draw breath

Сколько шансов за жизнь ни взвесь, Сколько слов ни возьми в запас, Идеально слово — «здесь». Идеальный момент — «сейчас».

«Перед вами одна из самых знаменитых гравюр Кацусики Хокусая — «Большая волна в Канагаве», датированная тысяча девятьсот двадцать девятым годом. Данная цветная ксилография входит в серию «тридцать шесть видов Фудзи»… Намджун видит его боковым зрением, когда в очередной раз делает обход по своей галерее. Сначала просто пробегается взглядом так же, как по выученным наизусть картинам: легко, быстро, ненавязчиво. Но этого хватает. Хватает для того, чтобы замедлить шаг, остановиться, присмотреться получше и замереть, почувствовав что-то тяжёлое, ложащееся на грудь. Хватает, чтобы моргнуть, попытавшись отогнать от себя что-то странное и навязчивое; чтобы медленнее дышать, а потом вовсе прекратить это делать, потому что воздуха теперь не нужно совсем, неожиданно хочется дышать совсем другим. Тем, что рвётся из груди так спонтанно сильно, громко, звоном в ушах. На незнакомце тёмные джинсы и небесно-голубая блуза из плотного атласа. Он сам похож на волну, но не сливается с гравюрой. На ней водяные вихри вздымаются вверх, блестят пеной, накрывают узкие корабли и пугают безликих людей. Он же похож на мягкие светлые волны после шторма, на бирюзу излюбленных солёной водой гладких камней. Намджуну хочется поднять этот камушек и запрятать себе в карман, хочется утопить его в себе, обернуть волнами, убаюкать. И Намджун пугается собственных порывов, потому что люди его не интересуют. Картины, скульптуры, ювелирные изделия, путешествия — да. Но не люди: живые, со своей историей, чувствами, эмоциями, жизнью. Намджун слышит, как громко стучит каблуками группа туристов, сопровождаемая рассказом гида о картинах, и как шаги их эхом откликаются от мраморных стен, и как они надвигаются на застывшего у картины незнакомца. Тот ничего не слышит, потому что тонкий провод наушников тянется от ушей, увитых серёжками, до основания плеера, в котором, Намджун уверен, включён аудиогид, сухим голосом рассказывающий информацию. Во второй руке юноши длинная трость, поэтому сопоставить два плюс два не составляет труда. И Намджун всем своим телом рвётся остановить группу людей, что, кажется, вовсе его не замечает. Они же собьют его с ног, как потом трудно будет подняться ему — с карими глазами, устланными дымом призрачных морей и океанов — с холодного мрамора. И Намджун делает шаг навстречу. Шаг, кажущийся таким тяжёлым и маленьким, чтобы успеть. И он не успевает. Незнакомца сбивают с ног потоком людей, которые извиняются, но не останавливаются, чтобы помочь, чтобы заметить, как сильно тот нуждается в помощи. Словно они об камушек споткнулись. За это Намджун не любит людей. То, что создают их золотые руки и феноменальные умы само по себе абсолютно прекрасно. Шедевры человеческих рук ничем не уступают рассветам и пейзажам природы. Но человеческая сущность — почему она так отвратительна? Намджун не может понять. Расстояние, что было доселе между ними, преодолевается Намджуном со скоростью света, нет — гораздо быстрее. Ему кажется, что сами звёзды не успели бы догнать. Он тянет свои длинные сильные руки и помогает незнакомцу подняться. — Вы в порядке? — выпаливает Намджун слишком громко, так, что юноша пугается. — Д.