draw breath

Намджун смотрит на Сокджина впервые за много лет. Посреди балагана веселья, фальшивых улыбок и излишнего пафоса тот выглядит неуместно, экзотично, чужеродно. На пухлых губах нет ни намёка на улыбку. Сокджин даже не старается притвориться, чтобы скрыть скучающее выражение лица. Его фотографируют папарацци, яркие вспышки света то и дело пытают его гладкое лицо, но Сокджину, кажется, нет до них никакого дела. Намджун невольно усмехается. Сокджин всегда был таким. Ему было плевать на чужое мнение, на косые взгляды, на грубые слова. Поэтому они и расстались много лет назад. Потому что Намджун отличался: его отправляло в апатию каждое грубо брошенное слово, каждый презрительный взгляд, каждое даже самое незначительное мнение. В то время он был так чертовски сильно зависим от всего чужого. И в какой-то момент его собственное мнение замолчало, подхватило другие, более безопасные мысли. Сейчас, по прошествии времени, когда ему почти стукнуло тридцать, Намджун в полной мере понимает, как сильно облажался. — Подойдёшь к нему или так и будешь наблюдать издалека? — спрашивает Юнги. — Зачем? Чтобы открыть старые раны? Будет лучше не сокращать то расстояние, что сейчас есть между ними. Они и не смогут. Прошло слишком много времени. Намджун наблюдает за головокружительной карьерой Сокджина и знает, что старший так же безмолвно следит и за ним. Они оба добились успеха в своих сферах. Намджун — успешный артист и композитор, Сокджин — один из самых востребованных актёров Кореи. Они начинали вместе под крылом маленького агентства, которому пророчили банкротство и крах. Время, однако, нагнуло скептиков в коленно-локтевую. — Вы встречались пять лет, а знали друг друга и того больше. Не чужие же люди. Он сегодня получил Пэксан. Поздравь его, — продолжает Юнги. Намджун знает, что Юнги прав. Прошло много лет и глупо держать старые обиды, но он и за прошедшие шесть лет не нашёл в себе силы посмотреть Сокджину в глаза. Они начали встречаться по инициативе Намджуна, расстались тоже. Вина лежит только на нём, потому что Сокджину было не стыдно за эту любовь. Он смело отбивал и презрительные взгляды, и оскорбительные слова. А Намджун каждый раз воды в рот набирал, взгляд тупил в пол, слово в горло не лезло, только тошнота. Намджун знал, что их осудят, что им путь на сцену закрыт, что вместе карьеру они не построят — так не работает мир. Сокджин говорил, что они поменяют правила, что любовь важнее, но Намджун знал, что стоит «этому» покинуть пределы компании, как их сожрут с потрохами. Общество не прощает неправильную любовь. Он любил Сокджина, правда любил. Возможно, он единственный, кого Намджун вообще когда-либо близко подпускал к себе. Ни к кому после он не чувствовал ничего даже приближённого к тому, что испытывал рядом с Сокджином. И именно поэтому, когда глава компании вызвал его в свой кабинет и задал тот самый вопрос, Намджун знал, что откажется от Сокджина. Ради его мечты, ради своей мечты. Потому что вместе они просто зароют свои таланты, а Намджун хотел доказать всему миру, что он чего-то стоит. Когда он произнёс фатальное: «Давай расстанемся», Сокджин без удивления смотрел на него. Вместо этого взгляд был полон разочарования. Намджуну хотелось упасть на колени и заплакать. Сердце болело, но он знал, что поступает правильно. — Это твоя жизнь и твой выбор, Намджун. И я надеюсь, то будущее, которое ты выбрал, того стоит. Только не приходи ко мне, когда поймёшь, какую ошибку совершил. Я не открою. Намджун даже по прошествии шести лет не думает, что совершил ошибку, но ему правда жаль. Он знает, что расставаться с Сокджином — это то, что он едва смог пережить. И даже сейчас, когда лицо Джина смотрит на него со всех билбордов страны, Намджун задыхается от своих