Конь бледный

      Антоний казался самым адекватным человеком во всей этой чумной яме.       Когда Тристан приказал ему запереться в своих комнатах — он ругался, взывал к клятве Гиппократа, напоминал о своём долге быть рядом со своим народом, но подчинился. Впрочем, позволить себе отдохнуть Антоний так и не смог. Каждый день Тристан отчитывался о любой мелочи касательно чумы, каждый день Франческо отчитывался обо всех патрулях и проишествиях, каждый день чиновники сообщали обо всех приходах-расходах — через дверь, конечно же, Тристан не был уверен, контактировали ли они с больными. Антоний почти не спал, постоянно сверяя сведения и строча бесконечные распоряжения и воззвания к народу, большинство из которых отправлялись в камин за негодностью, а даже когда доктор запирал кабинет — шатался по комнатам с видом помешанного, бросаясь то и дело к окнам, смотря на Никельгард, пожираемый моровой язвой. На несколько самых больших окон Тристан приказал поставить решётки — он не был уверен, что Антоний в один прекрасный момент не попытается броситься вниз. Эпидемия едва успела начаться, а герцог уже успел начать сходить с ума.       Тристан застал Антония в крайне плачевном состоянии. Он сидел прямо на полу в небольшой тёмной комнатушке, освещаемой лишь тремя свечами, перед картиной Мадоны с младенцем, имевшей ценность для Антония единственно потому, что её когда-то боготворила покойная герцогиня-мать. Вернее, сидел даже не сам герцог, сидела его тень. Красивые черты его искажены усталостью, измождением и печатью скорби — заострились скулы, щёки впали, губы совсем обескровели, а взгляд голубых глаз стал совершенно пустым и потухшим, ожившим лишь при приближении Тристана. Кожа побелела и без того нездоровая из-за длинной чёрной ночной рубашки приобрела странный землистый оттенок. Узкие ладони с длинными обманчиво хрупкими пальцами сиротливо сжимали плечи, сиротливо обнимая. Длинные вороные волосы засалились и, присобранные в небрежный низкий хвост, совсем встрёпанно торчали, а пара прядей спадала на лицо. Слышалось тихое поверхностное дыхание, такое прерывистое, что сердце против воли сжималось от жалости и горечи, а к горлу подступал ком.       Казалось, Антоний вот-вот расплачется. Тристан проглотил ироничную речь, заготовленную зарание, и, тихо подойдя к сгорбленной фигуре, опустился перед ней на колени, обняв лицо герцога руками и с сочувствием глядя прямо в глаза, уже влажные. Антоний рвано выдохнул, слабо сжал запястье доктора своей ледяной рукой и выдавил из себя неверное подобие приветливой улыбки. Получилось жалко. Тристан вздохнул, придвинулся поближе и поцеловал герцога прямо в холодные искусанные губы — вместо приветствия — и начал нежно гладить его по напряжённым плечам, желая хоть как-то успокоить и утешить. Антоний обхватил доктора поперёк груди и прислонился своим лбом к чужому.       — Как обстановка? — Антоний отстранился и попытался принять вид степенный и собранный. Получилось откровенно жалко, и Тристан в иной бы ситуации обязательно упомянул об этом.       — Есть две новости…       — И обе отвратительные, — мрачно закончил за доктора герцог. — Что ты на меня так смотришь? Я этим городом вот уже седьмой год как правлю. Здесь иначе быть не может!       — Ну как скажешь, — Тристан слабо усмехнулся. — Тогда начнём с того, в чём разбираюсь я один. Меркурия надо повесить. Прилюдно и самым жестоким образом! Из-за этого идиота чума разнеслась по всем трущобам и проникла вглубь города. Стоят целые улицы заражённых, и изоляторы с таким количеством постояльцев просто не справятся. Придётся… начать заколачивать дома.       Антоний замер на мгновение, уронив голову на грудь. Тристан не видел его лица, и не мог понять, что почувствовал и без того убитый герцог. Доктор вновь придвинулся поближе, взял ставшую совершенно безвольной, как у фарфоровой куклы, бледную руку в свою и прильнул губами к выпирающим костяшкам, стремясь выразить в этом жесте всю почтительность и заботу, на какие только была способна его окаменевшая чёрная душонка — если таковая вообще существует в природе. Антоний поднял голову и уставился на доктора остекленевшими глазами. Светлое весеннее небо их стало похожим на лёд промёрзших озёр. У Тристана отчего-то перехватило дыхание — какая глупость, но в нём клокотало негодование. Уничтожить бы всё, из-за чего взгляд Антония становился таким безжизненным! Разорвать горло Меркурию, вонзить охотничий кинжал в сердце Франческо, убить бы всякого нерадивого чинушу и тупоумного купца, сжечь весь Никельгард и уничтожить саму чуму! Но всё, что Тристан сейчас мог — целовать безвольную руку и смотреть восхищённо, сострадательно и преданно, ожидая, пока такое неправильное и рвущее душу оцепенение наконец отпустит Антония.       — Мой возлюбленный Антоний… — задыхаясь отчего-то, сбивчиво прошептал Тристан. — В силах ли я помочь тебе? Скажи хоть слово…       — Я осмысливаю, — вдруг неожиданно собрано произнёс Антоний. — Если это необходимо — заколачивай. Делай всё, что представляется тебе необходимым. Думаешь, я смогу тебе что-то сказать по этому поводу? Я ничего не понимаю в карантинах, и ты сам просил не лезть тебе под руку и не строить специалиста получше без профессорского звания! — улыбнулся отчего-то. — Если что-то пойдёт не так — думаю, я смогу заставить Франческо тебе подчиниться.       — Кстати о нём… — Тристан недовольно нахмурился. — Ты ведь в курсе, что у тебя тесть то ли полный придурок, то ли не в меру умный? Его подчинённые выпустили за город целую кавалькаду монахов. Человек пятьдесят со скарбом и всей церковной утварью — Меркурий решил сбежать красиво, ничего не скажешь!.. Проклятый святоша…       — И почему я не удивлён?.. — задумчиво пробормотал Антоний. — С другой стороны, теперь епископ нам не помеха. В его отсутствие у тебя полностью развязаны руки. И…       Антоний запнулся на мгновение. Вздохнул тяжело и горестно.       — В последнее время мне твоими заботами совсем нечего делать, поэтому в голову лезут всякие дурные мысли. Может, я с ума сошёл? Я, конечно, всегда это подозревал, но… неприятное чувство такое. Гадкое настолько, словно гадостнее на свете нет ничего.       Тристан смотрел на Антония в замешательстве, отчаянно не понимая, к чему тот клонит.        — Я слишком много думаю о смерти. Вернее, я всю жизнь о ней думал. Раньше — как о последнем способе вырваться из этих проклятых порядков, а сейчас — как о том, от чего я должен оберегать своих подданных. Но я не должен задумываться о некоторых вещах — потому что они не имеют смысла и они не важны, только отвлекают от действительно важного. Тристан, как думаешь… что там, за порогом? — вдруг как-то неуверенно спросил Антоний.        — Ничего, — сам испугавшись бесцветности своего голоса ответил Тристан после секундной задержки. — В буквальном смысле ничего. Вся наша жизнь и воля сосредоточены в мозге, и когда ему приходит конец — приходит конец и всему человеку.        — Вот как… грустно, — пробормотал герцог. — Это очень грустно. Но небытье гораздо человечнее, чем неведение! Неведение… Наверное, поэтому власть епископа столь сильна и давит на каждого горожанина. Ты не можешь знать, что тебя ждёт. Конечно, все хотят в рай! Все хотят в рай… но как знать, попадёшь ли ты туда? В этом могут быть уверены только святые. А так… И поэтому Меркурий правит всеми, потому что он держит в руках ключи от рая. Правит всеми… кроме нас с тобой, да?       Антоний надломлено рассмеялся.        — У Меркурия нет власти над моей душой. Я ведь… я ведь стал обречён, как только сделал свой первый вдох. Да, именно, обречён. Но эта обречённость даёт мне упокоение. Я точно знаю, что ждёт меня после смерти. Раскалённые пески да огненный дождь с алых адских небес… Такой разговор стоило заводить под фреской о Судном Дне, но это надо идти в собор, а ты меня теперь точно никуда не выпустишь, так ведь, любовь моя?.. Впрочем, это и не важно. Не важно, что ждёт меня. Важно, что я знаю про это, и что надежды на спасение нет. Значит, можно никого не слушать — хуже ведь уже не будет, и… я свободен! Забавно… обречённость даёт мне освобождение…        — Антоний, ты выгораешь, словно свеча, — серьёзно произнёс Тристан, целуя нежно своего… возлюбленного в посеревшие щёки. — Этот город тебя убивает. Был ли ты хоть раз по-настоящему здесь счастлив? За что ты здесь держишься? Ради чего изводишь себя?        — Я не знаю, Тристан… — Антоний скорбно улыбнулся. — Вернее, я знаю про всё, кроме счастья. У меня есть долг, который я обязан выполнять — даже ради самого себя, чтобы не пасть окончательно в собственных глазах. Я всё ещё надеюсь, что смогу что-то изменить, что-то улучшить, облегчить жизнь в Никельгарде. А счастье… Это слишком философская категория, тебе не кажется? Я даже не знаю, существует ли оно и каково это — быть счастливым… Наверное, я чувствовал что-то такое лишь раза три в жизни, но это было таким недолгим, иллюзорным и горьким!.. Я ведь очень любил свою мать… герцогиня Лилиан, знаешь? Мне даже казалось, что она любит меня больше моих братьев, и когда я сидел у неё на коленях, пока она вышивала и пела мне песни… Это была самая счастливая пора моего детства. Только матушка умерла вместе с моей нерождённой сестрой. Потому что старый герцог отказался пустить нормального врача к ней.        — Мне очень жаль, — тихо проговорил Тристан, прижимая к себе ослабевшее тело герцога ещё сильнее. — Мне даже трудно представить, насколько узколобым слепцом для такого нужно быть.        — Благодарю за сочувствие. Потом был рыцарь… Фридрих Розенрот. Мне было лет девятнадцать. У меня уже на тот момент умерли дед, отец и трое братьев, поэтому герцогом Никельгарда стал Катулл. Старше меня всего лишь на год… Он пригласил ко двору рыцаря, чтобы тот обучил гвардию. А я влюбился, как мальчишка… это не страшно. Я часто влюблялся. В кого попало, но никогда ничего с эти не делал. Просто оно само как-то выгорало, да и я… не склонен терять голову. Тогда, по крайней мере. В общем, всё было бы прекрасно, но!.. Кто же мог подумать, что Фридрих и распознает мои чувства, и ответит на них? Я тоже не мог поверить в это. Я ведь нахожу особое наслаждение в том, чтобы просто любить. Любить тихо и незаметно, храня эти чувства лишь для самого себя, не ожидая ничего в ответ. А тут… Знаешь, я ведь почти забыл о том, чем может обернуться связь, любая связь! Очень зря.        — И что же случилось?        — Ничего хорошего! — Антоний истерически рассмеялся. — Ничего хорошего… знаешь? Катулл умер спустя год от какого-то ранения на тренировке. Герцогский престол занял я, совершенно одинокий и лишённый всякой поддержки. Мне нужно было получить сильного вассала, знаешь? Я знал, что у Франческо де Лакраса есть только дочь Вивьенна, и предложил взять её в жёны. Наверное, это единственный раз в жизни, когда я не пожалел о том, что родился содомитом — он ведь просто помешан на чистоте своей дочери!.. Прости, пожалуйста…       Антоний вдруг запустил пальцы в золотые кудри Тристана и начал покрывать поцелуями шрамы на его лице, вылизывая их, будто бы желая, чтобы они исчезли. Доктор умилённо улыбнулся и блаженно прикрыл глаза.        — Они меня совершенно не волнуют, мой возлюбленный Антоний. Об их существовании напоминают только чужие недоумённые взгляды да зеркала. Но ты продолжай — такие ласки уж точно оправдывают их существование!        — Поверь, для них совершенно не нужны шрамы. О чём это я?.. Ах да. Знаешь… я ведь правда любил Фридриха. Всем сердцем. Я даже хотел, чтобы он остался со мной навсегда, и мы бы прожили всю жизнь, словно настоящие супруги, в любви и согласии… Но едва он узнал о том, что я унаследовал весь Никельгард… Фридрих пообещал рассказать всем о моём грехе. Он-то сам был чист, ведь… ведь роль девы постоянно исполнял я. Пришлось отдать ему замок на границе и неплохое состояние, как плату за молчание. Мне… до сих пор больно об этом вспоминать. Поэтому первой реакцией на твоё признание и было потянуться за стилетом. Прости мне это, милый Тристан!..       Антоний вдруг почему-то рассмеялся.        — Милый Тристан!.. Мне… мне очень нравится называть тебя так. Я ведь… мне казалось, что теперь я действительно счастлив. Целиком и полностью. Ты ведь… ты ведь не предашь меня, как Фридрих. Да даже если и попросишь замок на окраине — тебе не нужно меня шантажировать! Я отдам его просто так, потому что люблю тебя. Если хочешь, я отдам тебе всё. Золото, ткани, коней, замки… если просто захочешь. А если ты и правда всадник на бледном коне — то я и отдам тебе жизнь. Если захочешь — бери её, всю, без остатка… Я никогда не был так счастлив, как в твоих руках, мой возлюбленный Тристан! И даже умереть не страшно, если у тебя на руках. А потом — раскалённые пески да огненный дождь с алых адских небес… Но это не важно! Твои поцелуи и следы твоих пальцев на моей коже всё равно горячее любого самого горячего адского пламени…       Тристан замер на мгновение, даже не зная, что ответить. А Антоний всё продолжал целовать бледное, исчерченное шрамами лицо, продолжал перебирать золотые кудри, продолжал ластиться и жаться к оцепеневшему любовнику, всё продолжал…        — Антоний… кое о чём я тебя всё-таки попрошу, — Тристан усмехнулся, подняв голову. — Думаю, спасение Никельгарда от чумы сполна отплатит долг перед моим первым учителем, и я буду свободен. Этот город пожирает тебя без остатка, и я не могу смотреть на это. Сколь бы толпа не говорила, что сердце у меня из камня, но можешь сам забраться руками под мои одежды и убедиться — оно вполне живое и даже бьётся так, что грудная клетка ходуном ходит. И твоё состояние рвёт его на части, мой возлюбленный Антоний. Поэтому, когда всё кончится, я уеду отсюда во Флоренкардию. А ты поедешь со мной, и даже спорить не смей! Там тебе будет гораздо лучше, чем здесь. Да и тёплый восточный климат очень способствует укреплению здоровья как душевного, как и физического, раз уж я доктор.        — Но… Я нужен народу.        — А мне нужен ты! — нахмурился Тристан. — Это тебе только так кажется, что ты им нужен. Нет, это одичалые псы!.. Тупая, безмозглая стая, единственная движущая сила которой — ненависть. Они ненавидят тебя не за то, кто ты есть, а за то, что ты герцог. Им всё равно. Поэтому пусть ими правит кто-то вроде Франческо или Меркурия. А я увезу тебя, любовь моя.       И, прежде чем Антоний вновь скажет какое-нибудь глупое, но, без сомнения, благородное возражение, Тристан поцеловал герцога в губы как можно нежнее и успокаивающее.       — Может, ты и прав… — Антоний отстранился. — Да, скорее всего ты прав. Да, ты определённо прав, но далеко не во всём. В тебе говорит не рациональность, как обычно, а ненависть. Такая жгучая и клокочущая, что я чувствую её кожей. Ты болезненно ненавидишь Никельгард, и, может статься, поэтому я тебе и мил — словно компенсация этой ненависти. Впрочем, я рад и тому…       — Нет, Антоний, ты не понимаешь, — сухо проговорил Тристан. — Я люблю тебя не из-за того, что ненавижу твоё владение. Будь ты флорекандийцем, будь ты трубадуром, которого приглашают студенты побогаче на пирушки, будь моим сокурсником или же случайно встреченным в субботу в парке малочинным чиновником — я бы всё равно увидел тебя. И полюбил. Я так уже влюблялся, но…       — Он предал тебя, как меня Фридрих? — сочувственно спросил Антоний.       — Ну, это была девушка, и мы после трёх лет сожительства расстались полюбовно, да и сейчас иногда друг друга выручаем. Нет, Никельгард тут совершенно не при чём. Я полюбил тебя далеко не из-за него. Ты ведь во многом лучше меня, — вдруг как-то по-особенному улыбнулся Тристан — Ты умеешь прощать, но не так, как понимают это идиоты в рясах! Прощение отнюдь не отменяет желания вогнать обидчику нож в глотку. Прощение только позволяет тебе жить, не изводя себя прошлым, не отвлекаясь на поминутно вскрывающиеся раны былого. Я так не могу. Так можешь только ты и… я, кажется, освоил азы этой науки. По крайней мере я могу спокойно находиться в одном помещении со своей семейкой, если рядом ты — а это уже небывалый прогресс!.. Я не думаю, что твой обожаемый народ не найдёт тебе замену. Антоний, да пойми же ты! Даже такое благородное прощение тебя не спасёт. Подумай хоть раз о себе, и тебе в Никельгарде оставаться банально опасно. Ты и сам это понимаешь!       — Жизнь — в принципе опасное предприятие.       — Чёрт побери… — бессильно выругался Тристан. — Ты иногда кажешься таким же болваном, как и весь остальной город. Антоний, я — врач. Если я говорю, что тебе нужно уехать, то тебе нужно уехать! И если потребуется — я увезу тебя насильно, пока не станет слишком поздно. Я даже готов смириться с тем, что ты меня возненавидишь, но я не хочу, чтобы тебя сломали так же, как сломали меня!       — Я… Подумаю над твоим предложением, — вымученно улыбнулся Антоний. — А теперь, прошу тебя, хватит об этом.       * * *       Тринадцатую команду мортусов подняли в пятом часу утра, как и все прочие, и причина такого решения для заспанного Джейме оставалась покрыта мраком. Свечей зажгли немного — в узкие окна одной из казарм, целиком отданной чумным докторам, бил яркий лунный свет, дававший хорошее, хоть и потустороннее освещение. Мортусы подскочили с солдатских коек и резво обрядились в свои балахоны, с которыми сам Джейме никак не мог совладать. Ему, как и всегда, помог Густав — высокий сухой мужчина лет тридцати с живыми зелёными глазами, каштановыми кудрями до плеч, овальным лицом с острыми чертами и бородой-испаньолкой. Он занял койку над Джейме. Ближайшим соседом же в горизонтальной плоскости, служащим в тринадцатой команде, был Николас, совсем не многим старше самого юноши.       Как оказалось, явился гонец из замка, а распоряжение о подъёме исходило от доктора Тристана Лакраса, приказавшего направиться в зачумлённые районы и там уже получить инструкции от дежурящих команд. Сам гонец в цветастой одежде к мортусам близко не подходил, гарцевал вокруг на своей худенькой кобылке, а, стоило начальникам команд самим начать раздавать указания подчинённым, скрылся за поворотами. Кто-то даже пошутил на эту тему, судя по раздавшемуся смеху, но Джейме не расслышал. Тринадцатая команда запрягала пару коньков в яблоках в вверенную им повозку, в которой обычно вывозили больных. Хотели взять саваны для них же, но тащащего куль тряпья вместе с Густавом Джейме остановил их командир, отличавшийся от прочих лишь пришитой к плечу красной тряпицей.        — Сегодня без них, — глухо произнёс он.       Джейме удивлённо воззрился на Густава сквозь небольшие прорези для глаз, тоже, впрочем, прикрытые тонкой сеткой. Мужчина недоумённо пожал плечами и хотел было спросить командира о столь странном распоряжении, но тот уже отступил к повозке, жестами что-то указывая прочим мортусам. Джейме и Густаву ничего не оставалось, кроме как вернуть связанные грошовой верёвкой саваны в общую кладовую — обширное помещение с измаранными гарью стенами, по которым развешаны пучки сильно пахнущих трав, где по полкам расставлены огромные сосуды с уксусом и спиртом и валялись связки промасленных тряпок, завёрнутые в куски грубой парусины — в общем, всё, чтобы здесь не затесались чумные крысы и блохи. Взвалив тяжёлый куль на ближайшую полку, ощутимо прогнувшуюся под неожиданно большим для простого тряпья весом, и, накрыв его парусиной, мортусы вышли прочь и вскочили в повозку, тут же тронувшуюся.       Грохот собирающихся команд разбудил ближайшие дома, и в некоторых оконцах начали зажигать свечи. Иногда из дверей высовывались перепуганные люди с фонарями, тупо взирая на расползающиеся по всему городу повозки. Команд мортусов было великое множество. Точное число их, впрочем, по какой-то причине держалось в тайне и было известно только доктору Тристану Лакрасу и — возможно — герцогу с начальником стражи, но в казарме содержалось, как говорил Густав, как минимум двадцать команд. Мортусы — работа крайне неблагодарная, и горожане не стеснялись в выражениях, обсуждая тени в чёрно-серых балахонах, но боялись подойти близко. Впрочем, боялись они, скорее, самой чумы. Но Джейме знал, что чума не страшна, если мыться, стирать одежду, держаться подальше от крупных скоплений людей и не лазить по чумным кварталам, как это начинали делать некоторые пропащие мародёры… впрочем, избежать посещения чумных районов никак не выйдет. Джейме сам записался добровольцем в мортусы.       В мортусы идут далеко не из-за желания помогать больным, особенно учитывая, что это почти взаимоисключающие понятия. В мортусы идут, чтобы помогать здоровым, которые тебя за это будут ненавидеть. Но таких людей раз-два и обчёлся, Джейме вот не встречал, да и себя к альтруистам отнести с чистой совестью не мог, конечно же. В мортусы идут за деньгами. Герцог, понимая весь ужас такой работы, готов платить, и платить очень хорошо, поэтому эта работа привлекает совсем отчаявшихся или безрассудных, не ценящих свою жизнь ни на грош. А доктору Лакрасу только, кажется, того и надо. Командиры безропотно подчинялись и подчиняли своих подчинённых, а потому мортусы оказывались способны выполнить любой самый бесчеловечный приказ. Иногда, когда Джейме бессонными ночами задумывался об этом, он даже был рад, что доктор Лакрас так и не смог договориться с графом де Лакрасом — и откуда у них одинаковые фамилии? — о праве для мортусов на применение оружия. Кто знает, что тогда бы началось…       Чума пожирала всех. Все заболевшие обречены, спасения нет, лекарств тоже нет. Но когда нельзя победить дракона — нужно его запереть, чтобы он сожрал сам себя. Чума жила в крысах, в блохах и в людях. С людьми было проще всего. Просто не лезть к бубонам, завернуть в непроницаемую ткань и отправить в полностью изолированную больницу Святого Петра, а потом, когда болезнь сожрёт несчастного изнутри, вынести труп и сжечь, чтобы зараза не расползлась дальше. Огонь вообще первейшее оружие против чумы. Поэтому помещения, где находились больные, окуривались горючими смесями и выжигались. Сначала это помогало — после вспышки в трущобах количество больных плавно уменьшалось, давая надежду на скорый конец эпидемии. Но после злосчастного крестного хода чума перекинулась на торговые и ремесленные кварталы, начинало не хватать зажигательных смесей, больница заполнялась с пугающей скоростью и больных начинали вывозить из изоляторов телегами, чего раньше не было. В изоляторах вообще почти не было заразившихся — успевали вывезти до того, как успели, но теперь…       Теперь наступает конец Никельгарда.       