draw breath

Жизнь Мин Юнги состоит из целого ряда совпадений и случайностей. Совсем не по тому плану, который он рисовал себе в голове. Он не стал звездой андеграунда и не отрыл свой гриль-бар, и уж тем-более не исполнил мечту быть известным композитором. Вместо этого он в полицейском офисе разбирается в кипе бумаг и наряду с дотошными коллегами пытается распутать очередное преступление, по которому сохла бы Агата Кристи. У него уже глаза болят от холодного света настольной лампы и перед глазами всё безбожно плывёт. И меньшее, чего он сейчас хочет — это переться в морг за результатами вскрытия к взбалмошному психопату-патологоанатому Ким Сокджину. Ему бы поспать, а не это вот всё. Ещё в узком больничном коридоре слышится громкое гогобебе с расстояния сто двадцать метров, смешанное с клубным битом, и только не это, кей-поп в морге это как минимум кощунство, как максимум идиотизм, но Сокджин вообще двинутый, так что Юнги уже не удивляется. Он привычно открывает дверцу ногой, специально громко и размашисто, но парень напротив даже не дёргается, сосредоточенный на зашивании очередного трупа. На Сокджине нежно-розовая толстовка с капюшоном, и только потом белый распахнутый халат. Круглые очки на красивом носу и блестящие угольные волосы, крыльями спадающие на лоб. Золотой свет гирлянд на холодильнике с трупами освещает лицо мерцающим мягким светом и почему-то глазам Юнги становится очень хорошо. — Я за результатами вскрытия, — хрипит Юнги, делая звук на колонке меньше. — Я мог бы и факсом выслать. Или ты специально пришёл позлить меня своим присутствием? — Сокджин искусно выводит последние швы на охладевшем теле, немного оглаживает его хрупкую женскую структуру, с какой-то неуловимой жалостью и нежностью. — Ты думаешь, я хотел приходить? — Юнги по-хозяйски усаживается в мягкое кресло и берёт в руки помятую газету девяносто восьмого, без интереса рассматривая старые хроники. — Ты же знаешь, что этим идиотам нравится вешать на меня лишнюю и никому ненужную работу. Самолюбие своё натешить не могут. Гогобебе сменяется сикбоем и Юнги успевает удивиться, с каких это пор Джин слушает The Chainsmokers. — Слушай, давай быстрее, у меня ещё много дел, — выдаёт Юнги и раздражённо чешет затылок, не желая находиться тут больше пятнадцати минут. Джин его бесит ещё с самого начала, с самой первой встречи в этом же самом морге пару месяцев назад. В своей вечно-розовой толстовке, гирляндами своими долбанными и музыкой на непритязательный вкус мёртвых людей. Копается в трупах с утра до ночи, высунув язык, и походит на больного психопата. — Мне надо закончить с Сольхён, — старший обрезает край хирургической нитки и проводит длинными пальцами по кромке ровного шва. — Бедная девочка, отравили. Одноклассницы. Из-за зависти. Эх, жизнь — такая ироничная штука, из которой едва ли кто-нибудь выходит живым. Сокджин всегда говорит такие вещи, от которых Юнги начинает тошнить. Он чувствует острую необходимость впечататься в стол или слиться с мебелью, или ещё что-нибудь такое. Юнги рядом с Джином всегда становится не по себе, потому что он задевает внутри что-то болезненное и наглухо забитое. Юнги так не привык. Чтобы кто-то его внутри смог тронуть, отпечаток оставляя. И из-за этого злится ещё больше. — Вместо того чтобы заботиться о мёртвых, лучше обрати внимание на живых, — ворчит Юнги. У него уже конечности онемели ждать эти грёбанные результаты вскрытия. — А что в тебе особенного, чтобы обращать внимание? — Сокджин показательно берёт острый скальпель в руки, направляя его в сторону младшего. — Кожа, кости, кишки, больной желудок, немного кальция — ничего выдающегося. Всё как у всех. У Юнги стадо мурашек бегает по позвоночнику и впервые в жизни подгибаются коленки. В Сокджине ни капли злости. Немного усталости, но больше чистой заинтересованности грядущим ответом. — У меня сердце бьётся. — Оу, и как ощущение? — усмехается старший, откладывая скальпель на столик. Он накрывает холодное девичье тело и почти бесшумно завозит его в камеру холодильника. — Ощущение будто и не живу вовсе, — собственное откровение поражает Юнги так сильно и резко, что становится физически больно. Это не та жизнь, не та судьба, которую он себе хотел. Он занимается тем, что у него совершенно не получается, в кругу людей, которые его раздражают. У него нет привязанностей, он неистово боится пробовать что-то новое, потому что боится провала, он слабый и совсем не умеет просить помощи. И он не знает, почему Сокджин задаёт такие странные вопросы, на