draw breath

Смерть — не самая большая потеря в жизни.

Самая большая потеря — это то, что умирает в нас, пока мы еще живы.

Сокджин выдыхает всю тяжесть этого мира и переводит взгляд на мёртвое тело Чонгука, железными цепями прикованное к викторианскому резному стулу. Осиновый кол, предусмотрительно пропитанный вербеной, торчит из его груди, пуская ленты крови вниз по белой рубашке. Изысканный кровавый узор напоминает цветение маков. Сокджин наблюдает эту картину уже третий раз за последние несколько часов, а ещё даже не наступило утро. И угораздило же его вляпаться в такую неприятную ситуацию. Сокджину, вообще-то, больше семисот лет. Он уже слишком стар, чтобы нянчиться с детьми. Но спорить со старейшинами — самое бесполезное дело на земле. Их глава, Ким Намджун, приведёт такие доводы, что любому — будь то вампир или ведьма, или даже человек — просто будет нечего ответить. Вот и сейчас Сокджин всё ещё не нашёл слов. Когда две недели назад ему позвонил Намджун и рассказал о мальчике, на которого напал упырь — Сокджин уже знал, что ему не дадут спокойно жить. Намджун был чистокровным вампиром, и Сокджин даже не знал его точного возраста, но тот точно уходил корнями куда-то в вечность. И в конце-концов, Намджун был его сиром — Сокджин бы никогда не смог отказать, даже если очень хотел. Поэтому сейчас они здесь — в загородном доме Сокджина на окраине Пусана. И прошла уже неделя с тех пор, как он учит Чонгука контролировать жажду крови и стачивать собственные клыки, из-за которых губы новоиспечённого вампира выглядят кровавым месивом плоти. Сокджин не первый раз тренирует новичков, он уже знает, что процесс этот довольно жестокий и болезненный. Он сам через это проходил. И даже спустя сотни лет ему неприятно это вспоминать. Однако, убивать Чонгука по шесть раз в день, слишком даже для него. Чонгук, вообще-то, милый мальчик, когда не пытается его убить. Сокджину даже жаль, что какой-то маньяк-упырь напал на него средь бела дня и почти выпил полностью. Если бы Намджун не был где-то поблизости и так скоро не пришёл на запах крови — Чонгука уже не было бы в живых. Хотя, говорить о жизни, в данном случае, слишком самонадеянно. По сути, их человеческая часть уже мертва. Они не люди, они нелюди. Не нуждаются в еде, воде, даже сне. Им нужна только кровь: эта невыносимая жажда всегда бурлит в них, как бы сильно они ни старались возвыситься над ней. Лишь утоление этой жажды есть смысл их существования. Так что, кто знает, может быть, Чонгуку было лучше умереть, чем превратиться в это. Сокджин бы точно выбрал смерть в своём тысяча триста двадцатом. Но Намджун не спрашивал сокджинового мнения, когда обращал его, поражённого чумой. Намджун вообще никогда не спрашивает. Он желает помочь всем и каждому, будто ему не чуждо всё человеческое. Эдакий вампир-пацифист. Он всегда слишком близко к людям — дружит с ними, работает с ними, спит с ними, любит их. Потом хоронит их, страдает по ним. А потом проходит всё это заново. Снова и снова, как в колесе сансары. Сокджину никогда этого не понять. Его омертвевшее сердце не способно вместить в себя столько тоски и печали. После обращения Сокджин отстранился от людей и стал вести аскетичный образ жизни. Ему уже весь этот мир был понятен и скучен. Он прожил своё. Может, вместо того, чтобы всаживать кол Чонгуку в сердце несколько раз в день, ему стоит проткнуть собственную грудную клетку и поспать несколько столетий? Станет ли ему лучше? Избавится ли он от этой невыносимой тяжести внутри? Потому что сейчас он чувствует лишь дикую скуку и усталость. Сокджин снова тяжело вздыхает, откидывает белые пряди волнистых волос со лба и вытаскивает кол из чонгуковой груди. Проходит несколько долгих минут, прежде чем Чонгук болезненно выдыхает и дёргается, проверяя цепи на прочность. Их красные глаза встречаются друг с другом, и у Сокджина почему-то начинают чесаться дёсны в желании обнажить клыки. — Сопляк, — раздражённо говорит Сокджин, скрещивая руки на груди и смотря на вампира сверху вниз. — Если ты ещё раз оскалишь на меня зубы и попытаешься укусить — я снова всажу этот кол тебе в сердце. — Господин Ким, вы такой красивый, когда убиваете меня, — благоговейно хрипит Чонгук и сладко облизывает собственную кровь с израненных губ. И боже, Сокджин не первый раз тренирует новичков, к нему не первый раз подкатывают. В конце концов, он чертовски красивый. Но он правда не имеет ни малейшего понятия, как Чонгук смог влюбиться в него, когда всё, что делает Сокджин — это всаживает ему кол в грудь по шесть раз в день. — Если ты так со мной заигрываешь, то это не работает, — отрезает вампир. Чонгук странный парень. Какой-то до нелепости глупый и наглый. Вместо того, чтобы бояться Сокджина или бояться самого себя; вместо того, чтобы вырываться и отрицать действительность, заходясь в бессвязных воплях и истерике, Чонгук с огромным энтузиазмом и даже воодушевлением принял свою новую сущность, будто всю жизнь к этому готовился. По словам обращённого вампира, его жизнь была скучной и заурядной, а Чонгук всю жизнь стремился быть не таким как все. Он хотел чего-то захватывающего, интересного и необычного. Он хотел чего-то большего. Сокджин не говорит ему, что быть вампиром — это не что-то большее. Он думает, что Чонгук, в действительности, совсем не понимает, что такое — быть вампиром. Это вечное одиночество, это боязнь привязанности к миру и к людям, это пресыщение всеми удовольствиями и боль утраты. Это вечная жажда и стремление к тому, что ты никогда не сможешь заполучить. Это боль, это постоянные потери, это бесконечная скука и тоска по утраченному дому. Быть вампиром, как и сказал Чонгук, это быть не таким как все. Но правда в том, что Сокджин всегда хотел быть как все. Для Чонгука это всё лишь романтичные сказки, красивые выдуманные истории про красавчиков-вампиров, которые сводят всех с ума своей красотой, и не знают, что такое смерть. Однако, наверное, это нормально. В конце концов, Сокджину семьсот двадцать девять, а Чонгуку едва исполнилось двадцать пять. Он всего лишь сопляк, ничего не смыслящий ни в жизни, ни в смерти.