Тринадцатую команду отправили на миловидную торговую улицу с высокими опрятными домами. Первый этаж их занимали лавки с цветастыми вывесками, запертые ещё в начале эпидемии по распоряжению герцога. В окнах горели огни, не смотря на поздний час — крайне плохой знак. С этой улицей было не так только одно. Она была признана зоной бедствия, потому что заболел каждый третий. Доктор Лакрас даже приказал не вывозить больных из таких мест и просто поставить патрули, никого не пуская и не выпуская, а потому было странно увидеть здесь пару мортусов. А ещё страннее было увидеть воз досок, непонятно зачем нужных…        — Явились? — мрачно спросил один из дежурящих. — Замечательно. Берём доски и заколачиваем двери, да понадёжнее.        — Какого дьявола!.. — выругался Густав, первым спрыгивая с повозки.        — А такого. Рогатого. Вот приказ, вот печать! Смотрите все, и исполнять, пока не приехал доктор и не дал вам под зад за неподчинение.       Мортусы спустились из повозки. Дежурный вынул из-за пазухи перевязанный голубой атласной лентой свиток, развернул его и выставил вперёд, поднеся к нему фонарь, чтобы видно было получше. Кто умел читать — тот прочитал, а остальным хватило фамильной герцогской печати, которую невозможно было не узнать. Да, так-то оно так, но…        — Да они там охренели! — Густав вырвал приказ, пробегая глазами по строчкам. — Дьявол их всех возьми! Да здесь полно здоровых! Они что, хотят, чтобы все полегли?!        — Здесь здоровых нет, — спокойно произнёс второй дежурный, до того молчавший. — Не все те здоровы, у кого нет бубонов и не вскипает кровь в жилах. Эти люди были с больными днями и ночами, и для них надежды нет. Если вас это успокоит, в восточных городах такая практика применялась неоднократно, и это — самая эффективная противочумная мера. И ваши близкие могут умереть из-за больных здесь. Не думаю, что им понравится такая перспектива. Нет, если кому-то что-то не нравится — в ратушу, костюм на вешалку и проваливайте к чёртовой матери! На компенсацию не рассчитывайте, желающих и без вас много.        — А откуда мы такие умные взялись, а?!        — А оттуда! Много будешь вопросов задавать — я тебя доской огрею!       Дежурные, больше не обращая внимания на оцепеневших мортусов, взялись за молотки. Начали с окон первых этажей и лавок, и без того пустующих, не желая приниматься за двери. В домах послышалась мышиная возня, и вдруг из со скрипом отворившейся ближайшей двери показался… нет, язык не поворачивается назвать человеком представшее перед взорами мортусов. Это существо. Жалкое обречённое на смерть существо, отощавшее и напоминающее человека лишь неверными очертаниями. Вокруг бёдер его обёрнута грязная тряпица, а кожа изрыта следами от бубонов, уже исчезнувших, обратившихся в грязные, отвратительные багряно-чёрные пятна. Так выглядели только те, кому оставалось жить дня три — в лучшем случае. Мортусы из казарм с такими не работали и к такому зрелищу не готовы. Джейме коротко вскрикнул от ужаса и отшатнулся за спину Густава, а все прочие дёрнулись и отступили на шаг. Одни только дежурные, кажется, не испытывали никакого дискомфорта. Больной не мог говорить, только хрипы и звериный вой доносился из его поражённой глотки.        — Простите, уважаемый, но вам на улицу нельзя!..       Один из дежурных выставил перед собой конец доски и им толкнул заражённого в живот. Тот накренился и рухнул в зияющий чёрный проём дома с глухим стуком, истошно взвыв. Дежурный резко захлопнул дверь с оглушительным грохотом и начал прибивать всё ту же доску к косяку. Второй кинулся помогать ему, и вскоре дверь оказалась намертво замурована — ни войти, ни выйти.        — Видали? — кивнул один из дежурных. — Хотите, чтобы ваши братья, сыновья… кто у вас там вообще есть превратились вот в такое? Нет? Тогда живо за работу!       Джейме вспомнил Джули, которая четыре дня назад покинула изолятор совершенно здоровой. Она ведь осталась с матерью и больным отцом… и, если бы Джейме, не взирая на все проклятия и предостережения матери, не понёсся бы в ратушу очертя голову, от неё бы остался сейчас только пепел. Пепел, ведь чумные трупы сжигают… Первым взял молоток и доски командир тринадцатой. За ним двинулись ещё двое, Джейме набрал полную горсть гвоздей и начал с, кажется, мясной лавки. Густав сначала расхаживал кругами вокруг, ругался, пытался броситься на своих коллег с кулаками, но не решался, и в итоге всё равно сдался, начав помогать хлипенькому Джейме. Работа закипела.       Закипели и обитатели дома. Кто-то высовывался из окон, кто-то скребся по стенам, кто-то — самые здоровые — показались из дверей, оцепенело смотря на то, как досками замуровывают их соседей и — может статься — друзей. Самые отчаянные попытались наброситься на мортусов с кулаками, но тут же получали досками и заталкивались в дверные проёмы, немедленно заколачивающиеся.       Вдруг командир тринадцатой почувствовал, как мир перед глазами поплыл, и рухнул навзничь, словно мешок картошки. До того работавшие мортусы беспокойно повернули головы, перехватив доски словно оружие. Над распластанным на брусчатке командиром, сгорбившись, стояла девушка — вернее, отдалённо напоминавшее её создание. Она была очень худа, почти что скелет, обтянутый потерявшей всякий цвет кожей, истончившиеся и подходящие больше на плети, нежели на орган живого тела, руки сжимали одну из досок. Волосы девушки острижены до уровня губ, чёрные и кудрявые, они сейчас напоминали засалившийся клок чёрной шерсти. Простое, но добротное платье, типичное для дочерей неплохо живущих торговцев, сейчас было изодрано и почти сползло с небольшой груди, обнажило мерзкие, наполненные гноем бубоны в подмышках — явный признак надвигающейся смерти. Смотрела девица исподлобья, напугано и зло, словно дикая кошка — и тем заметнее это было, что её зелёные глаза так ярко горели на посеревшем, измождённом, изуродованном лишениями лице.       