Das ist mein Krieg

      — Я не пойду к этому уроду! — Возмущенное шипение встречается со звонким подзатыльником и сию же секунду сходит на нет. — Сам ты урод, Пауль, — с сигаретой в зубах парирует Рихард, выпуская изо рта тяжелый сизый дым и пряча серебряную зажигалку во внутренний карман длинной черной шинели.       Тяжелая дверь со скрипом открылась, впуская мужчин внутрь душного помещения, оглашая поздний визит легкомысленным звоном китайского колокольчика у входа.       Музыка ветра представляла собой серебряные палочки в окружении тускло сверкающих кристаллов, а внутри прозрачного хрустального купола застыл искусно вырезанный из цельного камня дельфин в стремлении вырваться из драгоценного плена. Пауль внимательно разглядывал замысловатое украшение, вспоминая, где он видел его ранее. Тревожное воспоминание нашло тусклый отклик в недрах сознания. Это было так давно…       Огромная парадная пустовала и только старинные часы на стене отмеряли секунды напыщенно, гордо, словно старый швейцар в идеально выглаженном фраке. На второй этаж вела мраморная лестница с замысловатыми коваными перилами, устланная тяжелой ковровой дорожкой — разумеется, красной, словно кровь, пролитая руками Безликих. Взгляд упирается в огромное, как и самооценка хозяина, двухметровое зеркало в толстой позолоченной раме с потертыми вензелями, купидонами, цветами, лентами и гербом знатного рода наверху. Напускной шик и богатство напоказ… Далеко не каждый в наши дни может себе это позволить, но для хозяина дома не было проблемой обустроить такое скромное жилище в любой точке мира меньше, чем за год.       Неспешные, твердые шаги тяжелых сапог приглушаются мягким ворсом ковра. Поднявшись на пролет, Рихард останавливается напротив зеркала, самодовольно оглядывая себя с головы до ног, поправляя фуражку, расстегивая шинель и постукивая кончиками пальцев по массивной сверкающей пряжке ремня. Пауль стоит чуть поодаль, сжимая в руках автомат и нервно оглядываясь по сторонам. — Рихард, может это… — Засада? Нееет, — криво усмехаясь, протягивает Рихард и ловит встревоженный взгляд Пауля через отражение в зеркале, — Это не в его традициях, уж я-то знаю. Или ты мне не доверяешь? — Приподнимая бровь, Рихард буравит взглядом Пауля, пока тот не опускает голову, сдавшись под напором ядовитого, неприятного взора.       Темные глаза недобро сверкнули из-под фуражки. Правая рука, затянутая в тонкую шелковую перчатку, извлекает из кармана брюк шестизарядный револьвер, начищенный до блеска. Прикрыв глаза, Рихард щелкает спуском и плевком отправляет окурок в старинную высокую китайскую вазу с мотивами горных пейзажей, украшающую угол лестничного пролета.       Рихард участвовал в войне с самого ее начала. Пятнадцать лет он не выпускает из рук оружие, не покидая фронт смерти, однако обстоятельства изменились. Назначенный Главнокомандующим Южного Фронта, Рихард вынужден оставить бессменный пост в ядре огня и пепла и заняться делами более насущными для любой войны — добычей золота и ценных бумаг для снабжения Армии. И никто не подходил в качестве живого кошелька лучше, чем богатейший человек в стране, которого даже уговаривать долго не придется. Этот мясной мешок, настолько богат, насколько труслив и потерять все, когда фронт докатится с бомбардировками и захватом пленных до этого города, — для него страшнее атомной войны. Однако, данный термин не актуален для Южного Фронта, ведь здесь царило первенство огнестрельного оружия. Эх, древняя цивилизация… — Рихард прищелкнул языком, вырываясь из собственных размышлений.       Поднявшись на второй этаж, Рихард прищурился, глядя на то, как одна из многочисленных дверей в коридоре медленно открывается, а льющийся из нее красный свет разливается по мраморному полу и стенам, увешанным полотнами всемирно известных художников. Рихард поднимает руку вверх, призывая Пауля оставаться на месте, а сам, выпрямившись, шагает прямиком в кровавое свечение и с оглушительным, в мертвой тишине особняка, стуком, закрывает за собой дверь.       — Так-так… Сам Герр Круспе пожаловал! — Низкий, грудной голос раздается из-за китайской красной шелковой ширмы, расшитой цветами и птицами. Очевидно, именно эта безобидная слабость и оказалось причиной псевдомистической атмосферы, которую так любил устраивать вокруг себя богач по ту сторону ширмы. — Яви же себя гостю, хозяин, — с насмешкой произносит Рихард, присаживаясь в плетеное кресло справа от двери и закидывая ногу на ногу. Раздается звон металла, тяжелые шаги и ширма, закрывающая комнату, больше похожую на операционный зал, со своими плиточными стенами и яркими передвижными прожекторами, исчезает в противоположном углу, складываясь в десяток узких блестящих блоков. Взору предстает железная каталка — «труповозка», как ее называют фронтовые врачи. На ней лежит изуродованное тело, предположительно человека, с выпотрошенными в многочисленные эмалированные лотки внутренностями. Кровь с тихим влажным звуком капает на пол, стекается в лужи, остается на белой простыне, на которой покоится безвременно почивший, и словно перчатки, облегает кисти доморощенного хирурга. — Препарируешь? — Усмехнувшись, интересуется Рихард, переводя взгляд с детища безумного анатома на самого анатома. — Естественно, — Широко улыбается крепкий, плотный мужчина, некогда бывший безумно красивым даже по меркам Рихарда, но теперь безнадежно постаревший. — Помой руки, маньяк. Я к тебе по делу, — Рихард снова закурил, щелкнул зажигалкой и посмотрел на хозяина особняка через синее пламя. — Не смотри на пламя, дорогой Рихард. Повредишь зрение, — назидательно произносит мужчина, включая воду в раковине неподалеку от импровизированного морга. — Я уже, — хохотнув, восклицает Рихард, взмахнув сигаретой, изящно зажатой в пальцах и оттягивая вниз веко под правым глазом, обнажая рваную рану со спекшейся кровью. Мужчина, не отрываясь от мытья рук, хмурится. — Кто тебя так изуродовал? — Нотки волнения в стальном голосе. — Жизнь, — прицокнув языком, Рихард затягивается и прикрывает глаза. — Зачем ты пришел, Рихард? — Хозяин поместья неторопливо вытирает руки о пушистое белоснежное полотенце и снимает с себя забрызганный кровью резиновый фартук, открывая взору длинный халат из черного бархата. — За деньгами, — пожимая плечами, обыденно отвечает Рихард, туша выкуренную сигарету о вазу с живыми пионами на резном столике рядом с плетеным креслом. — Ты знаешь мои условия, Рихард. Они никогда не поменяются в отношении тебя, — Похотливо улыбнувшись, мужчина потуже затянул пояс на халате и внимательно оглядел позднего гостя. — Иди в спальню, там и встретимся. И да, отправь мальчика на базу, здесь он нам не понадобится, — Мужчина неумело подмигнул и отвернулся к окну. Рихард неторопливо встал с кресла, поправил одежду и вышел из комнаты обратно в душный коридор. — Пауль, возвращайся в штаб. Я вернусь завтра, — Хрипловатый голос внезапно смягчился и глаза, обычно холодные и пронизывающие, приобрели совсем иное выражение. Пауль кивнул и направился к выходу, не задавая лишних вопросов. Он знал, что если Рихард пятнадцать лет занимается этой войной едва ли не самолично, то уж в доме у известного на всю страну извращенца, он тоже не растеряется. Рихард шагнул в мягко освещенную спальню и едва заметно улыбнулся. Здесь не было этих идиотских вензелей, ангелочков и золота. Только огромная мягкая постель, о которой мечтала затекшая на штабных жестких кроватях спина, стеклянная дверь, ведущая в ванну и шкаф для одежды. Сняв с себя шинель и фуражку, Рихард придирчиво осмотрел каждый из элементов военной формы на предмет повреждений или загрязнений. Он всегда должен быть идеально чист, как и все, что на нем надето. Тяжелые сапоги в сторону, сорочку, брюки, майку и белье — все в шкаф. Ровной стопкой, без складок. Хозяин поместья знает об этой слабости Рихарда. Он — идеалист, чистоплюй и это — он настоящий, без напускной маски равнодушия и жесткости. В этом доме его никто никогда не торопит. Насвистывая старую армейскую песню, Рихард принимает душ и возвращается обратно, когда на постели уже сидит Он. Рихард медленно снимает полотенце с бедер. — Я готов, герр Линдеманн.