давних чувств. Сокджин стал его вдохновением, героем песен, воронкой боли, откуда рождались самые популярные строчки. Намджун никому никогда не признается, как много фантазировал о том, слушал ли Сокджин его песни и узнавал ли в них себя? Когда-то он даже представить не мог, что построит карьеру на своих чувствах к нему. Сам Намджун дорамы и фильмы Сокджина не смотрел. Пробовал один раз, но запнулся на первом же поцелуе, разнёс тогда полквартиры и больше так и не смог наблюдать, как фальшивые признания в любви срываются с пухлых губ Сокджина для кого-то другого. Это даже было не по-настоящему, и Намджун знал, что это глупо и нелепо. Но сердце болело не фальшиво… — Ты слишком много думаешь, — ворчит Юнги, толкая его локтём. — Просто подойди. — Всё ещё плохая идея. — Так же плохо, как и бездействие. Ты ведь хочешь совсем не этого. Юнги был с ними в одном агентстве с самого начала. Он был общим другом и видел, как зарождались их чувства. Когда-то Намджуну казалось, что он единственный, кто их не осуждает. — Ты мёртвого переубедишь, — закатывает глаза Намджун. Он отставляет бокал с шампанским на столик и движется через гостей, не видя никого вокруг. Он просто подойдёт и поздравит Сокджина. В конце концов, они не чужие люди. Но паника всё равно подступает к горлу, сердце замедляет ритм, кончики пальцев немеют. Чем короче становится расстояние между ними, тем идеальнее выглядит лицо Сокджина в приглушённом свете направленного прожектора. Старший всё ещё смотрит в сторону, о чём-то задумавшись, и вовсе не замечает его. Намджуна это почему-то успокаивает, создавая иллюзию невидимости. — А я всё думал, когда ты подойдёшь? — говорит Сокджин, едва Намджун достигает его столика. Голос, который он не слышал много лет, заставляет замереть. Всё такой же мелодичный, приятный, мурашками расходящийся под кожей. — Не знал, что ты меня заметил, — выдыхает Намджун, присаживаясь рядом. Сокджин всё так же на него не смотрит, разглядывая толпу скучающим взглядом. — Брось, мне даже не нужно на тебя смотреть, чтобы знать, что ты здесь. Намджун вспоминает, что это всегда было их фишкой — они чувствовали друг друга, могли узнать по нажиму шагов, по частоте дыхания, про ритму биения сердца. Намджун утратил это шестое чувство, а у Сокджина, кажется, врождённое. — Хотел поздравить с Пэксаном. Кажется, нет выше награды для актёра. Это огромное достижение, — в горле першит, и Намджун спешит перехватить с подноса проходящего мимо официанта новый бокал шампанского. — Это всё? — спрашивает Сокджин и впервые за вечер… нет, впервые за шесть лет смотрит в упор. Намджун теряется в этом взгляде, таком родном и навечно потерянном, таком холодном, разрывающем, раздирающем. То, что раньше было нежностью — сейчас лишь оголённый металл. Лицо Сокджина всё так же идеально, всё такое же, каким Намджун его запомнил и вместе с тем… совсем другое. — Если да, то спасибо и проваливай. — Неужели мы не можем просто поговорить как… — Старые добрые друзья? Нет, — жёстко отрезает Сокджин. Намджун краем глаза замечает, как к ним приближается один из папарацци. Чёрт, даже пары минут не дадут им спокойно поговорить. Намджун привычно натягивает улыбку, ни на секунду не задумавшись, на что получает смешок Сокджина, что даже не пытается сделать вид, что не раздражается от вида репортёра. — Всё так же лебезишь перед камерами. — А ты всё так же беспечно относишься к репутации, — вырывается самой собой. — По крайней мере я не лицемер. Не принимай за оскорбление. — Уже принял. Ты как всегда не выбираешь слова, — Намджун давит улыбку, отпивая безвкусное шампанское. За ними неотрывно следят папарацци. Не хотелось бы завтра мелькать в заголовках статей, где их будут обвинять во вражде или романе. Это всегда одно из