Фантомы

Это история о том, как не стало древнего селения Лесхи, сокрытого ныне водой. Стоит начать, пожалуй, с того, что старика Аштара в Лесхе не любили. Полубезумный, выживший из ума – таким его знали все местные жители. Жил он в ветхой старой хижинке, которую построили много лет назад рыбаки на окраине. В те времена речка, бегущая совсем рядом, в прохладной тени зелени, была судоходна, по ней сплавляли дерево, ходили небольшие судна… Но за прошедший век она измельчала, ее занесло илом и ряской, заболотились берега, остановилось течение замертво. Жуткое зрелище теперь являла вода, и от пузырящейся вонючей жижи до самого города Фельрира доносился теперь мерзкий смрад. Сколько людей утянула в себя сырая, неумолимая топь, сколько земли и леса погубила. Никакие попытки осушить водоем не награждались успехом, пока наконец управляющие не бросили заниматься делами Лесхи. А пустили на самотек, так гиблая почва и расцвела тленом, порождая чудовищ. Заболотилась местность – одичала. Ни зверь, ни человек не решался проходить опасными тропами. Лишь одной семье болото, казалось, совсем не мешает – старому Аштару да его дочке-затворнице, Эльсе. Поселились они в Лесхе лет десять тому назад, никто так и не узнал, откуда родом. Девчонке было лет двенадцать, а еще была при Аштаре большая корзина со свертком, в котором, как все решили, он нес с собой еду. Соседи уже давно стали сторониться хижины, в споры со стариком старались не вступать, не конфликтовать из-за мелочей, соглашаться себе в убыток, только чтоб дела с ним не иметь никакого. И не то чтобы боялись его, или управу не рассчитывали найти, но до того его образ жизни был странным, что волей-неволей сторониться начнешь. За все время, сколько его тут помнили, он не построил ни одного забора, ни починил ни одной ступеньки, ни одной мелочи в доме, даже самого крохотного гвоздя не забил. На участке своем ничего не сажал, а питались они с дочерью древесной мукой, которую добывали из коры. Видимо, из-за этого девчонка так плохо росла и кожей синела, словно чумная. Участок зарос бурьяном, хижина совсем покосилась, ушла под землю на полметра – то ли из-за неухоженности, то ли болото подступило совсем близко. Ждали вот-вот, что однажды хижину полностью затянет вглубь, до самой крыши. И старик уйдет под толщу гнилой воды, а в Лесхе станет спокойнее. Только были и другие мнения, и те спорить принимались: нет, уж что-что, а болото точно не поглотит мерзкую семейку. Ведь слухами полнилась деревня, будто Эльсу, девчонку-то, видели на топях, и нога ее ступала по болоту, как по твердой земле. Пела чудаковатые песни, которых никто не знает, мотивами страшные, запредельные, и вплетала в длинные волосы листья. А волосы у нее все время будто мокрые, и сама она телом гнилая, кожа в испарине, влажная, даже в летний сухой день. Волосы будто из воды только что… и платье все время как после дождя… На болотах живет – постоянно с водой сообщается… Приговаривала: «Сестрица моя, для тебя пою, тебе плету косу из кувшинок, сестрица, сестрица, из воды, из дыма, из земли…» Болото сестрой величает. Добрые люди не так природу восхваляют, не так ей поют. Не было ни уважения, ни любви в ее речах – один страх и алчная жажда чего-то. Странная девка, но уж кем воспитывалась... Старик живет как раз там, где ему житье, словно леший, и дочь его – брукса водяная. А кто и дальше мыслить принимался. Мол, не просто так болото подошло к селению. Не появись тут Аштар, не пришло бы болото. Это своими песнопениями, завываниями в лесу, они призвали нечистую силу! Это за ними оно идет, словно след от слизня тянется. А дальше – больше. Больная фантазия пришла в больную голову. Старик Аштар, ни разу не выходивший средь бела дня на участок поработать или посадить что-то, вдруг вышел с лопатой на задний двор и принялся копать, да с такой силой, какую в его преклонные года и заподозрить невозможно. Рвение его было неумолимо. Ни дождь, ни холод, ни ветер не тормозили его работы. А в глазах – так странно раскрытых, что видна вся круглая