Фантомы

Мэри, потерявшая глаз в результате травмы – укола спицей, - ходила без всяких повязок и очков. Ее пышные рыжие волосы прикрывали уродливую слепую впадину с левой стороны лица, так что она не должна была никого пугать. Маленькие девочки вообще не должны никого пугать. На увеселительное предложение вожатых нарисовать картинку с настроением, Мэри глубоко задумалась. Вот уже две недели как она отдыхает в санатории среди других детей, но сдружиться с ними у нее так и не получилось… Люди напоминали ей жадных злобных крыс, а крыс она ненавидела, презирала и боялась. Можно было нарисовать символическое отношение к тому, что происходит здесь с тобой, используя тему еды. Если тебе нравится здесь – обычно рисовали конфеты, печенье, мороженое, все в позитивных цветах. Если ребенок скучал по дому – изображалась грустная рожица из яичницы и сосиски. Через полчаса Мэри уже повесила свой рисунок с тарелкой на общую доску в вестибюле. Сначала она напугала свою собственную мать. Все четко расслышали фразу, которую та произнесла: -Я не понимаю, почему на тарелке моей девочки пусто? Женщина выглядела растерянной и рассерженной одновременно. Когда она ушла, Мэри вздохнула. На рисунке в тарелке лежали окровавленные органы. Но никто не видел этого. А те, кто видел, кричали от страха. Стоило вожатым подбежать и начать выяснять причину криков – видение пропадало, и там действительно была просто пустая тарелка. Тогда дети говорили, что просто испугались неведомо откуда взявшегося паука или еще какую-нибудь живность. Она так старалась. Она прорисовывала каждую деталь. У нее до сих пор руки были по локоть в красном. Прочие дети не общались с ней, они говорили, что «от нее веет жутью». Но Мэри не обижалась. Она привыкла… Только нелегко было сдержать свой буйный эмоциональный нрав, свою холеричную взрывоопасность. Спокойная и тихая жизнь угнетает таких людей, они начинают беситься на ровном месте. Им нужно движение и внезапности. Мэри была единственной рыжей девочкой во всех трех отрядах. Ей хотелось бегать и танцевать вместе со всеми, но она не могла. И только рисовала красными мелками на стенах, пытаясь утолить свою натуру и запихать эмоции поглубже в себя. И ей прекрасно удавалось быть серой мышкой. Только подумайте, каково быть серой, когда ты рыжая. В ее глазах было что-то такое, чего обычно не бывает у нормальных людей, некая неосознанность, шизофрения. Это мог быть и вправду умственно-отсталый ребенок. «Даже рисунок нарисовать она не смогла: дело не пошло дальше тарелки», - говорили вожатые. И совершенно непонятно, как могли поселить ее вместе с адекватными сверстниками. Но, возможно, ее родители надеются на реабилитацию, потому и отправили ее сюда, чтобы она привыкала к людям. Мэри встречала своих гостей всегда неожиданно. Можно было понять, что ты попал в ее крысоловку, когда ты шел после процедур, задумчивый и расслабленный, пока не замечал, что ступни издают не обычные шаги, а шлепки. Ты шел по крови. Лужицы по всему полу… Сделав над собой усилие, чтобы не поддаваться панике и не орать, ты проходил немного вперед. По стенам были развешаны кишки, в мусорном ведре битком набито мясо. Ты заглядывал в номер – на столе в комнате стояли столовые приборы: тарелка с субпродуктами, чашка с кровью, все перепачкано… Вам стоит ценить рисунки Мэри. Сама художница стояла в конце коридора, стояла спокойно и не двигаясь. Что-то было не так с ее глазами – одним она видела, а другим - нет. Тонкая гнутая железка едва различимо торчала из этого глаза. Через пару мгновений, когда страх достигал апогея, видение исчезало. Вокруг бегали дети, стоял шум, все сияло чистотой. Мэри часто оставляла свои капканчики в разных местах санатория. Адская сила уже лишила жизни нескольких людей, довела до инфаркта двух врачей и упрятала охранника в сумасшедший дом. Мэри чувствовала и видела так, как не видел никто. Когда она делилась с другими, ее дары не принимали. Обзывали шизофреничкой. Ее искусство было не для людей, не для этого убогого мира, жалкого и несчастного в своей слепоте, куда более темной, чем тьма от проткнутого спицей глаза. Она красила себе губы багровым маркером, но ей говорили немедленно идти отмываться. Тогда она стала красить им веки, но участь век оказалась аналогичной. Тогда она покрасила себе язык. И никто об этом не узнал. А веки отмыть не удавалось. Мэри хотелось отрезать их, потому что тогда, во-первых, от нее отстанут вожатые, а во-вторых, так нужно, чтобы оставшийся глаз никогда не закрывался и не спал, и работал «за двоих», так сказать. Она бы перестала видеть тьму, и всегда, даже во сне, продолжала бы видеть свет. Она бы спала с открытым глазом, как кошка. Когда вожатая за что-то прикрикнула на нее, Мэри устроила ей кровь из водопровода во время купания. Разводы на кафеле выглядели очень эффектно и впечатляюще. Душа художника скитается в поисках прекрасного… Мэри уехала из санатория, и кровавые декорации перестали являться миру. Но в подполе завелись крысы… Вытравить заразу не удавалось, и они постепенно перебирались на первый этаж… Кто-то вспомнил Кровавую Мэри и заметил, что если бы она была тут, то передавила бы всех крыс. Но это была, разумеется, только черная шутка.