***

Сокджин наполняет позолоченный бокал из королевской коллекции девятнадцатого века тёплой кровью и ставит перед Чонгуком. — Сопляк, сейчас я сниму цепи. Твоя задача — сидеть смирно в течение пяти часов и не сводить глаз с крови, пока она не остынет. Если попробуешь сдвинуться в её сторону хоть на сантиметр — я снова убью тебя. Всё ясно? — Я что-то получу за то, что буду послушным мальчиком? — сладко заискивает Чонгук, пока старший вампир освобождает его из цепей. Он аккуратно растирает руки. Красные следы исчезают с бледной кожи за считанные секунды благодаря мгновенной регенерации. У Чонгука в глазах черти пляшут на винном поле: беснуются, флиртуют, заманивают в свою сладостную пучину рывками, тягой, магнитом. Сокджину в такие моменты хочется дать Чонгуку щелбан, чтобы не увлекался. Ему Сокджина не заманить своим вампирским обаянием. Но несмотря на это, он почему-то решает поучаствовать в их маленьком спектакле на двоих. Сокджин зарывается в чёрные волнистые волосы новобранца, с вампирской силой сжимает их и оттягивает вниз, заставляя посмотреть на себя. — Смотря, что ты хочешь. — Хочу, чтобы вы перестали называть меня сопляком. Знаете, мир не рухнет, если вы произнесёте моё имя вслух. Сокджин отпускает чонгуковы волосы и одобрительно улыбается. Этот мальчик действительно очень интересный. Сокджин уже достаточно пожил, но таких строптивых и наглых, таких до глупого бесстрашных, он встречает впервые.