двух. — Слушай, Намджун, не знаю, зачем ты подошёл ко мне спустя шесть лет, за которые от тебя не было ни слуху ни духу, но этого достаточно, — усталость сквозит в голосе Сокджина. Намджун и сам не знает, зачем. Разворошить прошлое? Поностольгировать? Или, возможно, просто побыть с ним рядом, просто ощутить тепло его тела, аромат любимого парфюма, почувствовать что-то внутри, что навсегда замёрзло. Потому что смотреть издалека в какой-то момент стало слишком больно. Сокджин смотрел на него с рекламных роликов, с гигантских баннеров, с экрана телефона и телевизора. Его взгляд был насмешливым, уверенным, даже издевательским. И Намджун просто эгоистично хотел вернуть того Сокджина из своих воспоминаний вместо этой холодной статуи. — Я скучал, — вырывается будто против воли. Намджун даже не успевает вздохнуть и обдумать, что говорит. И он всё ещё недостаточно пьян для такого откровения. — А я нет, — звучит приговор. — Поэтому до сих пор не выключаешь свет, когда ложишься спать? Лицо Сокджина на мгновение искажается удивлением, брови ползут вверх, пухлые губы раскрываются буквой «О». Намджун чувствует что-то сродни эйфории. Пробить трещину в маске Сокджина было его самым сокровенным желанием на протяжении последних лет. То, что за это зрелище нужно будет заплатить собственным выданным секретом, который Намджун не решился бы поведать даже на смертном одре, доходит до него много позже, когда лицо Сокджина снова становится нейтральным. — Ты следишь за мной, — не вопрос — утверждение. — Ты ведь тоже знаешь, где я живу, — выдыхает Намджун, чувствуя укол раскаяния. Зря он вообще к Сокджину подошёл. Рядом с ним у него никогда не получалось держать язык за зубами. — Но я не стою у окон твоего дома как какой-то сталкер, и не слежу за тем, когда ты ложишься спать. Когда-то это было их маленьким ритуалом. Сокджин, даже ложась спать, не выключал свет, чтобы Намджун, возвращаясь из студии или практики, не шёл наощупь и не зарабатывал синяки, напоровшись на мебель. Намджун позволяет себе глупую веру в то, что Сокджин, возможно, всё ещё ждёт, когда он вернётся. Но тот выпивает залпом шампанское, даже не скривившись, и смотрит на Намджуна с толикой печали. — Послушай, Намджун, не знаю, что ты себе там нафантазировал, но думаю, мне придётся усилить охрану. Я не выключаю свет, потому что не привык засыпать в темноте. Но я не жду тебя. Я уже давно… — Сокджин прикрывает глаза и делает глубокий вдох, — отпустил тебя. Поэтому отпусти меня тоже. Не пиши песни обо мне и не стой под окнами моего дома. Тем более, если ты печёшься о своей репутации. Не подвергай себя опасности быть обнаруженным каким-то сумасшедшим журналистом. Намджуна будто окатывает ледяной водой, которая, однако, ошпаривает не хуже кипятка. Иррационально хочется умолять, кричать, закатить скандал. Хочется схватить Сокджина за ворот модной рубашки и хорошенько встряхнуть. Хочется спросить, как Намджун может не писать песни о нём, когда Сокджин единственный, кого он когда-либо любил? Когда вся его музыка заключается в этих надрывных чувствах? Когда шесть лет, каждый день, он горит в этом нелепом непотухаемом пламени. Разве не жестоко говорить это с таким бесстрастным лицом? Будто… будто для Сокджина это всё позади, когда Намджун всё ещё живёт им, дышит им, пусть на расстоянии, пусть сам себя убеждая, что это не так. Разве Сокджин не понимает, почему они расстались? Разве Намджун не сделал, как должен был? Как было лучше для них обоих? Они бы не добились даже толики того, что имеют сейчас, если бы остались вместе. Общество, друзья, индустрия, даже собственная семья… их перемололи бы в мясорубке вместе с костями. У них ничего не было, кроме общей мечты. Они были бедными подростками, им даже не было куда возвращаться. Неужели