Grace

***

Мисс Дайане Прайс было тридцать шесть лет, когда она вошла на порог школы Далвич с большой и наивной верой во вторые, третьи и четвёртые шансы. Ей постоянно твердили, что оптимизм и такая слепая надежда не приведут ни к чему хорошему, и были правы: они привели её в школу, где она решила попробовать снова. -Простите, а где... - она пыталась обратиться к прохожим школьникам, которые безразлично обходили её несуразную фигуру в коридоре и воспринимали, должно быть, за ровесницу. -Эй, не щёлкай! - выкрикнул вслед какой-то мальчишка, нарочно задевший её плечом. Дайана Прайс выглядела удивительно молодо для своих лет, и пожалуй, даже слишком. Пышные формы были обтянуты яркими и броскими тканями, светло-русые волосы затянуты в причёску "мальвинка", а на лямках джинсового комбинезона, которые были в моде лет двадцать назад, красовались странные блестящие пуговки. Она вsглядела как героиня подростковых комедий начала двухтысячных; при чём, как та самая героиня, которая начинает с заморашки-неудачницы и ближе к финалу обращается во что-то пристойное. -Вообще-то, это умывальники для учителей, - сказала уборщица, претенциозно постукивая шварброй по кафелю. -Я и есть учитель, мем, - улыбнулась Прайс, да так широко, что в данном утверждении засомневаться было очень легко. Закрутив ржавый кран и стряхнув капли в раковину, она продолжала улыбаться оценивающему взгляду недоверчивой уборщицы. -Ты американка, что ли? -А как вы догадались, мем? - Прайс с надеждой подскочила к низкорослой женщине, которая тут же принялась за свою работу. На секунду ей показалось, будто эта школа могла бы её встретить должным образом, будто здесь знали её имя и о её приезде. -Да только американцы улыбаются как придурки, ясное дело, - объяснила уброщица, не выпрямляя спины, - чокнутый народ, я по телевизору видела. Схватив свой рюкзак и затянув хвостик на затылке, Дайана поспешила выйти в коридор, где стало так тихо и пусто, что даже удивительно - как резко меняется обстановка в этих коридорах во внеурочное время. Сентябрьское солнце отражалось в натёртом полу и железных шкафчиках голубого цвета, и сквозь открытые окна доносился голос тренера баскетбольной команды. Всюду стоял запах хлорки и того мерзкого парфюма, который был так популярен среди младшеклассниц. Пройдя вдоль коридора и заметив своё неловкое отражение в дверце шкафчика, она остановилась и прикусила губу. Отражение плыло и растворялось в ярко-голубом, по-детски вычурном цвете этих дверц. Она подумала: быть может, не существует никаких вторых, третьих и четвёртых шансов? Быть может, ей не следовало соглашаться на эту авантюру с переездом в другую страну, в другую часть света? Может быть, здесь не станет легче?..