***

Чонгук быстро учится: сначала сдерживать свою жажду крови, потом — не ранить самого себя своими же клыками и ногтями. Сокджину всё реже нужно держать кол при себе, опасаясь того, что жажда поглотит новоиспечённого вампира и заставит наброситься на подобного себе. Чонгук удивительно хорошо владеет собой, будто у него прирождённый талант. — Я знал, что Чонгук очень способный, — говорит Намджун в один из дней, когда появляется у Сокджина в особняке, словно у себя дома. — Другим нужно около полугода, чтобы ужиться со своей новой сущностью. У Чонгука это заняло три месяца. — Ты знаешь, что процесс ещё не завершён, — устало выдыхает Сокджин. — Ему ещё есть, чему поучиться. К тому времени Чонгук уже прекрасно обосновал себя в пространстве Сокджина: занял собой все свободные углы, заполонил их своими вещами и энергетикой. Его наглость не знала предела. Он называл Сокджина хёном, когда даже не имел на это разрешения. Он лазил по сокджиновым вещам, примерял его мантии, бесконечно расспрашивал о его прошлом. Он флиртовал с ним и соблазнял его. И это было просто выше сокджиновых сил. Он чувствовал, что ещё немного, и сойдёт с ума от раздражения и усталости. — Да, ты прав. Думаю, мне стоит забрать его с собой для продолжения обучения. Ты уже проделал отличную работу, как и всегда, — улыбается Намджун и оголяет свои преступные ямочки на щеках. Сокджину бы утопиться в этих ямочках. Жаль, что он бессмертен. — Пожалуйста, забери его, потому что я действительно близок к тому, чтобы совершить преступление. Сокджину, на самом деле, не терпится снова остаться одному. Чонгук что-то неприятное ворошит в нём. Это чувство скребётся по углам его тела и отдаёт фантомной тошнотой и болью в желудке. Сокджин не привык что-то чувствовать, поэтому уже забыл, как это неприятно.

***

— Ты правда позволишь мне уйти? — усмехается Чонгук, собирая свои вещи в рюкзак. Его голос звучит безысходно и драматично. Сокджин закатывает глаза. Они что, снимаются в дораме? — Ты должен продолжить обучение. Со мной тебе делать нечего, — вздыхает Сокджин, скрещивая руки на груди. Он действительно должен объяснять ему что-то настолько простое? Чонгуку что, пять? — И тебе совсем не интересно? — спрашивает вампир, смотря ему в глаза и подходя ближе, ближе, ближе. И вот опять чонгуковы глаза наливаются кроваво-красным, блестят в ночи комнаты природными рубинами, жидкой чёрной смолой и лавой пробудившихся тысячелетних вулканов. И снова в них страсть, в них огонь, опасность и интерес. И снова они манят к себе и пробуждают что-то дикое и страшное внутри. — Интересно что? — спрашивает Сокджин. Он снова чувствует, как чешутся дёсны и вылезают клыки против собственной воли. — Могло ли у нас получиться что-то. — У нас ничего не могло получиться, сопляк, — Сокджин тыкает пальцем в его лоб и отодвигает от себя с тяжёлым вздохом. Это какая-то дичь, не иначе. У Сокджина бы ни с кем не получилось, потому что он сам с собой еле уживается. А Чонгук просто наглый, дерзкий и тот ещё смельчак. Он Сокджина совсем не знает: кроме красивого лица и не смотрит даже. У них ничего бы не получилось, будь они даже людьми. — Я не знал, что ты такой трус. Не дал мне даже шанса, — удручённо усмехается Чонгук. — Ты говорил, что больше не будешь называть меня сопляком. Выполни хотя бы это обещание. — Чонгук закрывает за собой дверь и оставляет Сокджина в тишине. Наконец-то он может свободно выдохнуть и смахнуть неприятную тяжесть со своей груди. Сокджин не хотел ничего больше, чем снова остаться одному.