да, спасибо, — незнакомец застенчиво кусает пухлую нижнюю губу и пытается улыбнуться. Его нежные щёки тестируют все оттенки розового — и Намджун захлёбывается воздухом, чем-то ещё. Он видел всё — Мона Лизу, Пирамиды, Звёздную ночь, статую Зевса и много чего ещё. Но это всё не то. Не то, что он искал всё это время, не то, чего так яростно ждал. То, чего он хотел — прямо перед ним стоит, смотрит мимо, но всё равно достигает цели, пальчики свои милые сжимает и выглядит весьма неловко. — Эм… не могли бы вы найти мой плеер и… трость?! Намджун спохватывается и нехотя отпускает незнакомца, понимая, что касался такого чуда дольше положенного. Он оглядывается по сторонам, поднимает трость и плеер, и почти бережно вкладывает в руки незнакомца. И застывает. Потому что просто не может отпустить. Не хочет. И Намджун совсем не знает, что сейчас со всем этим делать. «Словно гигантский вал поднимается она над океаном прекрасных произведений, не имея равных по глубине замысла и эстетическому совершенству». Намджун слышит это из наушников и ему кажется, что это у него поднимается гигантский вал внутри и вот-вот разорвёт на части. — Намджун, — хрипит он, закашлявшись. — Что? — не понимает парень напротив. — Меня зовут Намджун. — Эм… Я Пак Чимин, — неловко представляется тот, явно не понимая, зачем с ним вообще знакомиться. — Пак Чимин, — смакует Намджун на кончике языка. Даже его имя такое мягкое, нежное, чуть шипящее. — Я работаю здесь и могу рассказать больше, чем эта штука, — он указывает на плеер, лишь спустя мгновение понимая, что его не видят. Однако, аргумент звучит крайне убедительно и Намджун почти не врёт. Это его галерея и он знает её лучше, чем самого себя: каждую картину, каждый рубец на стене, каждую фигурную плитку на полу. Он возводил её вместе с командой с нуля, на ровном травяном ковре за тридцать километров от Сеула. И кажется, всё для того, чтобы встретиться тут с ним — этим слепым ангелом с дымчатым кварцем вместо глаз. — Тогда проведёшь мне экскурсию? — неловко улыбается Чимин и переминается с ноги на ногу. И это выглядит так красиво, что у Намджуна самого подкашиваются ноги. В тридцать-то лет. Смех и только, но он отказывается об этом думать. Они долго стоят у Большой волны, потом медленным шагом переходят к Ёсиде на тракте Токайдо. Намджун впервые так много говорит, почти без остановки. Рассказывает всё, что знает, всё, что когда-либо изучал. Описывает силуэты, говорит про полутона, про ползающие светотени, про необычную манеру передавать эмоции и неестественно белые лица. Он углубляется в философию, в историю, в биографию. Делится своими мыслями и изредка в перерывах наслаждается тихими вопросами собеседника. Намджун бы боялся надоесть, но Чимин слушает внимательно. Внимает его словам, как ребёнок, слушающий любимую сказку на ночь, боясь что-то пропустить. — Из-за тебя мне кажется, что я и правда увидел всё это по-настоящему, — говорит Чимин и цепляется за рукав намджуновой рубашки, складывая трость и разрешая себя вести. Намджун готов развалиться на части. Собрать себя снова и опять рассыпаться на мелкие кусочки, и так пока однажды не сотрётся в пыль. — Потому что это так. — У меня никогда такого не было, так что спасибо. День неумолимо близится к концу, а галерея — к закрытию. Намджуну кажется, что он не рассказал и одной десятой того, что по-настоящему хотел. Ещё больше хотелось послушать самого Чимина, потому что он хоть и молчал большую часть времени — редкие фразы и слова наводят на мысль, что он знает много всего интересного и им безусловно есть, о чём поговорить. Но время так жестоко. Солнце уже заливает улицу алым светом, людей становится всё меньше, а Намджун так и не выполнил свою работу: не пошёл ни на одну из запланированных встреч, не подписал новые контракты и совсем забыл про собрание креативщиков. Но это всё не имеет значения. Всё, чего хочет Намджун — это не провожать Чимина до такси, а отвести его на своей машине… к себе домой. Можно даже