***

На следующий день в школу я, разумеется, не пошла. Моё эмоциональное состояние было близко к тому, чтобы вообще никогда туда не вернуться, но этого Мардж и слышать не хотела. Она вообще мало что хотела слышать от меня тем утром. -Как мне ему это объяснить, а? - ворчала она, ставя передо мной тарелку с кашей. -Ну... -Молчи, - тут же отреагировала экономка, - ты распустилась, Грейс, и мне печально наблюдать, куда это дело катиться. Завтра же - в школу, ничего не хочу слышать. Я тебя покрывать не буду! Как мне ему объяснять?.. -Вот тебе обязательно нужно всё объяснять, - я лениво прошлась вилкой по своему завтраку. -Ну не вам же, мисс Грейс! - она бросила в сторону свою прихватку и окатила меня очень сердитым взглядом, - Не вам же всё объяснять, а мне! -Опять на "вы" перешла... Она всегда переходила на "вы", когда очень злилась - набралась этого у отца, который чуть что обзывал меня "леди" и говорил в таком тоне, будто мы даже не родственники. -Почему вы вчера прогнали Кимберли? Она плакала в прихожей, хотела вас видеть. Я не могу понять, что происходит! Мне казалось, её звонкий голос рикошетил от всех кухонных поверхностей и немного - от моей совести, к которой внимать было бесполезно. Я вчера потеряла всё, а сегодня сижу на кухне и ем кашу - что нового я могу рассказать о своей жизни?.. -Слёзы - это средство манипуляции. А Кимберли получает ровно то отношение, которого заслуживает. Кому-то стоит задуматься о своём поведении. -Да ну! - Мардж развела руками, - Ой-ой. Не могу поверить... -Ну хватит кривляться! Мардж, я в дерьме. Ты даже не представляешь, насколько. Скажи, я идиотка, да? Я просто пытаюсь разобраться, что я есть по своей сути. Идиотка, что ли? Она притихла и остудила свой пыл, направившись к столу. -С чего ты взяла? Что за грубость? -Разве грубость? Это правда жизни, констатация фактов. Мне даже не обидно... просто хочется понять, он был прав насчёт меня или всё-таки ошибся. -Значит, он? - она присела напротив меня, и я завопила: -Нет, даже не думай. Даже не пытайся так на меня смотреть! Мне не интересно ничего, что связано с местоимением "он". Мне важно всё, что есть я. Я дура, да? -Ты опрометчива. И неусидчива. Не думаешь о последствиях, не думаешь о Мардж. Ты упрямая и взбалмошная, но ты не дура, Грейс. Не смей так о себе думать. Каша стыла на моих глазах и я думала о том, что сама стыну день за нём, теряя свойственную мне энергию и нрав, которым прежде так гордилась. Все знали этот нрав и ненавидели меня за него, но всем хотелось такого же - благородной осанки, нерасшифрованной харизмы, чего-то тонкого и неуловимого в моём восприятии себя и окружающих; чего-то волшебного в моём голосе, который всегда вызывал реакцию. Они ненавидели меня и хотели быть мной, а я сломалась после первого же препятствия, после первого же испытания на прочность. Я стыла день за днём как эта каша, и впадала в необязательную сентиментальность, которая делала меня слабой и уязвимой. -Тогда почему он так сказал?.. Разве я произвожу такое впечатление? Обидно ведь. -У меня два варианта, - ответила Мардж, вставая из-за стола, - либо ты его обидела первой, либо он влюблён. Вот так всё просто. У Мардж всегда так. -Влюблён… - я перекривляла её, - но зачем тогда обижать? -Подумай над первым вариантом.

