Тень от солнца

Неделя слежки пролетает в мгновение ока. Какаши успевает выучить несколько новых запретных техник в убежище Акацуки, пролистать кучу свитков в библиотеке, так и не поняв связь между ними. Кажется, что поиски Акацуки хаотичны — но в то же время он словно точно знает, что делает. Эта рутина затягивает в бесконечный круговорот, успокаивает — у Какаши уже даже не чешутся руки от желания испытать силу этого Акацуки. Он совсем не против последить за ним еще немного. Он запомнил целую кучу бесполезных почти не заметных повадок врага — кажется, даже по движению его тела научился примерно понимать его настрой. Только вот ничего нового о его навыках не узнал — за всё это время Акацуки так ни с кем и не пересёкся. Зато разнообразил круг действий, впервые выбравшись из убежища ночью. Какаши даже успел задремать, решив сегодня не ходить в библиотеку — чтобы полноценно восстановить силы, так что чуть не пропустил момент, когда Акацуки тенью выскользнул из убежища. Они ходили этой дорогой уже больше десятка раз, но ни разу — ночью. Какаши сонно следует за врагом, пытаясь максимально сконцентрироваться на том, чтобы делать это бесшумно: без болезненного пения перегревшихся птиц — тут кристально тихо. Прелый воздух давит на лёгкие, неохотно туда проникая и практически не насыщая организм кислородом. Акацуки не идёт в деревню — он сворачивает к полумёртвой реке, выходя из-под сени деревьев под испещрённое звёздами небо. Собирается с кем-то встретиться? Какаши остаётся далеко позади, и через покрытые обгоревшей листвой ветви пытается разглядеть там, куда уставился Акацуки, хоть что-то. Акацуки расслаблен больше обычного — это видно по тому, как у него чуть согнута спина, по линии его плеч. Какаши кажется еще ни разу не видел его расслабленным настолько. Казалось бы — самый тот момент, чтобы напасть — и несмотря на то, что он пока так ничего толком и не выяснил — Какаши так и подмывает сделать это прямо сейчас. Он пытается глубоко дышать через нос, перебарывая вспыхнувшее внутри ненормальное желание. Это как инстинкт или бездумное влечение, что буквально за шкирку хочет выволочить Какаши за спину врага. Здесь, в лесу, чертовски темно — кусок далёкого звёздного неба впереди совсем не помогает что-то разглядеть, лишь больно режет глаз. Он вглядывается туда же, но так и не может ничего увидеть. Впереди только пустота и россыпь мелких звёзд. Какаши усаживается на толстую ветвь дерева, прислоняясь к стволу, настраивается на длительное ожидание, хоть и как всегда не понимает, чего они ждут. Акацуки — загадка, но сейчас это даже немного раздражает, пробуждая к жизни задремавшую было ненависть ко всему и вся. Проходит минута, пять, десять — Какаши сбивается со счёту, растворяясь в хороводе стучащей в висках крови, что разбавляет лесную тишину. Он нащупывает в сумке кунай, сжимая его до хруста в пальцах. Если Акацуки кого-то ждёт, то это, пожалуй, самый неуместный момент для нападения, учитывая, что всё остальное время тот был один. Акацуки статичен так же, как и весь мир вокруг: он не двигается, а здесь даже нет ветра, чтобы шевелить его одежду или волосы; он как статуя — но не величественная и суровая, а слабая и жалкая. Какаши смаргивает наваждение — но оно не уходит: Акацуки действительно не расслаблен, он словно сломлен и пуст — и от этого злость в груди вспыхивает с новой силой. Это как обман — ведь Какаши так рассчитывал на сражение с ним, ослабленный враг ему совсем не интересен. Акацуки привычным движением приподнимает руку, натыкаясь на маску, и — впервые — приподнимает её, открывая лицо. Адреналин брызгает в кровь, стучит в груди, заставляя дышать глубже и чаще. От этого, словно интимного действа, у Какаши буквально перехватывает внутренности. Акацуки сидит спиной, но даже сам факт того, что звёздам с той стороны видно его лицо — захватывает. Какаши как заворожённый гипнотизирует его спину, проглатывая желание выйти из лесного сумрака. Проходит, наверное, целая вечность до того, как Акацуки возвращает маску на законное место, прерывая какой-то мистический момент, и просто медленно бредёт обратно. Какаши как сомнамбула соскальзывает на пару сотен метров вправо и провожает того взглядом. Непонятно, ждал ли он кого-то, или действительно просто вышел сюда «подышать свежим воздухом». Какаши фыркает — слабо верится. Когда Акацуки исчезает среди деревьев, Какаши даже на всякий случай прислушивается — но ничего не слышит — хотя он никогда и не слышал его шагов. Он спускается с дерева, направляясь в то место, что облюбовал Акацуки этой ночью. С крутого обрыва видна река, но она настолько мелкая и пропитанная песком, что даже звёзды отражаются в ней какой-то грязью. А небо сверху яркое — слишком. Такое небо не нравится Какаши. Он украдкой оглядывается по сторонам — хотя в этом и нет смысла, — и приподнимает протектор, открывая левый глаз. С непривычки тот слезится, привыкнув к темноте за долгое время, но, когда приходит в себя — мир вокруг Какаши превращается в объемный — и вот уже небо не просто сверху, оно везде — и даже духота так болезненно не сжимает лёгкие. Такое небо не нравится Какаши, зато Обито его обожал. Какаши опускает взгляд вниз, разглядывая в тёмной реке своё отражение, которое сейчас лишь тенями силуэта можно отличить от остальной глади воды. Только красный глаз мелкой искрой горит в темноте — глаз Обито слишком яркий. Какаши вглядывается в это отражение, но так и не может ничего увидеть. Его лицо скрыто маской, а собственный глаз такой же безжизненный, как весь мир — сливается с темнотой снаружи и темнотой внутри. Какаши не узнаёт то, что видит — словно там ничего и нет, кроме красного глаза, которому он так редко показывает эту реальность. Мелькнувшая такая же красная искра заставляет обернуться, на инстинктах в последний момент увернувшись от металлической трубы, теперь воткнутой там, где только что стоял Какаши. Тело подбирается, в мгновение ока готовое к бою. Какаши вздёргивает голову, сталкиваясь со знакомой маской Акацуки, за которым он столько времени следил. Где он мог оступиться или сдать себя? Акацуки под звёздным небом такой же бесцветный, как и всё вокруг — нет больше оранжевого, нет красных облаков, и только прорезь в маске еще темнее, чем всё остальное — засасывает Какаши внутрь, как бездонная пропасть.