радужка, и с покрасневшими веками вокруг, - сплошное лихо и азарт. Из них будто бьет неосознанностью, изобильно, бесформенно… Копал он неделями, вырыл глубокую яму, только на дне она то и дело затапливалась. Слишком близко вода, вместо земли – каша. Ему бы перебраться повыше на пригорок, куда все мудрые жители селения и переехали, как подтапливать стало… И весной бы во время паводка не приходилось уходить из дома, который накрывает теперь до самого верха… Хотя, кто его знает, уходил ли в такие времена старик куда-то или же там, внутри, оставался…… Но упорства Аштару было не занимать. Снова и снова он вычерпывал воду со дна ямы и продолжал копать, утопая по голень в грязи. В какой-то момент к нему присоединилась дочь. Годами Эльса стала старше, уже должно было ей исполниться не то 22, не то 25, и на вид уже не отрок-заморыш была. Только глазами безумными на Аштара похожа, взгляд точь-в-точь такой же. Даже более жуткий, пронзительный. Это у Аштара от старости уже глаза заплывают мутной пленкой, а у молодой девицы они словно хищные пасти разинутые – не смотри, не смотри... Но так и тянет, затягивает – точно в пучину болотную, зеленую, ядовитую. И словно бы что-то она со стариком не поделила, отчего-то разругались они. Будто испугался старый леший своего же чада. Никто не знает, из-за чего да почему. Только с того дня Эльса в одиночку копала, а Аштара и след простыл. Старика больше так никто и не видел. Яма росла. Она уже заполнила собой весь участок, плавно перетекала в болотистую местность, было видно, как над ней поднимаются пары. Вызвали тогда священнослужителей те, кто религию новую принял. Прибыли важные персоны, запретили яму дальше рыть, окрестили все богомерзким язычеством, поливали святой водой, Эльсу нарекли еретичкой, хотели было ее связать, под пытку отправить и на костер, но как поговорила ведьма с ними со всеми, так ее и отпустили. То ли очаровала бестолковых мужей, то ли назвали безумной и решили, что грех на малых умом посягать. Уехали ни с чем, а девка жива-живехонька, и улыбается стоит вслед, и хохочет. Лесхичане не оставили ей этого. Ночью прокрались к ее жилищу, обложили хворостом и подожгли. Но и огонь не помог, тлел, но не разгорался… Словно не давали ему разгореться посильнее, либо все вокруг – земля, доски, воздух, туман - пропитались сыростью настолько, что высушивать их нужно еще пару веков. После этого прекратили жители натравливаться на Эльсу. Поди знай, что за ведьма такая, сейчас напустит мор какой, и ничего не поможет. Боялись эпидемий, об Эльсе постарались забыть, как и о яме проклятой. Так прошло еще полдюжины лет. Однако пришла новая беда в Лесху - стали пропадать люди. Искали их, но все бестолку… Ясно одно – их выкрадывали со злым умыслом, и что с ними творят, куда их уносят, одному небу известно. Когда пропал младенчик новорожденный, первой, конечно же, под подозрение попала Эльса. Старика своего заморила, теперь наших детей погубить задумала! Сама по себе, а в свертке своем кого качаешь, кого? Сверток, с которым Аштар пришел в деревню, так и хранился у его дочери. Его не разворачивали, но там определенно что-то было. Что-то, имеющее дух, энергию, сознание – как угодно. Недаром Эльса так ревностно его оберегала. Не иначе как там украденный младенец. У девушки своих детей не было, она и похитила чужого… А за холмы зачем выходит? Туда, где проезжают не местные, где бывают мужчины из других городов, она соблазняет их своими чарами, а потом убивает. Но в корзинке ничего не оказалось, кроме старого затхлого тряпья. А Эльса, разозленная вторжением, смотрела с ненавистью, с такой освобожденной ненавистью, какую никто прежде в ее глазах не видывал. И заметили все тогда, что хоть девушке уже за три десятка перевалило, она на вид-то такая же, какая и была. Ни седого волоса, ни морщинки, ни сгорбленной спины, ни отвисшей груди. Не то человек, не то ведьма – не стареет, не разрушается. Взять бы да вздернуть ее на ближайшем дереве. Не нашли доказательств – сдохнет просто так, покоя ради. Не повесили