Николас обмер и отошёл в сторону, неловко схватившись за стену дома, но на это никто не обратил внимания. Была проблема посерьёзнее — из дверного проёма, откуда высунулась чумная, показалось двое мужчин — тщедушный парень лет двадцати, чем-то походящий на девушку, и почти уже старик с крепким жилистым телом и проседью в жёсткой шапке каштановых кудрей. Он сжимал в руках обычный столовый нож, а его лицо не выражало ничего, кроме сознания скорой смерти и происходящей из этого странной, обречённой решительности. Завязалась потасовка. Больные выли, кусали и царапались, иступлено колотили мортусов, но едва ли что могли изменить — истощённый организм, изнемогающих от страшных чумных болей ничто против здоровых людей, и даже единственное преимущество — столовый нож — был выбит у старика точными ударами Густава.       Всё кончилось так же быстро, как и началось. Потерявший сознание от хорошего тумака юноша валялся изломанной куклой на брусчатке, девушка прижалась спиной к дому и, шипя не хуже дикой кошки, пыталась зацепить какого-нибудь мортуса всё ещё удерживаемой доской, и наседать продолжал только старик, ведомый не иначе как божественным провидением — а иначе откуда в умирающем взялось столько силы? Раздался свист тетивы, и вдруг старик, накренившись, как прогнившая мачта древнего брига, падает наземь. Бок его черепа оказался пробит арбалетный болтом, далеко засевшим в голове, из которой тут же хлынула кипящая алая кровь. Все присутствующие беспокойно повернули головы. На конце улице, на перекрёстке с другой стоял всадник на игреневой лошади в противочумном костюме, будто бы не замечая происходящего, перезаряжающего арбалет. Закончив, он поднял голову и подъехал поближе, смотря на всё сверху вниз и, по всей видимости, ощущая себя полным хозяином положения.       — Ах ты демонское отродье! — взвыла девушка.       Она бросилась к распластаному юноше, выставив перед собой доску и готовая в любой момент нанести удар. Доктор глухо усмехнулся в свою клювастую маску, с некоторой ленцой целясь больной в голову.       — Нет, доктор, прошу! — вдруг визгливо вскричал очнувшийся Николас, мигом оказавшийся между всадником и девушкой, прикрывая последнюю самим собой.       — Предлагаете спустить ей с рук саботаж? — с насмешкой осведомился доктор Лакрас. — И чем же эта девица заслужила снисхождение?       — Это Изольда… Моя невеста.       — Николас?.. — впервые обнаружила больная способность к человеческой речи. — Николас! Что ты делаешь среди убийц?!        — Нам заплатят… очень хорошо заплатят… — голос его дрожал и приобрёл истеричные нотки. — Помнишь, мы видели водяную мельницу, в трёх милях от Никельгарда… я хотел её купить! Представляешь, как замечательно? Там… там и место красивое… и мы могли бы молоть муку для крестьян и жить этим! Очень хорошо жить! Изольда!.. Почему… почему ты?..       — Решил поднять денег на крови, вот как?! Ах ты гад!..       Изольда бы точно набросилась на жениха, если бы рядом с её головой, едва задев спутанные пряди, не пролетел арбалетный болт. Она взвизгнула от ужаса и упала на начавшего приходить в себя юношу. Доктор Лакрас вновь перезарядил арбалет.       — Ещё один такой манёвр — и твои мозги окажутся на мостовой, — мрачно буркнул он, вновь целясь. — Девочка, или ты сейчас забираешь больного и идёшь в дом, или я убиваю вас обоих, а трупы всё равно заколачиваю! На раздумья — минута. И она пошла. Изольда зашипела, истерически всхлипнула, но подчинилась. Она с видимым усилием поставила пошатывающегося юношу на ноги и позволила навалиться на себя. Вскоре они скрылись в зияющем чернотой дверном проёме. Туда же был брошен труп старика — всё равно после придётся сжигать здесь всё. Мортусы вновь взялись за молотки, а доктор Лакрас скрылся за поворотом. Спустя полчаса всё было кончено.       * * *        — Двадцать три посещения изолятора! И это только о тех, признание о которых я выбил из стражи — твоими с Меркурием усилиями меня в городе не больно-то жалуют, дорогая сестра! И ты ещё имеешь наглость… вернее, тупость спрашивать, почему именно ты!       Комнаты замка с пришествием чумы стали похожи на клеть. Раньше они тоже были клетью, но несколько другого толка — золотая клетка для заморских птичек, что должна была услаждать взор так же, как пёстрая певчая птичка, в ней содержащаяся. Вивьенне ли про это не знать! Пленницей она не стала исключительно из-за грешности и безумия человека, который должен бы быть ей мужем, но так и не стал. Комнаты Вивьенны раньше были наполнены дорогой утварью, украшениями, сундуками с одеждой, достойной королев — оставшихся, впрочем, от прошлых герцогинь Никельгардских — и множеством искусных ковров и гобеленов, некоторые из которых были сотканы ею самой. Сейчас большая часть вещей, слишком вычурных и потому небогоугодных, была распродана для пополнения казны или пожертвована в монастыри, в никельгардский собор или же на нужды неимущих. С первым сообщением об эпидемии комнаты опустели совершенно. Всё, что можно было отдать — Вивьенна отдала, оставив себе лишь голый каменный мешок.       Разве этого было не достаточно, чтобы чума обошла её стороной?       