчас? — Я не мог, — Чэн не поднимает глаз. — Ты же знаешь, отец… Просто хотел, чтобы ты знал. Я не чудовище. У Тяня щемит где-то в груди: он ловит руку брата и крепко сжимает. Потому что не знает, что сказать. Ты не изменился. Чэн поднимает взгляд — и Тянь понимает, что он впервые за долгое время дает себе слабину. Потому что ловит его за плечи и притягивает к себе, коленом опускаясь на пыльный пол.

***

— Как-то раз А Цю спас мне жизнь, — говорит Чэн, медленно обводя пальцами руль. — И я благодарен ему. И буду благодарен всегда, потому что это поступок, достойный настоящего друга. Хэ смотрит на притихший квартал через лобовое стекло. — Я знаю. Просто… — Все люди разные, Тянь, не строй иллюзий. Если человек дорог тебе — принимай его таким, какой он есть. Младший переводит на брата задумчивый взгляд. — Тебя принимаю, — чуть усмехается. — Ладно. Спокойной ночи. — Удачи, — Чэн кивает — он вновь надел равнодушную маску, но Тянь знает. Знает, что под ней все еще самый родной человек. Выходит из машины и, проводив ее взглядом, достает мобильник. Закусывает губу, набирая сообщение. «У тебя все нормально?» Отвечает почти сразу — Хэ не может сдержать улыбку. Садится на лавочку у дома, потому что, ну мало ли. «Ага.» «Перебесился, смотрю?» «Мы можем встретиться?» «Ты ахуел? Время видел?» «Ну не нуди, Малыш Мо~» Рыжий усмехается, видя сообщение. Малыш Мо. Значит, точно перебесился. «Я просто не хочу говорить по телефону» «Ты думаешь, я бы взял трубку?» «Ха» «Ха» «Давай встретимся в парке?» «Ты решил игнорить то, что уже ПОЗДНО?» «Именно так» «Я же не отстану~» «Бля» «Ладно» «Пиздуй в парк» «Что, серьезно?» «Ты так легко согласился?» «Надо почаще тебя о чем-нибудь просить ~» «Сука» «Я забираю свое согласие» «Иди нахуй» «Буду ждать у входа в парк~»

***

Первое, что бросается в глаза Рыжему: у Хэ на плечах серый плед. Стоит, укутавшись. — Ты что, больной? — косится на него как на полоумного. — Зачем тебе плед? — Ну, — Тянь ведет бровью и видно же, сука, — сдерживает усмешку, — мне холодно. И тебе, как я вижу — тоже. Догадайся. — Ебануться, — Мо понимает, что действительно — он в одной футболке, ибо вчерашнюю олимпийку пришлось выкинуть, а домой он так и не заходил. Твою мать. Футболку ведь взял у придурочного: Рыжий про это абсолютно забыл. Ну хоть шею свою позорную заклеил: три больших пластыря подряд. Тянь будто читает его мысли, потому что ехидно улыбается и начинает издеваться: — После встречи со мной ты в моей одежде, да еще и шея вся заклеена, — паскудно улыбается. — Могу хоть сейчас отдать, блять, — тянет полы футболки вверх с угрожающим лицом. — Не надо отдавать, — Тянь смеется и останавливает его руку. Не выдерживает и пускает еще одну шпильку. — А как видишь меня: сразу раздеваться… — Я сейчас тебе въебу, — Гуань ощутимо пихает придурочного под ребра, но тому хоть бы хны — стоит и ржет. — Пойдем сядем, — тянет за руку, шагая к лавке. Садится и сразу достает сигареты. Поджигая, косится на Мо, у которого чуть подрагивают от холода плечи. Стаскивает с одного плеча плед и откидывает его полу на спинку лавочки. — Держи. — Обойдешься. — Я? Холодно-то тебе. — Не холодно. — Как знаешь, — откидывается назад и смотрит сквозь чуть качающиеся кроны деревьев на иссиня-черное небо. — Чего там Шэ Ли? Не хворает? Рыжий чувствует, что в голосе Хэ проскальзывают стальные нотки и раздражение. Тоже смотрит на небо: видно звезды. Красиво. — Класс. Молчание, — тянет придурочный, затягиваясь. Гуань поворачивается: лицо у Тяня почти что равнодушное, но он уже научился видеть под всем напускным злость. От пледа пахнет порошком и кондиционером: не лаванда, но что-то определенно вкусное. А от Тяня — сигаретами. Сидит, расслабленный: глаза у него блестят в свете фонаря. Мо еще с трицать секунд прожигает неподвижного Хэ взглядом, а затем пододвигается и, укрывшись свободным краем пледа, ложится затылком придурочному на плечо. Тот тут же замирает — даже рука с сигаретой застывает на полпути ко рту. Можешь двигаться, я не сбегу. Рыжий закрывает глаза — придурочный все равно не увидит: — Он попросил разобраться с парнем, который докапывался до его сестры, — подумав, добавляет. — За деньги. Что было дальше, ты знаешь. — Юн? — голос у него опять будто бы срывается. — Да. — Эта милая девочка — его сестра? Господи… — Мо слышит треск тлеющего табака, а затем — длинный выдох. — «Милая девочка», как же, — недовольно передразнивает, вспоминая, как Тянь на нее смотрел. — Рыжик, какой же ты дурак… — получается надломленно-нежно: высвобождает правую руку и обнимает ею Мо за плечо, притягивая ближе к себе. Наклоняется и касается носом коротких волос в каком-то глупом порыве. Гуаню хочется зажмуриться и вжаться спиной в придурочного: ближе, сильнее. Податься головой назад… Хэ слышит, как Мо шумно втягивает через нос, и сильнее сжимает пальцы на плече, собирая ткань в складки. — Я идиот. Не надо было ему верить. Нихуя я не знал, что все так получится, — Рыжий слышит собственное сбитое дыхание, но ему наплевать. Потому что он чувствует, что вот-вот — и растечется безвольной лужицей прямо на этой лавке. — У моей семьи с его семьей серьезные терки. Я этого мудака давно знаю. Он, вроде как, вообще невменяемый. Еще и наркота… Знал бы раньше, что он осмелится тебе угрожать — места бы мокрого от него не осталось. — Места мокрого, ага, — рвано выдыхает Мо, чувствуя, как по рукам ползут мурашки. Перед глазами опять, как наяву: расползающаяся темная лужа крови. Огромная лужа. — Забудь, — дышит ему в волосы, а у самого перед глазами красный асфальт. Откидывается на спинку лавочки, вновь смотря на небо. — Просто забудь. Думал о том, почему Шэ Ли сам с ним не разобрался? А я знаю, почему. Рыжий поднимается с плеча Хэ и смотрит в темные глаза. — Почему? — Потому что никто в здравом уме не полезет к этому мудаку: он Вэй. Связываться с его семьей — значит подписать себе приговор. И твой Шэ Ли, думаю, прекрасно об этом знает, — голос Тяня так и сочится презрением. — Еще раз, блять, назови его моим — и получишь по морде, — как воду в раскаленное масло капнули. — А с нами что теперь? — Пока он в коме — ничего. Все доказательства уничтожены, никто ничего не знает, — тушит сигарету о мусорку. — А потом? — Не знаю, — пожимает плечами и отрешенно смотрит вдаль. — С тобой ничего не будет. Я во всем виноват. — Придурок, — ворчит Рыжий, косясь себе под ноги. Выдавливает из себя на выдохе: — Спасибо. Но ты бы о себе позаботился. Хэ смотрит так, что внутри все вновь скручивается в ебаный жгут, а сердце жалобно заходится. — Все будет нормально. Обещаешь?