Сокджин этого не понимает? — Ты слушал мои песни? — Намджун тратит все силы, чтобы сохранить подобие спокойствия на своём лице. Вокруг всё ещё слишком много людей с камерами, с нацепленными фальшивыми улыбками, от которых скоро треснут уголки губ. Нужно держать лицо, нужно выровнять спину, нужно тоже исказить губы в пугающей гримасе веселья. Но чёрт, рядом с Сокджином совсем не получается. — Парочку. Мне хватило. Намджун видит, что Сокджин не намерен продолжать разговор, собираясь уходить, покинуть его, оставить одного. Хочется удержать, хочется спровоцировать, чтобы Сокджин остался с ним на подольше, чтобы снова снял маску и показал себя настоящего. — Прости, — в итоге это слово и хрипота в сухом горле — всё, что у него осталось. — Я думаю, ты понимаешь, почему я так поступил. — Честно? Не имею ни малейшего понятия. — Ты же не серьёзно сейчас? — едкий смешок вырывается из глубин грудной клетки. Сокджин не может не осознавать весь масштаб его выбора. — Нет, я шучу, — но Сокджин совсем не улыбается. Намджуну тоже не смешно. — Я долго и много думал о том, почему ты решил оставить меня. Карьера? Страх перед родителями? Осуждение общества? Мечта? Всё вместе? Я не злюсь, правда. Хоть и не понимаю твоего решения, потому что ради тебя я был готов отказаться от всего. Но со временем я понял, что объёмы наших чувств несоизмеримы. Там, где я видел распустившиеся цветы, ты видел их будущее увядание. Поэтому мне больше не важна причина, по которой ты бросил меня. — Сокджин… — Мне только жаль, что тебе так больно от своего же выбора. Песни, которые ты пишешь… до этого я не знал, что больше всего ранить нас можем мы сами. Я никогда не пойму твоего самоистязающего пути, никогда не пойму, что помешало тебе быть со мной, любить меня вопреки. Но это нормально, потому что наша любовь очень разная. Твоя умещается в песнях, моей же мира мало. Сокджин улыбается. Так улыбается, что хочется плакать, хочется разорвать себя на куски, хочется просто вынуть это никчёмное сердце из своей груди и сжать так сильно, чтобы оно перестало биться. Намджун всегда, каждую минуту своей жизни думал, что любит больше, любит сильнее, поэтому способен отпустить, отказаться. Он думал, ради любви можно покориться миру. Сокджин думал, что ради любви можно его разрушить. И кто был прав, вычислить уже не удастся. Намджуну кажется, они проиграли оба. По его вине. — Я пойду. И так уже достаточно отметился здесь, — говорит Сокджин, оглядываясь по сторонам. — Береги себя. Он встаёт из-за стола, но Намджун встаёт следом и хватает его за руку. Необдуманно, слишком легкомысленного для того, чьи действия отслеживают посекундно. — Послушай мой последний альбом. Это всё, о чём я прошу, — мольбу в голосе не спрятать, но плевать. Гордость рядом с Сокджином — самое бесполезное чувство. — Отпусти. Ты же не хочешь, чтобы нас сфотографировали, а потом поползли слухи, очерняющие твой идеальный образ? — ухмыляется Сокджин. Намджун знает, что тому терять нечего. Что Сокджин никогда не скрывал свою ориентацию, но и никогда не выставлял напоказ. Вокруг него крутилось множество самых разных слухов, которые его агентство никогда не подтверждало и не опровергало. «Мы защищаем личную жизнь артиста и подадим в суд на каждое издательство, которое посчитает уместным делать незаконные снимки личной жизни нашего артиста», — так агентство приструнивало всех, кто пытался напасть на Сокджина. И возможно, если бы в Намджуне было больше смелости, он бы сейчас так же отбивался от назойливых папарацци. Но его репутация кристально чистая именно потому, что он когда-то струсил и отказался от того, кого больше всего желал. И поэтому сейчас он не имеет права держать Сокджина за руку, даже если это убивает его. Медленно и нехотя