Конь бледный

      Насквозь промокшая под начавшимся ещё днём ливнем здоровая серая крыса, истошно пища, пробежала по другой стороне улицы, скрывшись в зазоре между каменной кладкой неказистых домишек. Возможно, именно эта тварь виновна в случившемся. Хотелось бы в это верить, списать всё на одну нелепую случайность… наверное, стоит действительно так поступить. С населяющими город глупцами по-другому действовать просто невозможно, а народных волнений он ещё оберётся на всю жизнь, и нечего заранее раздразнивать муравейник. Конечно, стоило бы этот муравейник сжечь… но, коль уж любезные крысы так удачно пробрались в город, стоит оставить всю работу чуме.       Когда Тристану сообщили, что подозрение на чуму есть в восьми домах, он даже не удивился — рано или поздно это всё равно бы случилось. Не удивился, кажется, никто, но с Антонием всё равно случился обморок. Остаться бы с ним, но… Проверку домов Тристан разделил с Говардом — в своё время была у них практика по вскрытию чумных трупов, хоть Лакрас и умудрился спасти сокурсника от бытия мортусом — а потому от замка они разъехались в разные стороны, в сопровождении завёрнутых в кожу и промасленную грубую холстину горожан, нанятых на столь неблагодарную работу совсем недавно. Нормальный и соответствующий всем требованиям чумной костюм был только у Тристана, а потому и большую часть работы ему придётся выполнять самому — впрочем, он не жаловался, он хотя бы точно не сделает хуже, чем простые мортусы без практики, да ещё и из местного населения. Потому-то он вместе с практикантами и плёлся сейчас вглубь трущоб под проливным дождём, да ещё и таща с собой небольшую телегу, которую практически не получалось протащить по узким улочкам.       Судя по всему, сейчас было немного за полночь. Непрерывно шумел дождь, крупными мутными каплями неприятно ударяясь о клюв маски. Свет нескольких фонарей, поставленных совсем недавно, выхватывал из сплошной ночной тьмы очертания домов и уродливых надстроек, слабо различимые и казавшиеся размытыми и неправильными. Всё сливалось в сине-коричнево-серую массу, видевшуюся словно через тёмное стекло и расцвеченную только тёплым оранжевым светом фонаря. Всё было тихо и недвижимо, словно вымерло, и шум дождя перемежался только еле слышными перебежками вымокших крыс. Одну из них, особенно зазевавшуюся, Тристан с досады пнул. Тварь отлетела к стене ближайшего дому, истошно запищав, и ударилась о каменную кладку, рухнув вниз. Хотелось бы верить, что ей конец, но жирный червеобразный хвост подрагивал, а крыса активно пыталась встать, суча своими мелкими приземистыми когтистыми лапками. Лишь в небольшом оконце, будто вырубленном постфактум в уже готовой стене, горел свет. Оттуда же доносились разрывающие гармонию ночного города причитания. Судя по всему, они на месте.       Тристан слез со своей ретивой бледной лошадки и, на скорую руку привязав поводья к ближайшей балке и жестом подозвав к себе двух мортусов, подошёл к грубо сколоченной двери, измаранной чем-то. Постучал раз, постучал два… Лишь на третий раз, когда уже приготовились её выламывать, дверь открыла бледная, как полотно, девочка лет девяти с огненно-рыжими волосами, собранными в низких хвост, и с перепуганными водянисто-голубыми глазами. Чуть пухлые и лишённые всякого цвета губы задрожали, тонкие и слишком яркие для такого личика брови удивлённо взметнулись вверх, а сама она неловко завернулась в грязное тряпьё, служившее ей одеждой.       — В… в-всадник на бледном коне! — тихо пролепетала она. — Матушка! Матушка, тут тот страшный человек! Святой отец говорил…       — Меркурий уже всему городу мозги успел промыть? — Тристан нахмурился, но под его птичьей маской того было не видно. — Ловкий чёрт, ничего не скажешь! Отойди с прохода. Где больной?       — Н-ничего я вам не скажу! — девочка топнула ногой и нахмурилась, явно пытаясь скрыть подступающие слёзы. — Ничего! Вы тятю заберёте и не отдадите!.. А тятя должен остаться! Это не моровая язва! У него просто болит голова… он просто чего-нибудь на работе надышался… он просто перепил! Вот! И совсем это не моровая язва…       Девочка закрыло лицо слабенькими, ещё по-детски округлыми ладошками, и зарыдала с каким-то булькающим звуком. В иной бы раз Тристан непременно заинтересовался состоянием её здоровья, но сейчас было не до того. Обитатели этого крысятника с затхлым смрадным воздухом и тесными комнатушками, похожими на проржавелые тесные клети для цыплят, жались к грязным отсыревшим стенам, похожие на нарывы на каменной кладке из-за своего серо-коричневого тряпья. Одна из комнат под самой крышей была заперта, и именно из неё доносились рыдания и яростный, иступлённый вой. Тристан раздражённо вздохнул — маска делала все звуки слишком гулкими и низкими — и постучал уже сюда. На мгновение ему почудилось, что сам выбьет эту дверь. Послышался сбивчивый топот, и вдруг ему в локоть вцепляется залитая слезами девятилетняя девчушка.       — Нет! Матушка, прогони их! Матушка! — её на удивление громкие выкрики перемежались сдавленными всхлипами. Наверное, в иной бы ситуации Тристан даже бы пожалел её. Но точно не сейчас и точно не в этом городе.       За дверью стих воющий голос. Послышался надрывный кашель, скрипы половиц, шорохи тряпок и скрип давно не смазываемых петель. На пороге комнаты появилась зарёванная женщина лет сорока, уставилась на доктора в упор, со страхом и ненавистью всматриваясь в стёкла маски Тристана, силясь найти за ними глаза человека — и не находя их. Она была в драном горчично-жёлтом платье, измазанном чем-то. Её костлявая фигура закрывала собой чёрный провал комнаты, где лишь один жалкий огарок высветлял фигуру на полу, скрюченную и трясущуюся, рядом с которой поблёскивал медный таз, а там — какая-то мутная вязкая дрянь, невероятно смердящая, такая до боли знакомая…       — Какого дьявола вы здесь делаете?! — рявкнула женщина. — Джули, где Джейме? Куда этот паршивец делся?! Если он вернётся… я убью его! Вот вырастили тварь!..       Джейме — зашуганная бледная моль в обличье семнадцатилетнего паренька с лихорадочно горящими глазами и перепуганным худым лицом. Именно он начал ломиться в двери больницы Святого Петра после вечерни и взбаламутил всех из-за больного какой-то неизвестной заразой отца-скадовщика. Хороший юноша. Бдительный и деятельный… Тристан направил его в изолятор, на случай, если он успел заразиться. Туда же стоило вывезти всех, кто контактировал с больным. А самого больного… Пока их не слишком много — каменные изоляторы больницы Святого Петра вполне сгодятся. Когда же их станет больше… Ну, в этом городе хотя бы достаточно досок, чтобы всё заколотить.       — Не мешайся, чернь! — зло бросил Тристан женщине и оттолкнул её с прохода. Один из мортусов поднёс фонарь поближе, освещая тесную комнатушку. Человек на полу действительно оказался мужчиной. Средних лет, очень худ и жилист, он лежал на полу, притянув колени к груди, верхняя часть его тела завёрнута в грязное тряпьё. Мужчина мелко дрожал, его явно лихорадило. До боли знакомая картина… Тристан поудобнее перехватил свою длинную трость и, стоя на почтительном расстоянии, постучал её концом по колену больного, а после отвёл колено и, наверное, слишком сильно ударил по ноге, прижимая её к полу. Непуганыемортусы отпрянули с непривычки, а Тристан даже как-то злорадно ухмыльнулся. Ну конечно же. У самого паха на внутренней стороне бёдер красовались бубоны — несколько целых, налившихся мутным маслянистым гноем, взгляд на которые вызывал у любого нормального человека отвращение и спазм в горле, и один ошмёток тканей, словно от особо крупной проколотой мозоли. Содержимое его сейчас и плавало, весело отливая светом фонаря, в миске…       — И какого чёрта бубон вскрыли? Кто этот, без сомнения, великий врач? — Тристан хотел придать своим словам больше иронии, но ничего не вышло — голос был абсолютно бесцветен и будто ничего не выражал.       — Да каждому дураку известно, что бубоны надо вскрывать! — ядовито выплюнула безумная женщина, пытающаяся пробиться к мужу и удерживаемая мортусом.       — Надо же, хоть не молитвами и святой водой лечат. Честно сказать, я удивлён, очень удивлён… жаль, что это никак не поможет. Больного в саван и не трогать. Бабу тоже. Девочку к больному подпускали?       — Н-нет… — тихо всхлипнула Джули. Она попыталась подойти к матери, но другой мортус схватил тоненькое слабенькое тельце и отошёл подальше.       — Прекрасно. Позовите стражу — всех нужно осмотреть на наличие симптомов и эвакуировать в изолятор. Срочно! Мы же не хотим получить кучу трупов уже на утро?       