Тристан сидел на краю кровати, и Вивьенна могла только догадываться, что за выражение скрывалось под белой птичьей маской. У неё всё расплывалось перед глазами от жара, и в голове мысли роились, словно клубок холодных склизких змей. Герцогиня силилась ухватить хоть одну за хвост, но стоило горящей руке коснуться ледяной чешуи — змея тут же уползала вглубь, на её место мгновенно перемещалась другая, третья, четвёртая, но ни одна из них так и не желала покориться и мирно лечь в ладонь, как было ещё пару дней назад. Возможно, это всё виноват конь бледный, сейчас сидевший в полном облаченье чумного доктора и недовольно скрестивший на груди руки. Изящные руки, тонкий стан, прямая спина, гордый, но прекрасный вид… Даже под глухим чумным облачением в нём чувствовались природные красота и грация. Были ли они у Вивьенны? Был ли так уж Антоний грешен — ведь пред таким соблазном устоять невозможно? Были ли такие суждения по отношению к собственному близнецу уместны? Не впадает ли она в блуд и инцест столь изощрённым образом?       А, впрочем, всё равно. Теперь уж всё равно. Это не мысли Вивьенны, и даже не мысли демонов, только и ждущих, чтобы совратить очередную невинную душу и затащить в ад — как будто её вроде как супруга мало! Это мысли первого всадника, того, что на белом коне, имя которому — Чума. Конечно, это чума. Если бы это была не чума, у неё бы не плыл и размывался перед глазами, у неё бы не раскалывалась от ударов раскалённого в адском пламени молота, у неё бы не вскочила на подмышке странная слишком огромная мазоль, у неё бы на краю постели не сидел четвёртый всадник. Казалось, Тристану было всё равно. Обычно он сразу же велел вывозить больных в каменные палаты больницы Святого Петра, единственная дорога из которой — кострище на заднем дворе. Но Тристан сидел смирно, только запер дверь и наорал на служанок, рвущихся к захворавшей госпоже. И смотрел из-под стёкол своей маски. Совершенно безучастно, наверное. Совершенно безучастно.       Но отыграться на сестре не прочь.        — Нет, ты совершенно невыносима… — глухо произнёс он, встав с кровати и начав расхаживать по комнате, как и всегда, когда был раздражён. — И что теперь прикажешь с тобой делать, а? Вывезти тебя? Да ты по дороге заразишь половину замка, здесь до сих пор слишком много народа… Чудо, что — в отличие от благородной графини де Лакрас! — никто из них даже не пытался выйти за его пределы или укрыть здесь человека с улицы. Но и доживать свой век ты здесь не можешь. Мне не нужен очаг чумы прямо в замке. Подумать только — ты уже дважды ставишь меня в безвыходную ситуацию!        — И оба раза ты это заслужил… — тихо и бесцветно прошептала Вивьенна.        — Вот как запела? — насмешливо осведомился Тристан. — А ведь в нашу первую встречу ты рыдала и бросалась мне в ноги.        — Я ошиблась… я смертельно ошиблась!.. Ты… ты заслуживал не просто изуродованного лица. Ты заслуживаешь смерти и адские муки — за всех тех, кого ты бросил в чумных изоляторах и за всех тех больных, которым отказано в исповеди!.. Ты убийца! Ты — всадник на бледном коне! Это за тобой пришла Чума — ведь всадники Апокалипсиса никогда не ходят по одному… Но где же тогда Голод и Война?..        — Эти двое тоже здесь, Вивьенна… — елейным голосом пропел Тристан. — Я давно хотел обсудить свои соображения, но бередить душу Антония такими мрачными суждениями — это просто преступление. Понятия не имею, чем ты заслужила стать женой такого человека. И понятия не имею, чем его заслужил я.       Он остановился на мгновение.        — Знаешь, я поражён. Мне трудно поверить, что в отравленной ядом обскурантизма, уродства и непрошибаемой тупости земле мог появиться столь прекрасный человек. Да и человек ли? Раз уж все так уверовали в то, что я — персонаж из неоправданно почитаемой и многословной книжонки, не быть ли и Антонию таким же? Запечатлённый в человеческой плоти и крови ангел… это звучит потрясающе, не правда ли? Прекраснейшая пешка в божественной игре, зажатая между сводом отживших правил и собственной природой, противоречащей кодексу вашей проклятой чести! Нет… Он страдает, Вивьенна. Он создан для гораздо более блистательных и человечных условий, чем Никельгард. Поэтому как только чума схлынет — я увезу Антония во Флоренкардию. Там он определённо будет счастливее, чем здесь.        — Единственная дорога вам обоим — ад… — дрожащим, но на удивление уверенным голосом произнесла Вивьенна.        — Да-да-да, седьмой круг, третий уровень… Забавно, Антоний приводил ту же самую дислокацию своей души после смерти. Но меня больше интересовал разговор про всадников Апокалипсиса. Как думаешь, наш обожаемый епископ Меркурий сойдёт за Голод? — Тристан на мгновение остановился, глядя на сестру через плечо. — Конь у него был чёрный, подати, что денежные, что бартерные — просто кошмар, да и огромную часть монастырской казны он увёз с собой! Порочный круг. Чем аскетичнее священник — тем ближе он к вашему обожаемому Богу, чем ближе к Богу — тем дороже стоит, чем дороже стоит — тем более он поддаётся соблазну!.. Вся ваша система порочна. Ты никогда об этом не задумывалась?        — Бог — в сердце. Бог повсюду. Бог бдит за всеми нами, и такие монахи будут наказаны…        — В следующей жизни! — ядовито выплюнул Тристан. — Да вы в Никельгарде мастера списывать свою судьбу на какие-то отвлечённые обстоятельства, как я погляжу! Интересно, на что бы вы списали пожар, который бы устроил я! Да. Определённо. Я бы сжёг всю вашу чумную яму, будь у меня такая возможность! Но нет. Я… я не могу предать Антония. Он слишком дорожит этим городом, и, если это составит ему хоть какое-то счастье, я сохраню этот город даже ценой своей жизни… Я не дорожу своей жизнью. Она пуста и бесполезна, и единственный луч света в ней появился совсем недавно. И поверь, Вивьенна, я не настолько пассивен, как ты! Я сохраню свой светоч, чего бы мне это не стоило! Кстати о светоче… Нет, ты не должна быть здесь. Ни увезти тебя, ни оставить я не могу. Могу разве что поступить, как тогда — сложить с себя все полномочия, подлить Антонию в еду какое-нибудь сильнодействующее снотворное и уехать прочь, надеясь, что Антоний не возненавидит меня за свою кражу.        — Ты сошёл с ума.        — О, мы хоть в чём-то согласны… Слушай, а ведь со снотворным… это идея! Это замечательная идея!       Тристан вдруг перестал ходить по комнате и встал на колени у изголовья кровати, едва не касаясь пылающего лба Вивьенны клювом маски. Ей стало страшно — видеть прямо перед лицом это… орудие пыток!..        — Хорошо, полно мне досаждать речами не по делу. Может быть, у тебя есть вопросы касательно твоего состояния? Ты боишься боли, Вивьенна?       — Христос страдал, и… страдание вознаграждается на небесах.       Тристан глухо усмехнулся в маску.        — Я сильно сомневаюсь, что там привечают холерщиков и дезинтерийщиков! Чума в плане выделений будет благороднее… всего лишь немного. Чуешь у себя эти прелестные бубоны в паху и подмышках? Примерно через неделю их содержимое выльется под кожу, растёкшись красными или чёрными пятнами. Но ты этого не почувствуешь. Твои мучения будут нарастать, пока боль не станет столь нестерпимой, что ты будешь пытаться выцарапать из груди своё сердце — лишь бы поскорее это кончилось! Хотя, на самом деле, точно не скажу. Может, ты будешь не способна пошевелить и пальцем. А потом, дней через десять, ты умрёшь. Умрёшь… от чумы нет лекарств и спасенья. Испытание чумой, кстати, должно прекрасно вписываться в вашу проклятую культуру — будут ли больные настолько добродетельны и самоотверженны, что откажутся от помощи и предадут свои тела не земле, но огню, чтобы спасти своих близких? С такой позиции да, с такой позиции все запершиеся и никого к себе не пускающие чумные попадают в рай! Прельщает перспектива, а? Сразу перескочить через Чистилище, получить прощение за все грехи… Так ты боишься боли?       Вивьенна попыталась что-то прошептать, но замолкла на полуслове. Тристан удовлетворённо хмыкнул.        — Боишься, конечно! Все живые существа боятся боли, ведь именно она во многом уберегает нас от травм и даже смерти. Все живые существа дорожат своей жизнью… но социальные существа привыкли жертвовать своей жизнью ради защиты своего роя. Ты готова пожертвовать собой? Или ты хочешь взять на душу убийство всех людей, которые заразились из-за тебя?        — Я… — Вивьенна задрожала и нервно сглотнула. — Если так подумать… Я готова пожертвовать собой.       — …у меня велик соблазн просто перерезать тебе глотку, но клятва Гиппократа, все дела… Знаешь, коль ты оказалась гораздо более сознательна, чем я рассчитывал, то я сделаю тебе подарок. У меня есть яд. Очень хороший, сильный яд, не дающий никаких страданий и убивающий мгновенно. Я его держу при себе ровно на тот же случай — если я заражусь, я выпью это зелье и не успею никому навредить. Я готов дать выпить его тебе, а самому себе вполне способен вспороть горло. Священника даже не проси — правила одинаковы и для бездомного, и для герцогини. Ты сейчас даже с кровати не встанешь, но я на всякий случай запру тебя. Можешь помолиться… или что вы там обычно делаете перед смертью.       Едва стоило Тристану выйти за порог, Вивьенна зарыдала. Горько, громко и надрывно — как она не рыдала с самого раннего детства, и как никогда не позволял ей рыдать отец. Но отца здесь нет, и в этот раз он не сможет защитить свою возлюбленную дочь, как это происходило всю жизнь. Не было здесь ничего — ни сундуков, ни утвари, ни гобеленов. И не было здесь брата, когда-то любимого. Была только чума, холод и пустота. И был всадник на бледном коне, имя которому «Смерть», по какому-то нелепому совпадению принявшего облик убитого отцом за своё тщеславие Тристана. Ничего не было, кроме смерти… совершенно ничего…       За запертой дверью послышались шаги, топот множества ног, какая-то ругань, жаркие споры… дверь распахнулась вновь. Первым вошёл Тристан, а за ним — тени в чёрно-серых одеяниях, называемые мортусами. В руках их были какие-то склянки, один нёс факел. Вивьенне стало страшно. Тристан тяжело вздохнул и, держа в руках небольшой флакон, подступил к ней. Тихо посоветовавшись, его ручные псы откупорили сосуды и начали разливать их содержимое по всему помещению, факелоносца же вытащили за дверь. Тристан опустился перед ней на колени и откупорил флакон, небрежно приставив его к губам сестры.        — Он даже сладкий… обычно такой яд подливается в вино. Убойная вещь!..       И правда, сладко. Вивьенна не спала из-за головной боли всю прошлую ночь, но сейчас ей нестерпимо захотелось спать. Просто уснуть, и всё исчезнет: чума, всадник на бледном коне, отец, вроде как муж, сбежавший епископский двор — весь мир расстворится в чёрном обволакивающем мареве. Это лучший конец, на который она может рассчитывать.       Тристан поднялся с колен, совершенно бесчувственно глядя на тело девушки, которую когда-то называл сестрой. Но это сейчас было не важно. Важнее завершить работу, такую ненавистную и неблагодарную, но такую нужную. Тристан сделал ленивый жест рукой и отошёл немного назад. Тут же на постель со свежим, даже не начавшим остывать после чумной горячки трупом выплеснули коричневатой маслянистой жидкости. Мортусы покинули помещение, оставшись стоять за глухой дубовой дверью — такая жар точно должна выдержать. Повинуясь странному и иррациональному порыву, Тристан взял факел из рук мортуса и тяжело вздохнул.       В следующее мгновение факел полетел внутрь спальни герцогини, а ближайший мортус оглушительно захлопнул дверь.