от разжимает ладонь, отпуская. Отпуская. — Я послушаю, — обещает Сокджин, облегчённо выдыхая. — Только не страдай. Это ни к чему. Раз уж ты променял меня на что-то, что было для тебя более важным, не делай такое несчастное лицо. Сокджин уходит под вспышки фотоаппаратов, ни разу не обернувшись. Свет отражается от его пиджака в пайетках. Напряжённая широкая спина скрывается за дверью, а Намджун позорно хочет разрыдаться. — Всё прошло не очень? — участливо спрашивает подошедший Юнги, до этого наблюдавший со стороны. — Отвратительно, — усмехается Намджун. — Звучит как отличный повод выпить. — Да, я хочу напиться. Они покидают мероприятие поодиночке, но менеджеры всё равно остаются недовольными. Намджуну сегодня плевать, как они будут оправдываться перед компанией. Сейчас важно напиться в стенах собственной студии — так безопасней. Нужно выветрить образ Сокджина из головы, выстрадать его, выскоблить до конца, чтобы ничего внутри не осталось. — По крайне мере вы поставили точку во всей этой истории, — говорит Юнги, но Намджун не уверен. Это больше походит на интерробанг. А точка… слишком сложный знак для них. Намджун выпивает достаточно, чтобы убедить Юнги, что он останется ночевать в студии, дабы не выходить пьяным на улицу и тем более не звонить разъярённому менеджеру. — Только не натвори глупостей, — предупреждает Юнги. — Как будто я собирался, — усмешка ползёт на лицо сама, без всякого разрешения. Юнги видит его насквозь. Юнги знает, куда он собирается пойти. Юнги не останавливает. Никогда не останавливал. Намджун вызывает такси через минуту после ухода друга. Он едет по привычному, уже изученному вдоль и поперёк району. Он знает, что это неправильно, что сталкерить бывшего — это как минимум нездорово, как максимум уголовно наказуемо, но… ему просто жизненно необходимо убедиться, что Сокджин не выключил свет. Сокджин действительно не. Жёлтый свет струится из окон. Намджун может видеть это из окна такси. Охрана расставлена по периметру, но Намджун никогда и не выходил из машины — лишь наблюдал издалека, с параллельной улицы, что возвышалась над склоном. Намджун никогда не приезжал к его дому пьяным. Он знает, что может натворить глупостей, перейти черту. Но сегодня он заговорил с Сокджином, увидел его вблизи, почувствовал тепло тела и теперь ему так, сука, больно. Алкоголь уже расслабляет в движениях, освобождает разум, дарит толику той смелости, которой никогда не хватает в трезвости. Намджун воодушевляется чем-то отчаянно-детским, когда выходит из такси. Он едва делает пару шагов, когда свет окон внезапно гаснет вместе с уличными фонарями и погружает дом в полную темноту. Это первый раз. За шесть лет первый раз Намджун видит это. Тошнотворный ком подбирается к горлу, конечности немеют, прирастают к мокрому асфальту. Сокджин выключил свет. Намджуну больше некуда возвращаться, потому что он не ориентируется в темноте — бьётся о все острые углы, спотыкается о собственные ноги. И ничего со временем не меняется. Но хуже всего то, что даже если бы Сокджин не выключил свет, а Намджун каким-то образом минул охрану и постучал в дверь, он знает — Сокджин бы не открыл, как и обещал когда-то. Потому что всегда держит слово, всегда выполняет обещания. И кто знает, может быть Сокджин прав. Может любовь Намджуна была морем, когда любовь Сокджина оказалась глубоким океаном. Нет, в голове Сокджина любовь Намджуна наверняка была лужей, которая легко иссохла под натиском манящего солнца. — Точка… — шепчет Намджун себе под нос, ощущая горячую влагу на щеках. Наверное, начинается дождь. Возможно, точка — самый подходящий для них знак. Может быть, это не так уж плохо, потому что после точки иногда следует новое предложение. А если нет, то, что ж, значит, это конец истории.