Тень от солнца

Кажется — что они вместе вечность. Акацуки не особо разговорчив, хотя Какаши буквально загривком чувствует всё, что из того рвётся — и с каждым днём убеждается в этом всё больше. Тишина и пустота — всего лишь ширма маски. Ширма, что скрывает за собой что-то настолько же живое, как и сам Какаши — яркое, искрящееся, чуть ли не такое же, что и всё, что обладает волей Огня. Какаши улыбается своим мыслям где-то глубоко внутри — что, если бы Акацуки и правда был из его деревни? Что было бы тогда? Но из всех, кто когда-то предавал деревню или изменял ей — не осталось никого в живых. Корень и АНБУ работают чисто — Какаши сам был в их рядах не один день. Есть, конечно, Итачи — но его Какаши знает слишком хорошо — хоть и не знал глубину ненависти, что тот испытывал к своему клану. Итачи — загадка, но Какаши знает его — и узнал бы хоть за сотней масок. Этот же Акацуки — кто-то другой, хоть Какаши и иногда грешным делом кажется, что он знает и его. В памяти Какаши больше нет никого из деревни, кто мог бы оказаться по другую сторону баррикад. Хотя в его памяти и сам факт того, что он встанет — пусть даже и совсем временно, мимолетно, на сторону Акацуки — тоже кажется нереальным. Но руки приятно слипаются от грязной крови врагов, чья страна когда-то лишила Рин жизни. Какаши вдыхает сырой воздух окрестностей страны Воды, и снова чувствует терпкость крови, стоящей в тумане. У Какаши есть миссия, но пока всё, что он делал, не противоречило интересам деревни. Он готов помогать этому Акацуки, ведь тот подкормил его, пустив кровь, дав возможность потихоньку выплескивать накопившийся гнев — и Какаши как наркоман жаждет продолжения, ведь сам он переступить через эту грань не мог. У Какаши слишком много вколоченных в подсознание принципов, с которыми он сам справиться не может — когда-то давно один из таких принципов ему помог привести в порядок Обито, сейчас — Акацуки, своим позволением облегчить душу кровью врагов. Здешнюю местность он знает гораздо хуже, чем окрестности Конохи или Суны — так что сложно определить, приближаются они к Киригакурэ, или просто бродят вокруг неё. Какаши теряется в догадках, что они делают на этот раз — но просто получает удовольствие от того, что с каждым днём людей в ненавистной стране Воды становится немного меньше. Здесь Акацуки ведёт себя намного осторожнее — и они часто перемещаются с помощью его способностей. Пейзаж сменяется с туманного марева на заснеженные поля, но внутри так горит огнём, что Какаши так и не чувствует холод. Он с нетерпением ждёт новой стычки, нового «задания», которые он, в общем-то, никому не должен. Какаши впитывает Акацуки, который при ближайшем рассмотрении словно тоже просто получает удовольствие от происходящего. Попахивает маньячностью, но здесь они могут себе это позволить — внутри нет ни малейшего сомнения в правильности их действий. Они отлавливают отряды шиноби на заданиях и оставляют их тела кровавому туману, либо Какаши занимается этим, пока Акацуки отлучается по каким-то своим делам — и никому уже это совсем не кажется странным или неправильным.

*

— Готово, — Акацуки снова появляется из ниоткуда, поднимает лицо к собирающемуся тучами небу. Внутри разливается теплом — Какаши не знает, что «готово», но чувствует, словно еще часть ноши с его души упала, ведь сегодня в Кровавом тумане случилось что-то исторически важное, и он — Какаши — приложил к этому руку. Чувство ликования, что пассивно плещется внутри Акацуки — чувствуется даже несмотря на всю его закрытость. Плащ Акацуки изодран в клочья — и он скидывает его, оставаясь в плотной чёрной водолазке и свободных штанах. Какаши впивается взглядом в контуры его тела, подтверждая то, что уже давно просчитал — ничего нового, но от приоткрытой завесы тайны даже руки подрагивают от воодушевления. Только ярко-оранжевая маска сейчас закрывает Акацуки от тумана, который он явно с удовольствием впитывает. Какаши хочет содрать её, хочет разодрать и свою грудную клетку, чтобы показать точно такое же ликование, что прочно поселилось там. Он готов отдать себя всего без остатка просто за то, что эта миссия, как кровопускание ослабила давление в мозгу, практически спасла от того, чтобы он взорвался — разлетелся мельчайшими кусочками по всей вселенной. Какаши машинально поднимает руку к маске, замирая в жалких сантиметрах, и Акацуки — неожиданно — не останавливает его. — О, ты уверен, что хочешь этого? Какаши хочет, жаждет этого, хочет обнажиться и обнажить его тоже — чтобы они вместе увидели и поняли друг друга. — Да, — голос твердый, но все равно чуть подрагивает от предвкушения. Этот момент такой волнительный и важный — хоть по сути, ничего нового не откроет. Какаши уже просчитал все варианты из своей деревни, шиноби чужих деревень он просто не знает, так что, что бы ни скрывалось за маской — его это не удивит. Какие бы страшные шрамы ни скрывала эта маска — для Какаши они не покажутся чем-то из ряда вон — в мире Шиноби шрамы — мелочи, что сопутствуют им всем, живут с ними с самого детства и до самой смерти. — Это, знаешь ли, большой секрет, — усмехается Акацуки — и Какаши внезапно кажется, что он не должен этого делать, что этому секрету лучше и дальше оставаться таковым. — Но я могу показать тебе, только если ты никогда никому об этом не расскажешь. Мелочи, какие же мелочи эти шрамы. — Я уверен, — сердце бьется в горле, но Какаши упорно ему не верит. Как содрать пластырь — нужно сделать это быстро, пока поднявшееся внутри сопротивление не захватило всё его существо. — Смотри не пожалей, — хрипло усмехается Акацуки и склоняет голову ближе, позволяя Какаши снять маску. В мире Шиноби шрамы — мелочи. Они сопутствуют им всем, живут с ними с самого детства и до самой смерти. И, видимо, после смерти — потому что лицо напротив, покрытое россыпью шрамов — ни что иное, как самый жирный шрам в душе Какаши.