***

-Миссис Прайс, - Макгроу внимательно прочёл надпись на зелёной папке. -Мг, - та охотно кивнула, не прекращая улыбаться. Сунув рюкзак под стул, она старалась не сгорбиться и уместить всю себя на это крошечное сиденье, обтянутое искусственной кожей. -А что вы улыбаетесь? - он взглянул на неё исподлобья, и улыбка мгновенно пропала с испуганного лица Дайаны. - Как будто американка. -Я американка, сэр, - обходительно заявила она. Неловко раскашлявшись, директор спешно полистал зелёную папку и нашёл подтверждение её словам. Очень доступно: мисс Дайана Эллен Прайс, 1978 год рождения, Гранд-Айленд, штат Небраска. Высшее педагогическое образование и тринадцать губернаторских благодарностей. А ещё четыре рабочих места в продовольственных магазинах, одно в хосписе и одно, наконец, в школе. -Вы в Милвуд... надолго? - решил поинтересоваться директор. -Мистер Макгроу... Я понимаю, что может сложиться впечатление, будто я перебиваюсь или ищу временное пристанище, но это не тот случай. -Так вы на долго? - переспросил директор, не впечатлившись её поддельным британским акцентом. Дайана, ожидавшая от этого диалога другую степень напряжённости, разочарованно отвела взгляд и сказала: -Навсегда. -Интересное дело, - продолжил фамильярничать Макгроу, - почему именно этот город? Мы не то, чтобы образовательная столица мира, поймите правильно. -Мой отец был родом отсюда. У меня здесь так же остались родственники... - примерно на этих словах уверенная речь Дайаны начала терять напор. Конечно же это была ложь; ложь неумелая и неправдоподобная. То есть кое-что из сказанного ею было правдой - отец мисс Прайс действительно был англичанином и до эмиграции жил в Милвуде. У него было здесь небольшое имущество, которое осталось на счету старшей дочери Дайаны после его недавней смерти. Всё, что принадлежало Дайане до этого было растаскано другими детьми, не имевшими достоинства дождаться ухода долго болеющего старика. О призрачном Милвуде он рассказал ей в один из тех дней, когда Дайана плакала у его постели, сжимая совсем слабую руку. Она любила отца как своего единственного друга, соратника, свою опору и поддержку; когда его не стало, не стало причины задерживаться в доме, где ей больше не были рады. В Милвуде у неё не было ни родственников, ни друзей, ни знакомых - то есть совершенно ничего, кроме небольшого семейного гнезда, до которого не дошли руки сердобольных наследников. После трёхмесячных скитаний по съёмным комнатам и появления прогрессирующей депрессии на фоне своей нерелевантности, путь в Англию казался Дайане единственным шансом - а она, как выяснилось, оставалась чудачкой, которая верила во вторые, третьи, четвёртые шансы. -У вас есть дети? - спросил директор, щёлкнув по ручке. -Нет. -Муж? Жена? Прайс взглянула на него исподлобья: -Эм... Нет. -Откуда я знаю, как у вас это происходит, - тихо комментировал Макгроу, - американцев никогда не нанимал. Латиноамериканцы, вроде, не считаются... Степень несвязности их диалога доходила до предела, когда Дайана едва сдерживала гнев и эмоции, но на кону было слишком многое - она не могла потерять эту работу. -У вас хорошее образование. Хорошие данные... Я могу предложить вам полторы ставки, как вы на это смотрите? -Согласна, - воодушевлённо произнесла та, выпрямив спину. -Учителем музыки для primary. Ну, и... вокальный кружок в старшей школе, в качестве замены миссис Дроуч. Она работает последнюю неделю, но вы можете приступить уже с понедельника. Ознакомитесь... так сказать, с рабочим материалом. -Согласна! Не знала, что в Далвиче есть вокальный кружок. Это замечательно. -А какой рабочий материал... - с ухмылкой произнёс Макгроу, подписывая приказ.