***

В этот раз что-то явно идёт не так. Проходит день, два, за ними тянется неделя. Сокджин не может найти себе места в собственном доме. Слишком тихо, слишком одиноко. Раньше тишина приносила лишь утешение, сейчас она давит на голову и вызывает беспокойство внутри. Тяжесть в груди не уходит, а будто лишь увеличивается в объёмах. Сокджин занимается генеральной уборкой, но почему-то даже не может притронуться к вещам Чонгука, которые тот оставил: белые футболки, разноцветные спортивные толстовки, кружка с железным человеком, игровая приставка. Ну точно ребёнок. Сокджин с удивлением трогает собственные губы, обнаруживая на них лёгкую улыбку при одном только воспоминании о Чонгуке. Это осознание сшибает его с ног и сводит мышцы лица в неприятном спазме. Он не помнит, чтобы когда-либо улыбался с момента обращения. Это какой-то сюр. Но проходит ещё две недели, и сердце Сокджина изнывает от тоски по чему-то, чего он даже раньше не знал. Ему всё это было чуждо: чувства и эмоции людей, вампиров или ведьм. Он был далёк от всего, что могло ранить его, что могло причинить ему боль. Как известно, вампирская память была феноменальной. Они никогда не забывали ни свою любовь, ни свою боль. У Сокджина чешутся руки позвонить Намджуну и cпросить, как там Чонгук. Ему кажется, он должен это знать, будто от этого зависит его жизнь. Как нелепо, с учётом того, что он не может умереть. Он сдерживается и не набирает заветные цифры, потому что потом не избавится от поддразниваний своего сира. Ему это ни к чему. Сокджину нужно быть выше этого. Но ему не спокойно. Винные глаза Чонгука то и дело мерещатся в тёмных углах, словно видения наяву. И вампиру ещё никогда не было так жарко и щекотно внутри, будто кто-то ногтями скребётся под кожей, мышцами и костями. Ужасное чувство: томное, горячее и пеплом оседающее на кончике языка и губах. Сокджин думает: «К чёрту», проглатывает свою гордость куда-то поглубже, готовясь выбраться из своего убежища во внешний мир, чтобы добраться до базы Намджуна и вернуть Чонгука к себе — туда, где ему и место. Один раз. Всего один чёртов раз за семьсот лет он позволит своему омертвевшему сердцу взять верх над своим разумом. И если всё закончится печально — что ж, он заслужил это. Сокджин уже на полпути к первому этажу своего особняка, когда Чонгук открывает дверь с ноги и заваливается внутрь, будто к себе домой. Он бросает рюкзак куда-то на пол и плюхается на диван с довольным облегчённым выдохом. Прошло всего четыре недели, но Сокджину кажется, будто он ждал Чонгука несколько веков. Только сейчас что-то тяжёлое, наконец, покидает его грудь, будто его никогда там не было. — Что ты здесь делаешь? — спрашивает Сокджин, удивляясь собственному твёрдому голосу. Потому что даже его ноги не тверды: они грозятся подогнуться при следующем шаге. Чонгук поворачивает голову и смотрит на него своими большими винными глазами, в которые Сокджин сразу падает, падает, падает… пока не опустится до самого дна и не опьянеет в винном угаре до потери сознания. — Я решил, что во мне хватит смелости для нас обоих. Так что ты не выгонишь меня отсюда, как бы ни старался. Я буду спать на коврике под дверью твоего дома, если понадобится, но большего расстояния между нами не потерплю. Я буду здесь. Буду надоедать тебе, флиртовать с тобой, соблазнять тебя. Буду слушать тебя, даже если ты выберешь молчать. Я буду узнавать тебя лучше и позволю тебе узнать лучше себя. И буду делать всё это до тех пор, пока ты не признаешь меня как равного и не сможешь без меня жить свою вечность. Чонгук