Эльсу. Сумела извернуться, нашептать свое. И все так же продолжала жить в своей хижине, окруженной огромной ямой, полузатопленной застоявшейся водой, от которой вонь поднимается на милю вокруг. Все так же качала корзинку без ребенка и пела странным голосом, который изредка слышался над холмами Лесхи призрачным высоким заунывным воем. Лесха отчаялась. Вызвала из столицы охотника на ведьм, и я отправился в эту деревню, чтобы понять наконец, что за бесовщина там происходит, и как избавиться от ведьмы, если все это – дело ее рук. Все так же Эльса выбиралась соблазнять мужчин, и все так же велись они на ее голос и глаза, несмотря на все предупреждения. Лишь одному удалось вернуться назад. Молодой парень, ужасно напуганный, впавший в безумие после чего-то. Он невнятно лепетал что-то бессвязное, я вслушивался в его речь. «Желудок… ЖЕЛУДОК… - стонал он. – В чае… мягкое… тело..эоммвв …вф… в воде….» Наверно, отравить попыталась, подмешала ему в чай какое-то свое зелье, отчего у бедняги желудок скрутило. Тело его местами было покрыто бело-синими пятнами гнили, но ее удалось залечить со временем. Выходить-то его выходили, но разумом он повредился и больше не мог вести нормальную самостоятельную жизнь. «Что вы собираетесь делать, мудрый господин?» - спрашивали меня напуганные жители. Все и так было понятно, мне следует прийти к Эльсе самому. Пусть она соблазнит меня, прежде чем успеет похитить и умертвить кого-то еще. Я сталкивался со всякой нечистью, я знаю ее в лицо. …Начало темнеть, застрекотали сверчки. Ночная прохлада окутала холмы, из черноты низин потянуло мне навстречу сыростью. Влажный запах тины, огромные комары, рои мошек, отдаленные и близкие голоса птиц, которых я прежде никогда не слышал… В серой болотной мгле я увидел неясное белеющее, меняющее издали контуры пятно. Оно приближалось, и очертания становились все более четкими, пока я не различил в нем тонкую фигуру, облаченную в белый сарафан. Мокрые одежды плотно прилегали к телу девушки, которая бесшумно вышла ко мне из зарослей камыша. Словно из самой пучины озерной… Девушка улыбалась мне, но в темноте ее улыбающийся лик больше пугал, чем казался привлекательным. Глаза совсем безумные, несознательные, существо, что не было рождено, в него вдохнули жизнь нечистыми силами, заставили подняться из воды, земли и дыма. Эльса поманила меня рукой к себе, и я пошел к ней, делая вид, что ее чары подействовали, на самом же деле – сохраняя трезвый рассудок. Мокрые волосы прилипали змеями к ее шее и груди, соблазнительно оплетали фигуру до самых бедер, промокшая ткань не скрывала никаких прелестей женского тела. Эльса шла босиком, хлюпая по водянистой земле, пачкая белые ноги. Мы прошли в ее хижину, внутри под низким потолком даже не плелись паутины – ползла плесень… Эльса, все такая же вкрадчивая и неторопливая, зажгла свечу, и я увидел ее симпатичное лицо, только очень бледное, с каплями воды на лбу, носу, щеках… Она молча вручила мне чашу с каким-то напитком. Я продолжал играть свою роль, принял чашу, думая, неужели ведьма ничего не заподозрила? Она должна чувствовать защитные руны и амулеты на моем теле, крест и выщербленные мантры – обереги всех религий… И она должна чуять опасность, я собирался убить ее, как и прочую нечисть, в которую кто-то или что-то вдохнуло жизнь… У меня наготове было и оружие, протравленное специальными составами, и святая вода, и заклинания… Никакие рациональные и материалистические способы борьбы мне не помогут, как не помогли никому до меня. Как ни странно, ведьма никаких признаков беспокойства не проявляла, или делала вид, что не беспокоится. Как только я коснулся ее руки, забирая напиток, я внезапно почувствовал, что резко слабею. Моя воля теряла силу, я стал колебаться… Эльса кивала, когда я подносил к губам жидкость красного, непрозрачно-багрового цвета, вязкую, как кровь. Я делал глоток за глотком, наперекор себе… Я кричал себе – стой! прекрати! очнись!.. но мой организм не повиновался… Неожиданно что-то с очередным глотком попало в рот - что-то, напоминающее клецку, упруго-мягкое, беловатое, словно… глаз? Только не правильной, не шарообразной формы… Один за другим, кусочки стали попадаться, первый я случайно проглотил, и мое тело стало размягчаться… так мясник отбивает мясо, чтобы оно стало нежнее, замачивает его в специальном составе, чтобы оно дало сок. Чтобы после его было приятнее есть. Оцепенев от этого осознания, я смог взять себя под контроль. Оставшиеся кусочки я не проглотил, а только сделал вид, что глотаю, и отставил чашу на старый деревянный стол. Эльса снова кивнула, похвалив меня, а затем повела куда-то на свой участок. Мы вышли из душной хижины, ведьма несла с собой свечу в руке, я шел за ней следом, все никак не решаясь действовать. Моя воля все еще была подавлена, хотя я и начинал, благодаря своему опыту, получать иммунитет к ее мору. Эльса подвела меня к огромной яме. В черноте ночи та казалась бесконечной… Черной дырой, где кончается само пространство и весь мир. У меня перехватило дыхание. Я стоял над пропастью, над смертью, на холодной пустотой… Я почувствовал, что мои пальцы, которыми я случайно коснулся рук Эльсы, стали сами такими же влажными, как и ее тело. Я украдкой взглянул на свою руку – по коже ползли темные пятна гнили… Рывком оглянулся на девушку…. Это не ведьма! Это маулд – плесень, мокрое существо, вода с которого ядовита для всего живого! Все, к чему ни прикоснется, начинает гнить. И в этот миг оно столкнуло меня в яму. Я увидел лицо Эльсы, освещенное слабыми отсветами свечи, колышущимися от ночного ветерка, и с криком упал в никуда… Спустя пару мгновений, когда первый шок прошел, я смог прийти в себя и оглядеться. Внутри ямы царила ужасная вонь, какую мне не приходилось прежде чувствовать. Не было ни болота, ни воды на дне – но я приземлился на что-то довольно мягкое… Постепенно глаза привыкли к темноте и слабому свету свечи, которая все так же стояла у края расщелины, освещая маулда – чудовищную сущность, пожирающую меня изнутри, заразившую мою кожу гнилью… -Сестрица моя, моя, сестрица, - сумбурно и невнятно приговаривала Эльса, качая в руках корзинку, из которой доносилось младенческое повизгивание и свешивались какие-то странные червеобразные щупальца. – Тебе, тебе, тебе, ты, ты, ты, сестренка, из воды, из крови, темноты… - ее речь звучала, как заученная молитва или некролог надо мной… - Джелена, Джелена, насытиться и жить, живиживиживи, дышидышидыши… Ее «сестрица» должна была дышать и жить засчет меня… Стены ямы дрогнули, то, на чем я стоял, задвигалось. Забурлило, но не вода, не болото и не грязь… Это… кровь. Человеческие тела, человеческие останки всех, кого Эльса похищала. Уже полупереваренные… Это и есть тот ЖЕЛУДОК, который переваривает пищу. Я карабкался на живые стены, на гладкие и скользкие, покрытые слизью и желчью внутренние ткани, кричал, звал на помощь. Постепенно месиво стало вкручивать и меня в свой клубок, утягивать за ноги. Сестренка Джелена ела меня, пожирала заживо… Я понимал, что мое время закончилось, я метался в диком ужасе…. Неосознанно, скорее рефлекторно – чтобы освободить ноги – я схватил один из кусков тел и с силой бросил его наверх, из ямы наружу, почти сбивая Эльсу с ног. Маулд истошно заорал и продолжил усерднее и громче читать песнопения. Я продолжал выбрасывать одно тело за другим, пока корзинка не выпала из рук существа и содержимое не вывалилось в яму. Джелена поглотила сама себя. Я не видел ее облика в суматохе, но я знал, что она вывернута наизнанку. И Эльса больше не сможет кормить ни ее, ни себя, омолаживая свои годы… Тела сыпались, стенки желудка дрожали. И в какой-то момент яма сама стала выбрасывать остатки еды из себя наружу. Эльса закашлялась, ее начало рвать. Содержимое ямы выливалось и выливалось наружу, затапливая участок, хижину, холмы и Лесху. Я выполнил свою миссию – я убил маулда. С тех пор жителям деревни пришлось покинуть эти места – Лесху обнаружили затопленной наутро, а спустя некоторое время местность покрыло болотами, и она стала совершенно непригодной для жилья.