***

После обеда я отправилась к Лиз, чтобы спросить, как прошёл день. -Да хреново, - ответила Лиз, распластавшись на кровати, заваленной цветастой одеждой, которую она предпочитала носить. Всюду валялись какие-то жёлтые футболки и ядно-зелёные платки, а ещё много странной бижутерии, от которой Элизабет напрочь отказывалась избавляться, вопреки моим многократным протестам. Терпеть не могу бижутерию. Не люблю украшения в целом; мой ювелирный набор ограничивается лаконичными серёжками от Тиффани и браслетом, который я практически не ношу. Лиз в этом смысле была максималисткой - всякое пластмассово-деревянное-нечто было её абсолютной прерогативой. -Что они говорили? - спрашивала я, усадив себя на подоконник, - Что я пробила дно? -Грейс, тебе следует меньше обращать внимание на этих придурков. Вот я же не обращаю! И что, у них хоть однажды повернулся язык меня обсуждать? -Они просто тебя боятся. -Это верно, - согласилась Лиз, - не поспоришь. Но ты пока что не сделала ничего позорного, чтобы пробить дно. Есть куда стремиться! Ей казалось это смешным. -Лиз, это не смешно. -Честное слово, ты слишком драматизируешь, - она перекатилась на кровати так, чтобы смотреть на меня, - тебе ли не знать, как коротка память у этих гадюк. Ну побесятся малость, повыпендриваются, подсластят самолюбие, и что? Снова будут звать тебя на свои тусовки. И если честно... Она многозначительно отвела взгляд, вкладывая в него всю гамму нарочно вычурного артистизма. Ей не стоило продолжать, но я не выдержала: -Ну? -Друзья ведь так не поступают, правда? - абсолютно уверенно произнесла она, - Так какие из них друзья? Так стоит ли их потеря таких переживаний, Грейс? Я отвернулась и посмотрела в окно; солнце понемногу расплывалось на линии оранжевого горизонта. Отражалось в окнах соседних домиков, которых на этой улице было бесчисленное множество, рыжими лучами пробиралось сквозь ветви яблонь, что росли прямо у дороги. В такое время никто из нас не сидел дома. Скорее всего, ребята прямо сейчас блуждают по таким улицам в поисках развлечений - Лекси как обычно обещает всех угостить, а в итоге все жуют лишь жвачки и пьют Колу из стеклянных бутылок. Я умею открывать эти бутылки одними лишь ногтями, не ломая ни крышки, ни сами ногти. Это делало меня сверхполезным человеком в их компании, но не было единственной причиной, почему они не могли начать ни одной такой вечерней прогулки без меня. Наверное. Я больше не знаю, кем я была в этом окружении, зачем они обзывали меня своим лидером, если так легко избавились от "принцессы Грейс", без которой ни один вечер не удастся. Я больше не знала, кем я была. -Не стоит, - ответила я Элизабет, опомнившись от раздумий, - не стоит переживаний, ну конечно нет. Друзья так не поступают, ты права. Ким, выходит, тоже не друг? Я застала её врасплох этим вопросом, но мы обе понимали, о чём речь. Лиз присела на кровати, взъерошив чёрные кудри: -Только не говори, что обижаешься... -Я не говорю. -Только не говри, что... -Я не говорю! -Грейс, - она несколько повысила тон, и я вновь отвернулась, скрывая гнев, срывавшийся с моих губ, - Ким - чудо природы. Дитя порока. Называй как хочешь, но она не предатель. Она стрёмно поступила вчера, но этого можно было ожидать, обижаться на неё как-то бессмысленно... -Может быть, в этом проблема? - я взглянула на неё, говоря спокойно и убедительно, - что от неё можно ожидать стрёмных поступков, и всегда принимать их как объективную данность? Может быть, она ничем не отличается от остальных? Я не ожидала, что она сбежит, Лиз. Она должна была там быть со мной! Должна была поддержать меня в самый дерьмовый момент моей жизни! Я поймала себя на мысли, что в моей речи слишком много этого странного слова "должна", которое, в некотором роде, звучит так же как объективная данность, в которой я упрекала пороки Кимберли. Я промолчала, но определённо подумала о том, что заговариваюсь, и, может быть, даже ошибаюсь. Не сказала. Лиз вздохнула, беспомощно разведя руками. Она любила Ким, и я это знала - между ними всегда был этот негласный саркастический конфликт, повисший в воздухе острых бесед, но Элизабет Ким обожала - быть может, больше, чем меня, - поэтому лишь беспомощно вздыхала, пытаясь уладит наши отношения. -Мне кажется, с ней что-то происходит, - предположила я, - ты не замечала? -Последние лет шестнадцать. -Лиз, я серьёзно. После того, как она связалась с Кевином, с ней начало что-то происходить. Она неплохо провела лето без нас. Точнее мы без неё. Это мы с Лиз уехали из города почти на всё лето - Элизабет в Йоркшир к своим многочисленным родственникам, а я... во Францию к бабушке. Простому люду Франция была представлена как Ньюкасл-на-Тайне, где якобы обитала моя пролетарская прародительница. Во избежание подозрений пришлось подучить джорди и придумать пару-тройку незатейливых летних историй; никто и бровью не повёл. Кимберли оставалась в городе всё лето, и чем она здесь занималась для нас с Лиз осталось секретом; на сообщения Ким по старой привычке не откликалась. -Она влюбилась, - ответила Лиз, - так бывает. Разве ты не влюблялась, не теряла голову? Я подумала, что нет. И не планирую. -Не о том говорю, - проворчала я и устала обсуждать то, что Элизабет всё равно не услышит. - Мне пора. Я спрыгнула с подоконника, но Лиз буквально выкрикнула: -Как, уже?! Я думала, мы отрепетируем завтрашнее выступление вместе, выберем песни. Не смей слиться, мне одной не справиться! -Какие песни? - скорчилась я, почувствовав тему вокального кружка, тучей повисшего над моей головой. Лиз хлопала ресницами, несколько секунд глядя на меня в упор. -Я не сказала, да? -Господи, что?! - я рухнула на её кровать.