Джули зарыдала в голос. Один из мортусов уже притащил вощёные саваны из толстой грубой ткани, и Тристан с его товарищем бесцеремонно закатали мужчину в него, довольно грубо и не заботясь о больном взвалили его на плечи. Упирающуюся и отчаянно орущую ругань жену его замотали в такой же, в районе груди связали взятой с пола брошенной верёвкой, потому как она отчаянно боролась, и повели вниз. Чистым концом своей трости Тристан, перехватив голову больного одной рукой и удерживая её на своём плече, стучал по полу, разгоняя не в меру любопытных, а особо непонятливым доставалось по голове или руке. Не сильно, но достаточно, чтобы они обиженно шипели и, ругаясь, уползали в свои грязные мрачные углы. С трудом выйдя из узкого и низкого дверного проёма, мортусы свалили больных в повозку. Между домов показался отблеск нескольких фонарей, и Тристан бросился туда. Так и есть — установленный им же ночной патруль уныло плёлся меж неказистых домишек, иногда устало покрикивая на бродяг и пьяниц из ближайшей таверны. Доктор остановился невдалеке от стражников и постучал по углу ближайшего здания тростью. Звук даже сквозь непрекращающийся дождь был отчётливо слышен, и служивые повернули голову, со страхом взирая на чернеющий силуэт чумного доктора, казавшийся не иначе как посланцем древних тёмных божеств — или посланцем из ада, смотря что больше нравится.       — Доктор Тристан Лакрас, — глухо представился он, отнимая трость от стены. — Нужно вывезти дом в изолятор. Пригоните повозки и больше людей. Если кто-то будет мешать — примите любые меры. Дом на углу у складов, возле него стоят мортусы. Дальнейшие инструкции получите у них. Выполнять немедленно!       Испуганный патруль резко развернулся и ринулся по направлению к местному управлению. Тристан развернулся и, тихо бормоча в маску что-то на латыни, пришёл обратно. Двоих мортусов оставил стеречь двери, никого не выпуская, и ждать прихода стражи, один забрался в повозку, чтобы женщина не сбежала, ещё один стал её направлять. Тритсан отвязал лошадь и какое-то время ехал впереди повозки по пустым ночным проулкам, а после же, когда начались достаточно широкие улицы, доктор свернул к замку и понёсся к нависавшей над городом не хуже ливневых туч громаде галопом. За огромными замковыми воротами уже толпился народ — поднятые среди ночи чиновники, усталые ночные караулы, взбаламученные и явно недовольные монахи и команда мортусов во главе с Говардом. В высоких узких окнах герцогского замка горел свет, и вскоре сам Антоний, такой бледный и измученный, появился на высоком каменном крыльце в наспех накинутом на ночную рубашку плаще, вторым пытаясь прикрыть голову от дождя. Перед Тристаном люди расступались — боясь то ли его, то ли заразы — и беспрепятственно пропустили его к герцогу. Впрочем, доктор подниматься к Антонию не стал.       — Тристан! — ахнул герцог, дрожа, словно осиновый лист. — Тристан, скажи мне… это правда? Мор пришёл в Никельгард?       — В восемь мест сразу! — доктор мрачно усмехнулся. — Я приказал больных вывезти в госпиталь, всех их соседей — в изолятор. Надеюсь, мой коллега выдал соответствующие распоряжения.       — Всё по вашим инструкциям, доктор Тристан, — мужчина в похожем одеянии, но выше и без маски, выступил вперёд. — Всё по вашим инструкциям…       — Но я бы не тешил себя напрасными надеждами. Помещения больных мы окурим, но крысы и блохи уже распространяют заразу. Мы не можем убить все источники. Мы можем только изолировать и разобщать людей, чтобы болезнь не уничтожила всех. Нужно срочно принять ряд мер, а потом… мы поговорим о вас.       На востоке слабо занимался рассвет. Архиепископ явился немногим раньше, и Тристан в очередной раз убедился, что готов удавить его прямо здесь и прямо на месте, и, без сомнения, попытался бы это сделать, если бы не бледный и трясущийся, словно от лихорадки, Антоний. Делу ещё и не помогало нахождение средь разношёрстной толпы в большом приёмном зале замка, где собрались, кажется, все, кто имел хоть какое-то отношение к правительству города. Было темно, факелы горели только через один — больше зажигать уже не имело смысла — и самым ярким пятном были вытащенные ещё с неделю назад писчие столы на возвышении у дальней стены. За ними сидели три писца, поднятых буквально только что, но совершенно не спящих. Вокруг стояли герцог, на которого без слёз глядеть было невозможно, сам Тристан уже в гражданской одежде — костюм мирно вымачивался в карболке по санитарным соображениям, нервная герцогиня, которую так и не удалось спровадить, совершенно спокойный на первый взгляд Франческо и гадливо ухмыляющийся Меркурий. Толпа внизу шумела и ожидала, пока сильные мира сего хоть что-то сделают.       — Это конец? — обречённо уточнил граф, вцепившись в край стола так, что костяшки побелели.       — Без сомнения! — ядовито выплюнул Меркурий. — Если мы доверимся этому безбожнику!..       — Может просто сожжём город? — устало съязвил Тристан. На доктора уставились злые и раздражённые взгляды присутствующих. Тот слабо ухмыльнулся, не имея никакого желания что-то объяснять этой глупой и зашоренной публике, но придётся.       — Если доверить якобы «борьбу» с эпидемией — станет только хуже. Лучше совсем ничего не трогать, чем доверить что-то монахам. Поэтому, уважаемый архиепископ, ради вашего обожаемого Бога — замолчите!       — Дрянной мальчишка!.. Антоний скорее бессознательно загородил собой Тристана, на которого угрожающе двинулся Франческо с явным желанием спустить ненавистного сына по лестнице. Граф отступил на шаг, мрачно бормоча какие-то ругательства, а Меркурий c удивлением воззрился на герцога.       — Если благородные мужи не способны проглотить свою гордость даже перед лицом неминуемой гибели — придётся делать всё самой! — Вивьенна выдохнула сквозь стиснутые зубы.       — А… Ну, коль уж ты сама вызвалась — можешь начать изымать все свободные продукты. И у толстосумов в том числе, — начал Тристан. — Заменить покупку-продажу пищи на её нормированную раздачу. Город нужно закрыть на карантин, поэтому голод почти что неизбежен.       — Вы хотите, чтобы мы все здесь погибли?! — вспылил Меркурий. — Хотите нас запереть?!       — А я думал, что ваша вера проповедует человеколюбие! — Тристан злорадно усмехнулся. — Сколько там городов до нас по Лазоревому Тракту? Лорт, Гельс, Туллон? И все они не только погибли, но и забирали в могилу следующий! Сколько там городов после Никельгарда? Есть большие, есть меньшие… И там тоже живут люди, представьте себе! Никельгард обречён, он погибнет неизбежно, и я даже не знаю, хорошо это или плохо. И коль уж ваша вера проповедует самопожертвование — так пожертвуйте тем, что уже мертво!       Меркурий не нашёлся, что ответить.       — Никто не должен войти в Никельгард, и никто не должен выйти. Да, это сложно. Ещё сложнее будет убедить людей смирно сидеть по домам. Кабаки нужно закрыть в первую очередь — даже не столько из-за заразы, сколько из-за неизбежно найдущихся искателей наслаждений. Поэтому будьте добры не мешать мне. Сейчас в моих руках находится ваше спасение, и если кто-то влезет — жертвы будут на его совести!       — Дорогой доктор, я не совсем уверен, что вы освоились в нашем городе… — сладким и тягучим, как елей, голосом начал Меркурий. — Никельгард — это не ваша возлюбленная Флоренкардия, и не восточный безбожный ад. Понимание жизни наших милых горожан достаточно сильно отличается от вашего. Жизнь — это всего лишь цветастый пёстрый коридор, а душа человеческая подобна птице, несущейся чрез него. Да, жизнь услаждает взор, но эта пестрота порочна. Так легко последовать за греховными цветами наслаждений, такими яркими, и оказаться в итоге в огненной гиене! Нужно выбирать иной путь — блёклый и серый, но благочестивый и ведущий к райским кущам. И даже этот выбор — лишь мгновение. И что важнее — этот сиюминутный коридор или то, куда он ведёт? Послушайте меня, доктор! За жизнь цепляться не имеет смысла! Да, Господь милосерден и даёт человеку выбор. Вы свой выбор сделали. Но вы не можете, и не имеете никакого права вмешиваться в выбор других людей. Так не лезьте, и позвольте людям закончить свою жизнь в благочестии!       — Доказательств существования рая, ада и вашего Божества у вас, конечно же, не найдётся… — с неудовольствием заключил Тристан.       — Есть Священное Писание, есть нетленные мощи, есть чудеса Господни… а сейчас я вижу пред собой живое доказательства пришествия Апокалипсиса на эту землю — всадника по имени Смерть, явившегося, чтобы уничтожить наконец всё, что осталось от Никельгарда! Я бы умолял герцога, чтобы тот изгнал с нашего порога посланца из восточного ада, но… Теперь мне очевидно, что наш благородный Богом данный правитель явно не в себе и опутан сетями безбожника. Но, видит Бог, я и другие благочестивые христиане сделаем всё, что в наших силах, чтобы спастись от коня бледного!       — Вы… закончили, или я могу идти… восстанавливать прерванный сон? — тихо, но с нотками нарастающей истерики проговорил Антоний, бессильно заламывая руки.       — Думаю, если архиепископ не станет выдворять меня более эффективными методами, то да, — смерил свой пыл Тристан.       — Тогда… чёрт возьми… Диктуй уже свои распоряжения, я подпишу, и… давайте уже покончим с этим, умоляю!..       * * *       Под изоляторы отвели дома вокруг больницы Святого Петра, после начала мора и без того почти опустевшие. Опустел и весь Никельгард — безумное распоряжение Тристана о полной изоляции города отложили на три дня, за которые сбежали в деревню все, у кого хоть что-то было за городом, и даже больше — многие были согласны на что угодно, лишь бы не оставаться в том месте, где под окнами рыщет злая зараза и всадник на бледном коне отменяет стуком копыт, скольким суждено умереть. Комнаты в изоляторах были большими, светлыми и просторными — так велел Тристан — но теперь, спустя жалкую неделю, в некоторых домах было не продохнуть. Тристан называл их «потенциально заражёнными», но это были прежде всего люди. И это люди самые разные, не имеющие друг к другу никакого, казалось бы, отношения — мужчины и женщины, дети и старики, купцы и бродяги, ростовщики и стражники, крестьяне и мещане. Их связывала только общая трагедия. У каждого из этих несчастных был друг или родственник, ставший жертвой моровой язвы.       