Тень от солнца

В неестественной прямоте линии плеч Акацуки, что опять закрыты новым плащом, теперь Какаши видит какую-то обречённую напряженность. Обито — совершенно спокоен, он свыкся со всем, что происходит в этом новом мире, но для Какаши это ново. Он настойчиво следует за ним, уже не задумываясь о том, насколько правильно то, что они делают — за маской на его лице все равно не разглядеть. За белой маской, теперь окрашенной кровью врагов в отместку за смерть Рин. Душе Какаши стало действительно чуточку легче от чужих жизней, но теперь всё это кажется мелочным и грязным. Рин никогда бы этого не приняла, и суть поступка Акацуки-Обито — была, наверняка, именно в этом. Чтобы теперь Какаши просто тонул, захлёбывался неправильностью всех своих поступков. Какаши — грязь, отброс, но Обито ею не был никогда. Теперь же Обито сам опускается до того, чтобы лично утопить руки — одну ненастоящую — в грязи настолько, чтобы показать Какаши, как грязен он на самом деле. Какаши не уверен в этом, но раз за разом обдумывая свои поступки за последнюю неделю он в очередной раз убеждается — и это убеждение колет за рёбрами и тошнотой стоит в горле, не отпуская ни на секунду. Убеждается, что настоящие Обито и Рин — никогда бы не простили ему того, что он творит. Настоящие Обито и Рин — никогда бы такого не одобрили. Настоящие Обито и Рин — не те призраки, что стоят за его спиной уже много лет. И Акацуки — не настоящий Обито. Какаши теперь — тоже не настоящий. Стоит лишь подумать о том, что должно было случиться с истинным концентратом веры и позитива — Обито — для того, чтобы он сломался настолько, чтобы стал таким — пустым. Какаши разглядывает затылок Акацуки и не может принять, насколько же он облажался. Он всё это время думал, что просто по воле случая и неопытности не смог спасти Обито, Рин же он убил своими руками. Теперь, глядя на напряженную линию плеч и наклон головы, он даже отсюда понимает, что убил своими руками не только Рин. Вина захлёстывает с головой, не даёт дышать. Вина давит со всех сторон, сжимая кости до хруста — даже зыбучие пески по сравнению с этим были сущей мелочью. Вина всплеском яда тушит вялые остатки огня внутри, превращая его в воняющее пепелище. Какаши готов отдать за свою вину свою жизнь. Вот только его жизнь — ничего не стоит. — Избавиться от разведчиков, — произносит пустой голос из-под маски. Пустой голос мёртвого-не мёртвого Обито. Какаши молча соскальзывает со своего места, вздёргивая ладонь с кунаем. В свете разрезавшей пополам небо молнии, он видит знакомый значок на протекторе банданы. Какаши выбрасывает кунай, приподнимая маску и подставляя лицо редким каплям зарождающегося дождя. Кто-то не вернётся в Коноху, но, боже, какая в этом на самом деле разница. Даже те, кто возвращается в Коноху — возвращаются другими людьми. Так может и не возвращаться вовсе? Какаши тенью скользит, пристраиваясь сзади Акацуки-Обито, и просто молча следует за ним дальше. Он бы положил к его ногам всю страну Воды, весь мир, даже Коноху, если это поможет душе Обито освободиться. Но сейчас напротив только пустая оранжевая маска — почти такая же, как закрывает его лицо. Сейчас Акацуки-Обито напротив хмыкает, даже не размениваясь на смех или объяснения. — Сойдёт, — говорит он. Но нет, не сойдёт. Если Обито не хочет открывать свои планы — это не так уж и важно. Если Обито не знает, что сможет вылечить его душу, Какаши сделает это за него. Какаши положит все жизни в мире ради того, чтобы пустота в разрезе маски Акацуки не была пустотой. Ради того, чтобы тот глаз, что один раз смотрел на него вживую — не был настолько мёртвым.