***

-Последние несколько лет хор не принимает участия в городских конкурсах, это исключительно внутришкольная организация, - заявила мисс Чапман, сопровождая Дайану по школьному коридору. Озадаченная Прайс ползла следом, едва успевая за быстрым и громким шагом завуча, которой было поручено ввести новоиспечённого руководителя вокального кружка в курс дела. Ввиду того, что Дроуч, узнав о замене, которую ей наконец нашли, немедленно покинула пределы Далвича (а кто бы не покинул?..), именно Чапман контролировала передачу нашего локального сокровища в руки американской преемницы. А Чапман была, в некотором роде, тем ещё передатчиком. -Почему? - возразила Прайс, - Это же демотивирует учащихся к участию в этой... организации. Чапман резко остановилась, окатив Дайану взглядом "ты ещё смеешь возражать?". Бытовало мнение, что именно она, будучи ответственной за воспитательный порядок в Далвиче, придумала злостную систему наказания для штрафников - определение их в вокальный кружок с плохой репутацией. Это ведь только мне повезло через копов попасть прямиком к директору (а от директора - в Мордор), в остальных случаях все нарушители проходили через эту рыжую бестию с угорюмым лицом, едва покрытым первыми морщинами. Чампан, к слову, не была старухой, но обладала удивительной способностью по-старчески брюзжать, протестуя против всего необычного, яркого, активного, молодого. Именно она слыла самым неприятным "взрослым" в школе. -В этой... кхм... организации на данный момент нет и десяти человек - это не даёт права к участию в национальном вокальном конкурсе среди учеников старших школ. Вам следует хотя бы минимально ознакомиться с регламентом местного конкурса, миссис Прайс. Не думаю, что пригодиться в практическом смысле, но для общего осведомления... Стоит ли говорить, что Чапман невозможно было угодить при первой встрече? Дайанне этого, естественно, не удалось. -Я непременно это сделаю, но послушайте: там никогда не будет достаточного количества учеников, если не мотивировать их... ну, какими-нибудь внешними стимулами. -Это вам где сказали? В Луизианне? -В Небраске, - смущённо ответила Прайс. -Так вот послушайте меня, дорогая: конкурсы такого рода - затратны не только в эквиваленте сил и времени - я говорю о вашем времени и ставке в primary, - но и в фактическом материальном смысле. Ввиду того, что те последние лет двадцать, что вокальные кружки Далвича не проходили даже полубарьеры в этих состязаниях, адекватно отдавать приоритет другим факультативам. Например, черлидинг. Или баскетбол - время от времени показывает неплохие результаты. Ключевое слово здесь - результаты, миссис Прайс. Хористы и на то не были способны. Слушая эту тираду, Дайана всё глубже осознавала, почему Макгроу так саркастично улыбался её восторгу от этой свалившейся должности. Всё в ней отрицало жестокие, но вполне рациональные слова Чапман и только сильнее раззадоривало. Разве музыка может быть наказанием?.. -Хорошо, что если я скажу, что в этом году вокальный кружок покажет результаты? Чапман жалостливо взглянула на неё и улыбнулась, продолжив путь по коридору. -Дорогая, ваша амбициозность не останется незамеченной, но позвольте... -Позвольте мне сделать из этого кружка участника национального конкурса. -Дело серьёзное. Вам нужен кредит доверия? -Да. Именно то, что мне нужно. Я готова взять расходы... и материальные в том числе, на себя. Позвольте мне провести этот педагогический эксперимент. -Но ведь вы ещё не слышали своих подопечных. Вы можете устроить прослушивание завтра в 15:00, по окончанию учебного дня. Думаю, я могу присутствовать, чтобы вас представить. Предлагаю обсудить этот вопрос после занятий. Договорились? Мисс Прайс, умоляю, не парите горячку. -Договорились! - воскликнула Дайана, - В три часа, после уроков. Где здесь хоровая? Чапман, поправив рыжую чёлку, засмеялась. До этой секунды Дайана сомневалась, что она в принципе способна на смех. -Может быть, вам ещё комнату отдыха с видом на кленовый лес? Громко отворив дверь, около которой они остановились, Чапман указала на пустой актовый зал - тот самый, что стал свидетелем моего вчерашнего позора. Около сцены в лучах сентябрьского солнца сияло строе облезлое пианино и искривлённая микрофонная стойка. На деревянной сцене пылью дышали чёрные колонки. Это было всё, что принадлежало вокальному кружку - не считая пары-тройки стульев и никому ненужных нотных тетрадей, щедро полученных в подарок от администрации в школе. Непотребное отношение к этой, как выразилась Прайс, организации - показательно отражалось на успехах, а точнее серийных провалах. Даже я понимала, что к кружку обращались по-скотски, и скорее всего, несправедливо. Дайана, шокированная тем, что увидела, только начинала входить в курс нашего безнадёжного дела.