которые у него находятся такие же странные ответы. — Смерть такая же часть жизни, как и рождение. Ходьба заключается в том, что ногу поднимают, а затем снова ставят на землю. — Тебе бы романы писать, а не в морге работать, — усмехается Юнги. У него сейчас внутри творится что-то до абсурдного болезненное, а ему хочется смеяться до слёз. — Это не я сказал. Это Тагор. Сокджин смотрит в непонимающие глаза Юнги, и улыбается. Так светло. Губами своими пухлыми, симметрично-ровными, как два лепестка красно-розовой розы. И внутри что-то так оглушительно ломается и падает, а Юнги делает полноценный за последние несколько лет вдох. И воздух оказывается таким сладким, вкусным и нужным после столетия под водой. Старший снимает перчатки, бросает их в урну, снимает халат и вешает его на высокую вешалку. Хватает с неё бежевое пальто и направляется в сторону Юнги. — Может, выпьем? Юнги не знает, какого хрена соглашается. Соглашается, а потом приходит ещё. И ещё, и ещё. И тёплый свет гирлянд очень успокаивает глаза, а розовая толстовка заставляет тонкие губы изогнуться в улыбке. И музыкальный вкус у Джина очень даже разнообразный, судя из плэй-листа. От классической Тишины до прилипчивого глупого Мани, а это огромный диапазон. В кабинете Сокджина вкусный заварной чай с мелиссой и мятой; у него ужасное чувство юмора и специфическое чувство стиля и манера разговора. Но Юнги чувствует себя в морге намного уютней, чем в своей пустой холодной квартире или душном офисе со змеями. Сокджин знает историю каждого человека, находящегося здесь и сопереживает всем. Он хранит эти истории где-то глубоко внутри своего сознания и бережёт. Юнги поражается. Бесится, но всё равно удивляется глубине сокджиновой души. Потому что сам Юнги чувствует себя едва ли более живым, чем трупы на столе старшего. Но рядом с ним почему-то совсем не хочется об этом думать. — Почему ты решил стать патологоанатомом? Юнги уверен, что о такой профессии не мечтают. Что это очередная череда случайностей и стечения обстоятельств, как и у самого Юнги, но снова ошибается. — Жизнь — это долгое путешествие. Кто-то путешествует пешком, кто-то автостопом. Кто-то предпочитает путешествовать на дорогих машинах, а другие — на великах. У кого-то путешествие короткое, как прыжок с парашютом, а у кого-то — долгое карабканье на лыжах на Эверест. Кто-то барахтается в воде на пляже, кто-то исследует Атлантиду, а кто-то улетает в космос. Но в конце каждого путешествия должна быть своя парковка. — Сокджин задумчиво потирает переносицу, где остался красный след от очков. — Я что-то вроде работника этой самой парковки. Юнги почему-то хочется смеяться. И правда, в каждой работе есть что-то поэтичное и красивое. А ещё Сокджин оказывается потрясающим. Более потрясающим, чем был в самом начале. И это всё ещё выводит Юнги из себя. Выводит настолько, что однажды он неосознанно тянется к мягкой щеке старшего и прижимается своими сухими губами к его губам. И тут же пугается своим порывам. Неуместным и неправильным. Он ведь совсем не такой. Хотя откуда ему знать, какой он? Каким он может быть рядом с Сокджином. Каким он стал рядом с ним. Юнги отшатывается и бледнеет сильнее обычного, но его тут же прижимают обратно и утыкаются носом в копну тёмных волос. — Это неправильно, — хрипит Юнги в шею старшего. И ему очень хочется прикоснуться к ней губами. — Не время бояться, Юнги-я. У нас всего одна жизнь. Закончится — не успеешь глазом моргнуть. Ты и так бегал от меня слишком долго. Но уже поздно, я поймал тебя. Юнги всё ещё катастрофично-мало знает о Сокджине. Он что-то открывает в нём каждый день. И если начать сейчас — то есть ещё около пятидесяти лет, чтобы узнать Сокджина получше. А это, безусловно, очень мало, поэтому Юнги не намерен убегать. Он всё-ещё не знает, как изменить свою жизнь, он не сможет уйти с работы, потому что ему банально некуда идти, он всё так же будет противостоять своим ехидным коллегам, непременно опускаясь до их уровня. Но почему-то именно сейчас, в морге с двадцатью трупами, в объятиях Сокджина, он чувствует, что всё же один раз в жизни сделал правильный выбор. Юнги немного отстраняется и снова прижимается к губам старшего. И сразу проникает внутрь, сразу вторгается языком в чужое пространство, напористо, под усилившееся биение собственного сердца и сердца напротив. — Тише, детка, не заводись, иначе я возьму тебя прямо на операционном столе, — шепчет Сокджин и опаляет шею горячим дыханием. И, господи прости, Юнги почему-то чертовски нравится эта идея.