смотрит на него и дерзко улыбается, чёртов сопляк. Будто Сокджин не видит, как нервно подрагивают его ресницы, будто не слышит его сбитого дыхания своим вампирским слухом, будто он не отражает то же самое. Будто Сокджин уже не лежит у его ног безобразной кляксой. — Я знаю, что я сопляк, но когда… Больше никаких слов. Не сейчас. Сокджин прерывает Чонгука на полуслове, с вампирской скоростью приближаясь к дивану и вдавливая его туда до хруста позвонков. И сразу целуя с чувством и страстью, не жалея ни себя, ни его. Не жалея ни своих чувств, ни своего дыхания. О боги, этот поцелуй с языком, губами и клыками, как сладостный яд, что Сокджин пьёт добровольно. Он растекается теплом по холодному телу, как когда он был жив и мог чувствовать все прелести этого мира. — Ты не сопляк, — выдыхает Сокджин, облизывая сладкую вампирскую кровь Чонгука. Его губы стёрты до крови, будто тот снова не может контролировать собственные клыки. Глаза его горят ярким пламенем любовной лихорадки. Сокджин крепче перехватывает его волосы, тянет к себе и ухмыляется. — Ты настоящая угроза, опасная и смертельная... — Но? — перехватывает Чонгук, самодовольно ухмыляясь. Он смотрит на Сокджина так, словно только что получил весь этот чёртов мир, и это делает с сердцем Сокджина удивительные и страшные вещи. — Но я не боюсь ничего смертельного и опасного. Чонгук заливается звонким ярким смехом. Слишком красивым, слишком человеческим. Сокджину хочется проглотить этот смех и согреться им так, как солнечные лучи когда-то способны были греть его человеческое тело. Чонгук смеётся, когда Сокджин разрывает его одежду; он любовно хихикает, когда Сокджин оставляет красные кровавые отметины на его поджаром теле; он перемежает сладкие стоны со смехом, когда Сокджин безжалостно трахает его прямо на диване. Это доводит до безумия, до черты сладкой истомы и яростного желания. Это сводит с ума. Чонгук держит его так крепко, что Сокджин не смог бы выбраться из его объятий даже в смертельной схватке. Чонгук жалит его поцелуями повсюду, куда может добраться. Он пожирает его в пламени страсти и столь сильных чувств, что Сокджин не уверен, что сможет справиться с ними. Эта страсть граничит с болью. Болью сладкой, тонкой, пронизывающей всё тело, опутывающей паутиной сердце. Сокджин даже не знал, что так сильно в этом нуждался. Лишь когда утро медленно убивает тёмную лунную ночь, они насыщаются этой болью, этой страстью, этой, наверное, даже любовью. Их горячие тела остывают, дыхание становится привычно бесшумным, а следы ночного блаженства быстро исчезают на теле, всё так же скоро регенерируя. Сокджину уже не терпится оставить на теле младшего вампира новые следы. — Всё же, вампирский секс намного круче человеческого, — хихикает Чонгук. Сокджин уже в который раз ловит себя на совершенно глупой улыбке. Он тянется и даёт Чонгуку щелбан, заставляя того смешно сморщить лицо. — Сопляк, ты голоден? — Эй, ты сам говорил, что я не сопляк! Я угроза, — возмущается вампир. — Опасная и смертоносная, — Чонгук игриво рычит в подтверждении своих слов. — Хорошо, угроза, — усмехается Сокджин, дёргая его за подбородок. — Так ты голоден? — Чертовски. Не отказался бы от тёплой первой положительной. В чонгуковых глазах всё те же черти варятся в котле вина из безумия, страсти и нечеловеческой любви. И, что ж, Сокджин, оказывается, падок на безумцев и смельчаков. Он снова целует Чонгука и смело погружается на самое дно его винных глаз. И больше никакой скуки, потому что сокджинова вечность обещает быть очень захватывающей.