Тень от солнца

В заданиях, что они выполняют — кажется, совсем нет смысла. Либо Какаши слеп настолько же, как и к идее Бесконечного Цукуёми и просто напросто не видит его. Обито держится на расстоянии, но забывает про дурачка Тоби и иногда ляпает что-то явно незапланированное. Обито расслабляется. Они практически не разговаривают, но не зря говорят, что привычка — вторая натура. Обито снова привыкает к Какаши — и он тоже привыкает к их новым отношениям. В общем-то ничего из основ не изменилось — они до сих пор не понимают друг друга, но пока работают вместе — этого достаточно. Быть рядом сейчас действительно достаточно: Какаши впервые смотрит не в прошлое, не перебирает в памяти болезненные моменты, не чувствует ненависть к настоящему, сгорая от неё под палящим солнцем приевшейся Конохи. Вокруг него целый мир: такой же кровавый и несправедливый, как раньше, но когда ты стоишь не на стороне жертв — всё, в общем-то вполне терпимо. У Обито остались принципы, которые он тщательно скрывает, но которые чувствуются, прощупываются под его кучей масок. Приглядевшись становится понятно, что, если ему не «нужно» кого-то убивать, то он не делает этого. Он целенаправленно к чему-то идёт, но уже не бежит. Еще пару дней назад Какаши казалось, что, сложившись, их ненависть помножится, расплескавшись вокруг. Но отпустило быстро и незаметно — они просто здесь, а внутри растёт спокойствие, перевязывающее их тонкими нитями чужих жизней. Тем страннее видеть Обито снова донельзя напряжённым, когда они сталкиваются с Ханзо, который уже несколько лет слывёт мёртвым вместе со всей его армией, вырезанными неизвестными. Какаши слышал о нём от саннинов, и сталкиваться вживую вот уж с кем бы точно не пожелал. Обито, судя по всему, того же мнения: и от распускающегося вокруг зелёного дыма ретируется в мгновение. Так кажется Какаши, потому что его Обито отправляет первым. Мир вокруг перерисовывается, покрываясь полудохлыми деревьями и знакомыми звуками умирающей от жары природы. Та самая пещера вышагивает из ночи, и Какаши вздёргивает руку с кунаем, чувствуя, как враги обступают его за секунду. Враги? Какаши приглядывается к маскам ниндзя Анбу, узнаёт почти всех — хоть он и покинул их не вчера, но с ними проделал почти весь путь с третьей войны. Он замирает, продумывая линию поведения, пока за спиной не материализуется из воздуха Обито. Выглядит тот хреново — кашляет влажно, как будто успел наглотаться яда Ханзо. Но за маской не понять. Какаши запоздало вспоминает про собственную маску и плащ Акацуки, что надет на нем: вряд ли Анбу не набросились на него потому, что узнали. Это хорошо: значит их просто здесь недостаточно много, и они следуют протоколу, не нападая на акацуки, пока не объявится напарник и не получится полностью прощупать ситуацию. Его они не знают, зато Тоби опознаётся весьма однозначно. И опять — если бы они собирались нападать — уже бы напали, а значит что-то их держит, давая время Какаши спокойно развернуться к противнику спиной, подхватив Обито под руку и ретироваться в давно знакомом направлении, хоть и кажется, что с того момента, когда он следил здесь за тогда еще неизвестным Акацуки прошла целая вечность. Их не преследуют, Какаши периодически оглядывается, но там никого. — Мы не одни в этой области, — отвечает Обито на его неозвученный вопрос. В этом, конечно, нет ничего хорошего — пересекаться снова с этими маньяками, пока их с Обито привыкание друг к другу только-только оформляется. Плечо приятно оттягивает весом Обито, жаль через два слоя плащей его тепло почти не чувствуется. Они останавливаются у практически полностью высохшей грязной реки, где совсем недавно столкнулись лицом к лицу впервые. Обито отталкивается от плеча Какаши, цепляясь одной рукой за дерево и наклоняется, приподнимая маску — сплевывает кровь, что уже уделала весь его подбородок и ворот плаща. — Ты как? Обито хмыкает, утирая подбородок рукавом. Присаживается под дерево, откидываясь головой на него. Видимо, яд Ханзо так просто не вывести, даже если ты супер-регенер. Хотя как вообще сейчас работает его тело — для Какаши загадка. Какую его часть заняло это белое вещество? Руку.. органы? осталось