Вся эта разношёрстная публика теснилась по комнатам с вынесенной в кладовые мебелью, где постели им заменяли топчаны. Некоторые просто сидели, играя в пронесённые тайком от стражи карты, кто-то даже умудрился выточить себе кости, дети сгрудились в плотные кружки и забавляли сами себя, некоторые занимались какими-то мелкими работами, в ожидании, когда их выпустят — людей помещали сюда на две недели. Но гораздо больше несчастных стенали и страдали, не в силах самостоятельно справится с потерей близкого, гораздо более страшной, чем от простой болячки или несчастного случая. Больных чумой за людей вообще не считали, кажется. В каменных казематах больницы Святого Петра за ними ухаживали только страшные люди в глухих одеждах, и даже облегчить душу исповедью перед неизбежной гибелью было некому — монахов к ним не пускали, как и всякого человека. И — совсем уж святотатство! — тела больных предавали не земле, а просто сжигали на огромном общем костре во внутреннем дворе больницы. Поэтому больным помочь было нельзя. Единственный, кто имел власть над этим царством смерти, был Тристан — но сердце его давно обратилась в чёрный ледяной камень.       И становилось страшно от того, что это она превратила Тристана в то, что он есть.       Вивьенна посещала изоляторы раз в два дня, пользуясь тем, что с герцогиней и дочерью командира стражники спорить не посмеют. С монахами, особенно приближёнными архиепископа, стражники спорить тоже не решались, поэтому тяжкое бремя заботы об этих несчастных, насильно оторванных от мира, они молчаливо разделили между собой. Они все находили счастье и утешение в помощи другим, а другие находили утешение в них. И сейчас, когда герцогиня в простом неприметном синем платье перешагнула порог одного из изоляторов, лица этих несчастных немного посветлели. К ней тут же подлетела стайка детей, робко хватающихся за подол платья, что-то скоро и почти неразборчиво лопоча. Вивьенна вежливо засмеялась на шутку и ласково потрепала их всех по головам, особенно порадовавшись тому, что маленькая рыжая Джули чувствует себя гораздо лучше, хоть она здесь и одна. Родители в чумной больнице, а старший брат, добившийся освобод пошёл добровольцем в мортусы. К Вивьенне тянулись, и Вивьенна с радостью отвечала на все мольбы и исповеди, отвечала на вопросы. В такие моменты народ начинает сомневаться в своих правителях, а Антоний…       — Что, госпожа, сбежал ваш муженёк-то за город? — неприятной наружности мужчина в добротной одежде, похожий на владельца кабака, но с какой-то обречённостью в глазах, взглянул на Вивьенну снизу вверх. Ему вторили другие такие же недовольные, ведь Антоний с самого объявления эпидемии не появлялся на публике. — Ан и правильно… пускай другие подыхают… Голубая кровь, чтоб их.       — Для моего дорогого супруга Никельгард гораздо ценнее его собственной жизни, и он никогда не совершит столь малодушный и низкий поступок! — гордо произнесла Вивьенна.       — Так что же он не посещает своих обожаемых подданных? — послышался скрипучий старческий голос.       — Антоний тоже болен, но это что-то лёгочное.       — А может у герцога тоже чума?       — Ну нет, — герцогиня обезоруживающе улыбнулась. — Я ведь стою здесь, а не в больнице!       Вивьенна пробыла в изоляторе до вечера, обошла все, и вышла только когда небо начало чернеть, а на западе занялся огонь. Она, чувствуя себя и опустошённой после трагедий всех этих несчастных и не заслуживших таких страданий людей, и счастливой от сознания, что она смогла хоть немного облегчить их скорбь, в сопровождении стражников начала было взбираться на коня, как из небольшой дубовой двери, по бокам которой стояли стражники, показался небольшой тучный человек средних лет в одеждах священника. Он улыбнулся, приветственно помахал пухлой ручкой герцогине, и, резво вскочив на свою небольшую гнедую лошадку, прогарцевал поближе. Вивьенна, не слезая с коня, почтительно поклонилась. У священника проницательные орехово-зелёные глаза, достаточно крупные, и седеющие тёмно-каштановые волосы, постоянно спадавшие на круглое лицо.       — Добрый вечер, святой отец, — тихо произнесла Вивьенна. — Не угодно ли вам, чтобы я и вассалы моего отца проводили вас до обители? На улицах в позднее время становится неспокойно.       — Благодарю покорно, дитя моё, — Йозеф улыбнулся своими крупными губами. — Благодарю покорно… Во что превращается Никельгард! Мне страшно видеть всё, что происходит здесь. Сначала война, потом смерть почти всего семейства герцогов, а теперь моровая язва… Господь хочет уничтожить Никельгард. Но я никак не могу понять, за что. И никто не может понять!       — Может, и нет в этом никакой воли Господа… — тихо пробормотала Вивьенна. — Может, это и правда всё крысы и блохи. Ведь пожары случаются от опрокинутой свечки, так почему бы эпидемии не случиться из-за блохи?       — Вы говорите разумные вещи, дитя моё, но в ваших словах я слышу слова совсем другого человека.       — Я… я не могу судить Тристана, святой отец. И никогда не могла. Я не знаю, что к нему чувствовать. Я люблю его, и всегда любила, ведь он — мой близнец, моя душа. Но он был тщеславен и впал презрение ко всем, кроме себя, за что и был наказан нашим отцом. И сейчас Тристан готов лично чиркнуть спичкой и сжечь весь этот город.       — Но почему-то этот доктор ежедневно рискует своей жизнью, выискивая по всему городу больных. Может, вы не поверите, но я, в отличие от Меркурия, считаю вашего брата героем даже больше, чем простых мортусов. Ведь он безбожник, и верит в то, что за этой жизнью ничего нет.       — Да, именно поэтому мне трудно его осуждать, — тихо пробормотала Вивьенна. — Мне вообще страшно хоть как-то пытаться понять Тристана. — Он готов уничтожить весь город, и, без сомнения, сделал бы это. Он не видит в нас всех людей — видит лишь будущих заражённых и помехи. Камни, что летят ему под ноги — и сострадания к нам столько же, сколько и к камням… Нас спасает только одно. Тристан полностью подчиняется моему мужу, и сделает всё, что он прикажет.       — Ваш брат — благородный человек, леди Вивьенна, — ободряюще улыбнулся Йозеф. — Что бы не стояло за его действиями, он действительно делает очень много, и если так пойдёт и дальше — Никельгард будет спасён. Но он совершенно не думает о человеке как о душе, чувствующей и страдающей. Для вашего брата каждый заражённый и узник изолятора — всего лишь пешка в его огромной шахматной партии с чумой. Но это ничего! Почему мы хотим доктора заботиться о душах? Доктор лечит тело. Излечение души — задача меня и моих братьев. И пока с нами епископ, с Господом мы вполне себе договоримся. Но да, вашему брату действительно не хватает гибкости…       Йозеф вдруг помрачнел и нахмурился немного.       — Вы… не говорите никому, что я сейчас скажу… В это воскресенье епископ хочет провести крестный ход. Не остановим мор, так хоть спасём наши души. Но я боюсь, что ваш брат зайдёт в своём стремлении разобщить людей настолько далеко, что применит силу. Скажите мне, леди Вивьенна, ваш брат… — в глазах Йозефа мигом потухли все весёлые искорки. — Способен устроить бойню?       — …солдаты не выполнят такой ужасный приказ без ведома отца, — Вивьенна не сразу нашла, что ответить. — И Тристан… он доктор. Ведь… ведь изолятор работает уже неделю, туда не входит никто, кроме нас и самых доверенных людей, и до сих пор там никто не заболел чумой. Значит, её опасность преувеличена. Нет никакого смысла в таком жестоком поступке — и это отсутствие смысла остановит Тристана. Будьте спокойны, и успокойте всех ваших братьев. Ни я, ни мои стражи ничего не расскажем. Помолитесь за всех нас. Бог нас спасёт.       — Да, Бог нас спасёт.       * * *       В семь часов утра, впервые за целую неделю, соборный колокол зазвонил к утренней.       Крестный ход, как и предполагалось, двинулся от собора. Пришло, несмотря на внезапность всего мероприятия и столь ранний час, людей великое множество — наверное, даже больше, чем даже на иные праздничные службы. Но самым невероятным оказалось то, что многие стражники, вроде бы обязанные исполнять приказы герцога — или, вернее сказать, всадника на бледном коне — бросали свои посты и присоединялись к крестному ходу, жарко читая молитвы. Небо только начало светлеть, и узкие улицы Никельгарда, расцвечиваемые лишь редким светом из окон и огнями патрулей, погружены в полумрак. Было тихо, город замер ещё в тот проклятый день неделю назад, когда отгремели последние удары похоронного набата. Город замер, убаюканный стонами больных и незримыми шагами моровой язвы, замёрзший из-за ледяного дыхания смерти, продрогший насквозь, полумёртвый уже, хоть и заражённые отдельные улицы в трущобах были лишь интермедией к по-настоящему ужасающей трагедии. Город замер, и крестному ходу предстояло его пробудить.       