найти убедительный предлог — у него дома целая картинная галерея, но с Чимином так нельзя. С ним нужно нежно и осторожно совсем, чтобы не ранить, не обмануть, не сломать. Поэтому Намджун просто подводит Чимина до такси. — Спасибо за сегодня, — робко говорит парень. — За то, что потратил на меня своё время и… за то, что не обращал внимания на это, — и указывает на свои невероятные глаза. Намджуну хочется громко возразить, потому что за такие прекрасные глаза нельзя просить прощения, только любоваться, смотреть — и всё равно, что застукают. Только утопать, оголять нервы, обгорать под их коричневой лавой, под тем светом неземным совсем, подаренным богами из соседней цивилизации, не иначе. Хочется попросить Чимина об ещё одной встрече, узнать номер телефона, адрес, но это тоже слишком. Намджуну, возможно, достаточно одной этой яркой вспышки и воспоминаний о прекрасном дне. Может, дальше всё будет только хуже. Лучше запомнить всё это таким: нежным, трогательным… первым. — Пожалуйста. И… не извиняйся. У тебя красивые глаза. Они такие… глубокие. Тебе бы понравились. Чимин благодарно улыбается, превращая свои глаза в полумесяцы. Кивает сам себе и кланяется. Он стоит так ещё минуты две, будто ожидая чего-то, но так и не дождавшись, ещё раз благодарит и садится в машину. Дверь за ним закрывается и такси отъезжает. У Намджуна вдруг ком невысказанных слов в горле и тремор во всём теле. И если это всё не любовь с грёбанного первого взгляда, то тогда точно смерть. Наверное, именно так начинаются сердечные приступы. Машина маячит на горизонте жёлтым пятном и Намджун ещё может успеть догнать, если быстро сядет в свою машину и вырулит на центральную дорогу. Но это оказывается не нужным, потому что жёлтое пятно приближается вновь. Задняя дверь открывается, когда всё то же такси подъезжает вплотную, и оттуда выходит Чимин. Его грудь под рубашкой тяжело вздымается, будто он всё это время бежал. Глаза бегают туда-сюда, и он с явным страхом произносит: — Намджун? Ты ещё здесь? Ему снова хочется рассыпаться. Потому что в произнесённом только что Чимином «Намджун» столько нежности и надежды, что ответить не получается даже спустя пять бесконечных секунд. — Да. Чимин громко выдыхает и его лицо снова становится умиротворённым. — Я тут подумал, может дашь мне свой номер? У меня дома много картин. Может, тебе будет интересно? — улыбается Чимин и Намджун не может не ответить на эту улыбку. Всё же, подойти сегодня к Чимину было лучшим его решением. — Мне очень интересно. Так интересно, что я хочу посмотреть на них прямо сейчас. Можно? — Намджун делает шаг, потом ещё один, и ещё. Пока не становится так близко, чтобы рассмотреть каждую чиминову родинку, трещинку и неровность. И всё равно остаться в восторге от его невероятной вдохновляющей красоты. — Да, сейчас — самое подходящее время. Чимин громко дышит и почти всем своим телом тянется к Намджуну, они соприкасаются телами лишь на мгновение, а потом начинают тихо хихикать, будто нашли в этом моменте что-то до жути смешное. Намджун всё же сажает Чимина в свою машину. Они едут по практически пустой дороге. Солнце целует горизонт и медленно засыпает. И что-то есть в этом моменте такое, ради чего создавалась вся эта огромная Вселенная. Намджун получает ещё одну встречу, номер телефона, адрес, чиминову руку на своей руке, его бесконечные звёздные глаза, тёплое дыхание на своих губах и что-то ещё, что приятно греет изнутри, тёплое и почти родное, что становится неотъемлемой частью его самого. Он получает всего Чимина целиком, но отдаёт взамен всё, что у него есть — и это приятно. Наверное, это и значит любить и быть любимым.