draw breath

Звук ключа в замочной скважине оглушает нежилое пространство эхом. Копошение в коридоре, неспешные мягкие шаги — Сокджин сотни раз представлял себе, как заходит сюда. Та же оливковая краска на стенах, подсохшие кактусы на подоконнике, слой пыли на тумбе, где вставленные в рамки фото выцветают воспоминаниями. Сокджин осматривается, проходится пальцами по поверхностям мебели. Здесь ничего не изменилось, всё на своих местах — в шкафу на вешалках ряд чёрных толстовок и дырявых варёнок, на кухне парные чашки с эмблемой супреме, пачка золотого мальборо около вытяжки и зажигалка с инициалами M.Y. Сокджину кажется, что вот он обернётся и увидит знакомый силуэт, услышит хриплый голос, родной, любящий, призывающий в свои объятия. Но этого, конечно же, не следует. На пороге кухни, упёршись в дверной косяк, стоит только Ким Намджун, с которым он приехал. Дорога его вымотала, ворот лонгслива чуть помялся, вылизанное химчисткой коричневое пальто небрежно спало с плеча, очки почти закрывали его сдвинутые массивные брови. — Как ты? — Я в порядке, — Сокджин натирает шрамы на шее. Раньше там был витиеватый чёрно-розовый узор. Сейчас одни только раны. У Юнги был такой же. Намджун тяжело вздыхает, смотрит внимательно, но ничего не говорит. Лишь усталым жестом показывает, что пойдёт на балкон и скрывается за дверью. Сокджин наконец выдыхает. Он помнит, он так отчётливо помнит каждый момент с Мин Юнги, что это пугает. Помнит, как улыбка игралась с его устами, трогала уголки его губ не стесняясь, игриво ласкала по утрам. И было в этом что-то абсолютно прекрасное и неповторимое. Что-то, что Сокджин больше ни в одном человеке не сможет разглядеть. Помнит, как тёплый весенний ветер прятался в его иссиня-чёрных волосах, как тонкая сигарета тлела между пальцев и бесшумно трепетали его ресницы, чуть слипшиеся после умывания. Сокджин перебирает фотографии, складывая в принесённый с собой чемодан. Юнги смотрит на него с этих фотографий, улыбается, дразнит, любит, ласкает, всё ещё так трогает его сердце. Джин закусывает губу. Они нашли друг друга так поздно. На пороге больницы, куда Сокджин пришёл проходить практику. Юнги уже тогда был безнадёжен, но, боже, как же он хотел жить. У них не было времени присматриваться друг к другу, лишь несколько мгновений на поцелуи, на короткие ночи и весомые прикосновения, отпечатками ложащиеся на горячую кожу. — Обещай, что после того, как меня не станет, ты найдёшь кого-нибудь получше. Юнги умел любить. Умел, наверное, даже больше, чем следует. Он так мужественно терпел боль, так умело маскировался за нежностью, так много отдавал — и только поэтому смог подарить Сокджину прекрасные четыре года, когда врачи давно пророчили вдвое меньше. Сокджин благодарен, так сильно благодарен ему. Но всё равно, даже спустя столько времени, не может сдержать обещания. Он не сможет найти никого получше. Это всегда было невозможным. — Я хочу любить тебя вечно. Дольше, чем вечно. Чёрно-белые фотографии, цветные воспоминания, чёрно-розовые узоры на шее, превратившиеся в шрамы — и всё это в сокджиновых микротрещинах. Микротрещины опасней трещин — они не видны снаружи. Их не завернуть в гипс и не вставить пластину. Только ждать, когда кости рассыпятся изнутри. Сокджин так любит, правда, до сих пор так сильно. Отвечая на вопрос Намджуна — он не в порядке. С тех пор, как не стало Юнги, он никогда не был в порядке. Сокджин смотрит на давно остановившиеся настенные часы, неспешно подходит к шкафу, не сдерживается и достаёт его любимую толстовку, прижимает к себе, вдыхает полной грудью, надеясь урвать отголосок его парфюма, но тщетно — время уже исказило все запахи, перемешало их с сыростью и пылью. Юнги теперь только пыль, забившаяся в лёгкие, не выводимая никакими средствами. Юнги — пыль в микротрещинах, будешь промывать — превратится в грязь, станет лишь хуже. Лучше вообще не трогать, жить с этим и унести с собой, превратившись в такую же пыль. Сокджин обещал себе не забирать ничего, кроме фотографий, но против воли запихивает его толстовку во всё тот же чемодан и выходит на балкон. Намджун курит другие сигареты и другой дым заполняет сокджиновы лёгкие. Шрамы на шее начинают ныть. Наверное, будет дождь. — Нам пора, — Сокджин аккуратно касается намджунового плеча. — Ты правда больше не вернёшься? — Я не знаю. Может однажды… когда не будет так… больно. — Два года прошло, — констатирует Намджун, туша сигарету о перила балкона, оставляя уродливый след на дереве. — Я знаю, но время не лечит. Намджун ничего не отвечает, лишь разворачивается и уходит обратно в комнату. Сокджин следует за ним. — Может, батарейки вставить? — Намджун смотрит на настенные часы с замершими стрелками. — Не нужно. Не думаю, что это поможет. — Ты ни о чём не жалеешь? — вдруг спрашивает младший и поворачивается к нему всем корпусом. — Много о чём. О том, что не смог подарить ему больше любви, что отдавал катастрофично мало — всего лишь себя. Любил недостаточно, нужно было сильнее, на грани своих возможностей, до остановившегося дыхания, чтобы вместе с ним, в одну могилу, в один день. Но любовь так не работает, а время не повернуть вспять. Любовь Юнги останется вместе с пылью во всё тех же сокджиновых микротрещинах и однажды разорвёт его полностью. А пока ему остаётся просто жить и надеяться, что когда-нибудь этот день всё же настанет и он сможет выдохнуть всю пыль. Эта пыль всего лишь другое название любви. Ключ скрипит, проворачиваясь в дверном замке. Сокджиновыми руками в последний раз. Они выходят на улицу. Осенний воздух играет с их волосами, сыплет туда пылинки, орошает теплом. Оранжевые листья скребутся на деревьях, Намджун шлёпает по лужам. — Но всё же, я счастлив, — спустя время говорит Сокджин. — У меня был кто-то, кто мог заполнить мою несчастную жизнь любовью. Намджун безысходно улыбается.