Тень от солнца

Пахнет кровью и промокшей листвой — Обито скидывает с себя испачканный плащ, оставаясь в тонкой майке и штанах. Какаши с отвращением разглядывает белую руку, которая словно поглощает свет высокой мутной луны. Обито сходит с ума. — Ты не понимаешь. Этот мир полон грязи и боли, а я создам идеальный. — Обито сходит с ума. И Какаши кажется, что его самого сносит волной этого сумасшествия. — Я исправлю твои ошибки, исправлю ошибки всех, сделаю так, чтобы все были счастливы. Это прекрасный план! Это ужасный план. Это вообще самое бредовое, что Какаши когда-либо слышал. Насколько же ты сломлен, Обито, раз так хочешь добровольно отдать своё сознание снам? Насколько же ты одинок, раз хочешь забрать с собою всех? — Этот мир будет ненастоящим. — А какой настоящий? Этот? — Обито смеётся, разводя руками. — Посмотри вокруг, Какаши, здесь только боль и смерть. Вокруг действительно только боль и смерть, но её сегодня принесли они вдвоём и никто иной. — Я смогу всё вернуть. Воссоздать так, как должно быть. — Вернуть? Рин? Обито оборачивается к нему — и в разрезе маски мелькает красной искрой. — Я верну Рин. Он верит — действительно верит, настолько, что от его фанатизма по позвонкам спускаются неприятные мурашки. Рассыпаются по пояснице, примораживая к земле. — Рин — мертва. Она мертва, Обито, и ты не сможешь её вернуть. — Какаши жмурится, как перед прыжком в бездну. — Это я убил её. Это то, что должно было открыться уже давным-давно. Если хочешь кого-то ненавидеть, то ненавидь его — Какаши готов к этому. — Я видел. Тайна, что гложет и разъедает уже много лет — на самом деле не тайна. Какаши издаёт короткий смешок, запрокидывая голову к небу. В воздухе собирается духота, поглощает кислород. Вокруг Обито просто кокон из боли — он душит Какаши, не даёт сделать вдох, давит на глаза изнутри. От этой боли действительно можно свихнуться — Какаши прошёл через неё и ему удалось перешагнуть, оставив её тенями стоять сзади. Но Обито остался там — в том моменте, когда Чидори Какаши убивает ту, кем он дорожил. Кого доверил Какаши, и кого тот не только не спас, но и убил собственными руками. Обито всё видел, и он всё еще там. Та картина отпечаталась и на глазу Какаши, но он привык смотреть сквозь неё, по крайней мере, когда не спит. Обито же своим одним глазом видит только это. — Она мертва, Обито, — Какаши не выдерживает, делая шаг к нему, приближается вплотную, вцепляясь пальцами в его плечи. Встряхивает — и тот трепыхается безвольной куклой. — Её уже не вернуть. Какаши протягивает руку, приподнимая маску Обито, снимает её, глядя в широко раскрытый глаз, с активированным шаринганом — словно Обито уже сам себя погрузил в цукуёми, подпитал своё сумасшествие грёзами, которые для него, возможно, действительно реальны. Обито ухмыляется, сжимая руки на своих плечах, толкает зло: — Я верну. — Не вернешь. Это невозможно. Обито вспыхивает как свечка, сам придвигаясь ближе, замахивается чёрной трубой, но не попадает. — Ты… Ты просто не способен понять. Обито нападает, яростно и зло, и они скрещивают кунаи как в те давние времена, когда это еще было правильно, когда это было для развития, для обучения. Когда никто из них не хотел друг друга убить. Сейчас они тоже не хотят убить друг друга, но спарринг до краёв наполнен придушенной болью и злостью. Сумасшествием. Обито стал во много раз сильнее, возможно даже, сильнее самого Какаши, но его истерика не даёт ему сконцентрироваться, собраться с мыслями — и он просто бездумно нападает, и нападает. Какаши пытается дать тому выпустить пар, но пар не выходит — он словно клубится вокруг Обито, в его голове, в его сознании. Приходится всё-таки пресечь разгорающийся огонь, поставив подсечку и уложив того на лопатки. Может хоть так придёт в себя. Кунай остро упирается в пульсирующую на шее жилку — живую. — Это не поможет, Какаши. Это не важно. Обито подаётся вперёд, и на шее проступает алая полоса. Какаши отдёргивает кунай, но Обито хватает его за руку, впивая остриё в собственное плечо. В то, что белое и безжизненное. Из него не течёт кровь, края рвано расступаются, но там, внутри — тоже ничего нет. Обито держит крепко. Ведёт руку ниже, распарывая себе половину груди, вдавливает кунай по самую рукоятку. — Видишь, Какаши? Я тоже мёртв, но я здесь. Обито не мёртв — из пореза на шее течёт вполне себе настоящая кровь, но он не замечает её, не чувствует. Обито весь — в распоротой белой сущности, что уже смыкается, не оставляя на белой коже даже намёка на шрам. — Ты не мёртв, Обито. И тебя еще можно спасти. — Какаши выдёргивает руку из его хватки и цепляется пальцами за его подбородок, заставляя посмотреть себе в глаза. Взгляд у Обито шальной, и Какаши смотрит в пустое веко, прижимая слепую половину лица к земле. — Ты же хочешь спастись? Обито снова смеётся. — Ты, что ли, спасёшь? Ты даже защитить никого не можешь, какое уж тут спасение? Ты слаб и ничтожен, Какаши. Под ладонью тёплая кожа, а пальцы едва касаются шрамов на правой половине лица. Возможно, Какаши поторопился со своими идеями — Обито не так уж и жив, раз сам себя считает мертвецом. Какаши прижимается лбом поверх собственной ладони. — Я слаб и ничтожен, но что тебе претит? Если мне не удастся тебя спасти, то мы просто отправимся в твой Ад вместе. — Меня не нужно спасать, Какаши. Это не Ад, — Обито закрывает глаз, проваливаясь в себя. — Это — будущее. Обито наконец-то успокоился и тонкая тряпичная маска пропускает его размеренное дыхание, оседающее на вспотевшей кожей под ней. — Не нужно. Но я хочу. Дай мне спасти хотя бы тебя. В любом случае, что здесь, что там, я не оставлю тебя больше одного. —  Не оставишь меня? Или сам боишься остаться один? Кожа под пальцами живая и настоящая. От левой половины тела Обито идёт привычный жар, которого Какаши не чувствовал уже много лет. Он действительно боится снова остаться один. И даже если у него не выйдет — ничего страшного, ведь в Аду Обито они действительно будут вместе.