только там, где его налепили или захватило внутри всё, что смогло? — Отлично. Забыл, что мне не страшно то, что пугает живых? Какаши тоже приподнимает маску, подставляя лицо стоячему воздуху с запахом палёного, вдыхает глубоко и опускается рядом. — Когда мы думали, что ты погиб, было паршиво. Даже не просто от того, что тебя не стало, а еще и потому что я был виноват. И это я должен был погибнуть, а не ты. Обито только глаз прикрывает в ответ, снова сплёвывая накопившуюся кровь в пожухлую траву. Не похоже, что ему есть дело до исповеди Какаши — но плечо, что почти касается плеча Какаши едва ощутимо поворачивается в его сторону. Слушает. — И то, что ты выжил — ничего не меняет. Если бы я тогда быстрее соображал, если бы не цеплялся за навязанные принципы и долг, то всё могло бы быть по-другому. Может, обошлось бы без жертв, и тогда бы тебе не пришлось доверить Рин мне, и я бы не подвёл тебя. — Какаши опускает взгляд на собственную ладонь, которая словно до сих пор окрашена кровью подруги. — Я до сих пор чувствую, как Чидори прорезает её тело насквозь. Обито кривится рядом. — Заткнись. — Чидори холодное и шумное, но я чувствовал, как оно входит в её горячую грудь, слышал, как разрывается плоть. Какаши легко подаётся в сторону, пока труба Обито впивается в дерево, с хрустом входит в его пересушенный ствол. До сих пор не восстановившийся организм от резких движений снова отхаркивает кровью. Наверняка это невыносимо хреново, когда внутри тебя что-то разлагается, и регенерация не может перекрасить болезненную реакцию тела. — Зачем ты мне это рассказываешь? — Затем, что просто видеть — мало. Я слышал и чувствовал, как её сердце останавливается, как жизнь исчезает из тела за долю секунды. — Воспоминания раскрашивают ночной мир в красный, заполняя его уже набившей оскомину картинкой, которая каждый раз режет по внутренностям, но так и не уничтожит его до конца. — Извини. За то, что я не смог защитить Рин, за то, что убил её собственными руками. Было бы гораздо правильнее, если бы ты ненавидил не всё вокруг, а меня. Но я не хочу, чтобы ты меня ненавидел. Обито перестаёт пытаться напасть, откидывается затылком на ствол дерева, и Какаши снова придвигается ближе. Тень улыбки касается губ Обито, когда он запрокидывает ладонь, прикрывая ею глаза. — Я держал её в своих руках. Она была тёплая, но… — Сердце не билось. Когда обсуждаешь это, оно кажется реальным. — Это неважно, мой план… — Это важно, Обито. Потому что я действительно убил Рин. И она действительно уже много лет мертва. — Какаши протягивает руку, хватая левую ладонь Обито, прижимает к настоящей половине груди. — А твоё сердце до сих пор бьётся. Он ведёт свободной рукою по изуродованному лицу Обито, осторожно касаясь кончиками пальцев бугристой кожи. — Эти шрамы останутся внутри тебя и внутри меня, и ты ничего не сможешь с ними сделать. Не верить в них — неправильно. От этого они не исчезнут. В блёклом свете звёзд глаз Обито без активированного шарингана — чёрный и глянцевый. Он прикрывает его, позволяя Какаши касаться шрамов. Руки у Какаши тёплые, но Обито горячий, как и давным-давно в прошлом — под ладонью размеренно пульсирует сердце, под второй — кожа, что, наверняка, не перестаёт болеть, прея день за днём под душной маской. — Когда мы осуществим наш план, я исправлю твои ошибки. — Я не хочу, чтобы ты исправлял их. Ты можешь ненавидеть меня, можешь презирать, но просто прими их, как есть. — Если бы я принял их, то это бы значило, что во всём, что я делаю — нет смысла. — В очень многом, что мы сделали за эту неправильную жизнь — нет смысла. Но, наверняка, достаточно просто того, чтобы не совершать еще больше ошибок. Обито чертовски уставший и пустой, и, может, это яд заставил его на секунду осознать себя здесь — сложно притворяться мертвецом, когда внутренности разъедает раз за разом: кровавая струйка стекает из уголка рта, и Какаши стирает ее пальцем, снова прижимаясь ко лбу Обито своим. Жаль только, что сумасшествие Обито — не только его — и надо бы вскрыть опухоль Акацуки, выяснив, наконец, кто дёргает за ниточки. Хотя когда вот так вот, греешься о живое тепло Обито — почти достаточно того, что есть.