***

-Американка?! - закричала я, едва не вцепившись в шею Элизабет. -Что тебя так смущает в её национальной принадлежности?.. Я, между прочим, тоже отчасти американка - меня вторым именем назвали в честь той коммунистки, ну ты знаешь. -Лиз, это единственное, что тебя связывает со Штатами. -Ну и что?! Слушай, я бы на твоём месте меньше паниковала и решила, наконец, что петь на завтрашнем прослушивании. Я рухнула лицом на её подушку и слушала собственное сердцебиение. -Я этого не переживу. Лиз, я этого не переживу снова, понимаешь? Неужели с меня не достаточно? Я ненавижу выступать, когда на меня кто-то смотрит. Или слушает. -Не драматизируй, - отрешённо нахмурилась Элизабет, усевшись за компьютер, - всего лишь песня. Тебе таких придётся петь много - в конце концов, понимаешь, куда вляпалась. К тому же... На этот раз там из посторонних точно никого не будет. -О, класс. Успокоила. -...а женщина эта... очень милая, на мой взгляд. -Откуда ты знаешь? -Я видела её в школьном коридоре. Шла и улыбалась как дурёха - ну точно, думаю, американка, они же там все немного "того". А потом встречаю Чапман, а она меня тормозит и говорит... так, мол, и так. Новый руководитель кружка, из Америки, всё очень серьёзно. Надо подготовить песню на прослушивание, да чтоб не опозориться. Ну, знаешь, как Чапман это обычно говорит! Я тут и вспомнила про эту чудачку. Думаю, с ней можно иметь дело! -Ну, значит, она не обидется, если я завтра не приду. Я встала с кровати Лиз, пытаясь ускользнуть до того, как она найдёт очередной плейлист имени Дианы Росс и начнёт распеваться. Мне нечего репетировать - я уже всё сказала на той сцене, и было это достаточно невыносимо, чтобы вернуться к ней вновь. -Она - нет, - громко произнесла Элизабет, - Макгроу - да. Я замерла у самой двери, понимая, что мне некуда бежать. Ну конечно, ведь я завишу от этой ситуации ещё более кровожадным образом; если я буду нарушать предписанное наказательное мероприятие, директор без труда сдаст меня отцу, что ему стоит? Макгроу знает, кто мой отец и молчит об этом в обмен на щедрые пожертвования Далвичу из городской казны, которые администрация ежегодно ему отстёгивает. Все мы каким-то образом зависим друг от друга, в моём случае эти сети оказались особенно безжалостными. -Зря ты так, - говорила Лиз, наблюдая, как я медленно скатываюсь по стене её комнаты, - ты здорово поёшь, Грейси. Я даже не знала, что ты так можешь, как ты могла это скрыть? -От мамы перепало. Моя мама действительно хорошо пела. Я помнила тон её голоса так, будто слышала его вчера - забыть её песни было невозможно, оценить степень мх влияния на меня... Я была продуктом этих песен больше, чем любого другого производителя. Мама никогда не пела мне детских песен про три прихлопа и два притопа. Её песни были немного хмурыми и эмоционально тяжёлыми, наполненными сложными речевыми оборотами, но совершенно простыми для понимания. Они все были о простых истинах. Когда она садилась за пианино, я бросала всё, чем была занята до этого и садилась у её ног, слушая, как сладкий медовый голос обволакивал нашу большую светлую гостиную, отражался эхом под потолком и наполнял меня изнутри какими-то новыми грустными историями, которые я так отчаянно старалась понять, но не могла. Мама пела волшебно, но делала это нечасто; каждый раз, когда это происходило было особенным моментом для моей детской, глубоко восхищённой ею души. Когда-то я страшно мечтала суметь так же - и тогда стала учить сольфеджио и клавишные, по собственному желанию и с большим энтузиазмом, когда мама проверяла мои домашние задания. Когда её не стало, я перстала играть и петь. Некоторые навыки у меня всё ещё остались, но с тех пор я не прикасалась к пианино и перестала возводить музыку в сколько-нибудь важное положение в своей жизни. Ну, музыка и музыка. Песни и песни. В последнее время я предпочитала под музыку залезать на барные стойки, отнюдь не петь и не играть. А теперь меня вновь вынуждают делать это, при том таким жестоким образом, буквально насилием. Барные стойки, однако, косвенным образом вернули меня к необходимости извлекать из себя голос, который, кажется, действительно достался мне от матери. Вчера на сцене он стал открытием и для меня в том числе. -Ты не должна тратить свой талант на чепуху, - серьёзно заявила Элизабет, - давай подберём тебе что-нибудь из классики... Как тебе Диана Росс, например? Ну, и всё началось заново.