Итак, процессия двинулась от собора. Впереди шёл крупный жилистый монах, нёсший большой деревянный крест, за ним — священники с иконами, в числе которых был и Йозеф, сам епископ Меркурий с мощами святых, ещё клирики и послушники, а после церковников уже шествовали миряне. Разношёрстная толпа, в которой нашлось место для всех, кто только могли обретаться в Никельгарде. Кто-то читал молитвы вместе со священниками, кто-то просто тихо бормотал себе под нос что-то своё, кто-то стенал и причитал, кто-то просто рыдал, кто-то был бос, кто-то бросался на колени и рвал на себе остатки волос… Были ещё и флагелланты, конечно, непонятно как уже успевшие доползти до Никельгарда. Их быстро вышвырнули — физические наказания на них, конечно, не возымеют никакого действия, но Меркурий пообещал предать их всех анафеме.       Предполагалось обойти в первую очередь районы бедствия, но туда бы ход точно не пустили, поэтому решено было обойтись улицами близ трущоб и самого собора. На пути патрулей попадалось великое множество — граф Франческо отнёсся к обязанностям по поддержанию правопорядка даже слишком серьёзно — но никто их не задерживал. Даже напротив — горожане, слыша молитвы с улиц, вскакивали со своих постелей и присоединялись к процессии. В целом, всё шло очень даже хорошо. Гораздо лучше, чем предполагалось при самых благоприятных условиях.       Проблемы начались, когда более-менее расцвело, и стало хорошо видно. Тогда процессия уже возвращалась в собор и готовилась выйти на широкий тракт, ведший от одних из ворот в крепостной стене, и беды ничего не предвещало. Но внезапно в толпе раздались крики ужаса и ярости. В одном из проулков показались тени, завёрнутые в чёрно-серые одежды. То были грубо сшитые балахоны из грубой холстины или кожи, промасленные или пропитанные дёгтем, а сзади этих нечестивых теней расположилась повозка, набитая ворочающимися, словно опарыши в гнилом мясе, больными в грязных саванах. Заслышав молитвы, тени повернули головы, смотря явно недоумённо.       — Мортусы! — опознал кто-то сей скорбный патруль.       — Этого только не хватало… — раздосадовано пробормотал Меркурий. — Видно, Господь решил испытать нашу веру! Братья наши во Христе! — голос его сделался зычным и громким. — Вы делаете благое дело! Вы заботитесь о телах больных и храните наш город от моровой язвы! Так поймите нас, как целители целителей — позвольте завершить священных ход и вымолить прощение у Господа для всех нас!       — В приказах чётко сказано — никаких массовых собраний! И никаких исключений! — зло заорал самый рослый из мортусов, на всякий случай отступая к телеге.       — Псы чумные! — вдруг прокричала какая-то бойкая женщина.       — Скоты!       — Убийцы!       — Христом Богом молю, святой отец, отлучите их прямо здесь!       — А может это они чуму разносят! — вдруг предположил кто-то. — У сестры моей в доме было всё спокойно! Захворал один даже не чумой — так, головка разболелась! Приехали эти ублюдки в своём тряпье — и на завтра зараза по всей улице!       — И верно… Братцы, факелы у кого есть?!       Кто-то понёсся к мортусам с явным намерением отправить их на тот свет. Священники, даже если бы и хотели, не смогли бы предотвратить смертоубийства, но, слава Богу, этого не случилось. Чумной патруль отступил за телегу с заражёнными, к которой никто не посмел приблизиться, и, пользуясь ужасом и оцепенением нападающих, на удивление быстро двинулись в противоположном направлении и скрылись за домами. Догонять их никто не стал. Вскоре порядок удалось восстановить, и крестный ход вновь начал своё шествие, почти что забыв об этом происшествии.       Только вот мортусы ничего забывать не собирались.       На соборной площади их уже поджидали. Сколь была огромна процессия, столь же было мало собравшихся там, но крестный ход всё равно замер на полушаге — то ли от направленных в толпу арбалетных болтов, то ли от вида человека, что Меркурий так активно превращал в оживший кошмар со страниц Апокалипсиса. Всадник на бледном коне в своём неизменном костюме чумного доктора, разве что маска пока что висела на поясе, тоже держал в руках взведённый арбалет и смотрел на толпу так, что была бы у него сила сжигать одним взором — весь Никельгард обратился в кучку пепла. Радом с ним на вороном коне восседал герцог, выглядящий словно оживший мертвец и появившийся на публике впервые за всё время эпидемии, а уже по правую руку правителя на огромном рыжем мерине остановился Франческо де Лакрас в рыцарской кольчуге. Его же конные солдаты готовы были изрешетить толпу по одному мановению руки командира.       — Всадник на бледном коне! — раздался испуганный возглас.       — Действительно? — зло выплюнул Тристан. — Мне кажется, людей в вашем положении больше должна волновать чума, а не цвет моей кобылы! Вы в курсе, сколько людей вы сейчас приговорили к смерти?! Что за люди!.. Нет, не люди. Крысы! Хотя даже у крыс ума больше вашего!       — Тристан, молю вас, успокойтесь, — страдальчески произнёс Антоний.       — Что успокойтесь?! Как тут успокоиться?! Герцог, может, вы тоже не поняли, но… нам конец! Оставалось не больше двух недель, чтобы выгорели трущобы! Понимаете? Эпидемия бы кончилась, не унеся и восьмой части жителей! А теперь что?! Теперь, я вас спрашиваю, что?! Если у кого-то есть какие-то мысли, я с радостью выслушаю! Потому что я теперь вообще не представляю, что дальше делать!       — Тристан… — Антоний рвано вздохнул. — Прошу… Люди… люди не виноваты. Им страшно, Тристан. Нам всем страшно… так что ты прикажешь делать? В чём искать утешение? Доктор раздражённо пробормотал какие-то ругательства на латыни и отвернулся от герцога, выглядящего после его тирады совершенно убитым, но, видимо, проглотив первую волну злости, вновь наклонился к подопечному.       — Я вообще не понимаю, какого чёрта ты здесь забыл, — тихо прошипел Тристан. — Я же приказал тебе сидеть в карантине и носу из башне не высовывать!       — Пошёл ты к чёрту! — мрачно буркнул герцог. — Я свой город не оставлю.       — Себя не жалко — так хоть обо мне подумал бы… — Тристан вновь выпрямился. — Кто зачинщики всего этого безумия?       Толпа расступилась, пропуская вперёд Меркурия, умудряющегося повелительно смотреть на всадников снизу вверх — чудом Господним, не иначе. Тристан сразу же направил в скрытую за золотым шитьём и крестами узкую старческую грудь и выстрелил бы, совершенно точно выстрелил, если бы к нему не подскочил Франческо и не сжал бы до боли хрупкие запястья. Доктор зашипел, но оружие не выронил. На мгновение показалось, что граф был готов сломать Тристану руку.       — Не калечьте моего доктора, пожалуйста! — напряжённо проговорил Антоний, хмуро и пусто уставившись в лицо тестя. — Мы здесь не чтобы вы выясняли отношения! Что нам делать… вот с этими людьми?..       — Знаете, герцог, мы совершили непростительную ошибку, — вдруг задумчиво произнёс Тристан. — Нам нужно было сразу установить самые жестокие меры против саботажа. Смертную казнь за любое препятствие работе мортусов и стражи по предотвращению эпидемии. Нет, конечно, я доктор, но… Убивать ради спасения жизней тысяч вполне гуманно. Сами мортусы так делают, разве что убивают они себя. И убивать я тоже могу. Подбросить чумную крысу под порог никакого труда не составляет, но целая улица трупов, когда тебе нужен всего лишь один — не самое удачное соотношение.       — …наверное, стоит… — опустошённо пробормотал герцог. — Да, определённо… если ты думаешь, что это поможет — то конечно… но сейчас ничего не выйдет. Я не знаю, что у вас там во Флоренкардии, но я не имею права судить епископа. И сам король Бортронда не имеет. Только Папа… но… но…       Антоний мотанул головой, закрыл лицо руками на мгновение, но вскоре их отнял.       — Нет, я бессилен против церкви.       — Жаль, очень жаль, — раздосадовано проговорил Тристан. — И, я так полагаю, приказать облить всю процессию маслом и сжечь ты тоже не можешь?       Герцог отрицательно помотал головой.       — Ну протрясающе! Я не могу работать в таких условиях! Этот город вознамерился в могилу свести, не иначе! — Тристан патетично возвёл руки к небу. Меркурий ожидал, что в него ударит молния, но, видимо, Господь настолько разгневан на Никельгард, что не желает даже освободить его от посланца из ада. — Может вы, уважаемый граф де Лакрас, имеете хоть какие-то соображения?       — Разве что сжечь вас на столбе для поднятия духа горожан, — совершенно спокойно предложил Франческо.       — Я польщён, — холодно ухмыльнулся Тристан. — Но раз уж у меня каменное сердце — только зря потратите сено да брёвна. В таком случае, господа, раз ничего нельзя предпринять — нам стоит разойтись по своим делам. Мне следует запасти больше саванов для больных и отдать некоторые распоряжения, графу разобраться со своими подчинёнными, допустившими этот беспредел, а наш милый герцог…       Тристан сделал неопределённый жест рукой и первым развернул кобылу, схватил коня Антония за упряжь и повёл лошадей прочь к замку. Шесть всадников отправились за герцогом и доктором, образовав вокруг них ощетинившееся арбалетными болтами кольцо, а Франческо, тихо кивнув Меркурию, с остальными подчинёнными свернул к ратуше. Архиепископ сухо ухмыльнулся. Господь совершенно точно оставил Никельгард, так есть ли смысл его слуге находиться здесь?..