Я рисую в деканате вазелином слово "ХВАТИТ!"

      Я лежал на больничной койке, и мечтательно улыбался окну, в которое заползали, чувствуя мое присутствие мягкие плети драконьего плюща. Растения любят дриад, и это взаимно, и я решил подождать, пока медленно шевеля усиками с острыми коготками, плющ до меня доползет. Листья у него были мягкие, их очень приятно гладить. Лежать мне было долго, ажно до самого утра. Ректор испарился, прихватив мои работы, и пообещав отдать их преподам, больничные девочки, хихикая и улыбаясь, принесли мне обед, чай, и книгу о тонком искусстве постановки клизм. Решив, что моя тяга к знаниям не настолько велика, чтобы коротать вечер за этаким шедевром, от последней я очень вежливо отказался, вызвав тем самым взрыв смеха. И вот, теперь лежу, жду, пока плющ до меня доберется.       В такие моменты хочется говорить строками из бессмертных произведений. Кто я, и как докатился до жизни такой? Имя мое Эвран Эхельмейер, и вот как раз в моем имени, а точнее, в фамилии, и кроется вся загвоздка моего печального положения. Пожалуй, стоит начать сильно издалека, чтобы разъяснить самую суть.       Мать моя Петаль Генциан, прекрасная дриада, с кожей светлой, как кора бука и с глазами цвета горечавки, рожденная в Извечных лесах около сотни лет назад. Перечислять всю ее родословную не имеет смысла, потому что Великое древо Генциан имеет много корней, еще больше ветвей, а листьев и вовсе бесчисленно. И одним из таких листьев, хотя, правильнее, я считаю было бы сказать в моем случае — плодов, стал я, примерно лет двадцать пять или двадцать семь назад. Дату своего рождения, впрочем, как и точный возраст я не знаю. У дриад не принято отмечать такие мелочи. К тому же, какая разница, сколько времени пройдет от посадки семечка, до первого всхода? Как можно понять, матери из дриад не очень ответственнные. Так вот. Подарившая мне жизнь женщина, около тридцати лет назад, решив, что уже достаточно взрослая, захотела посмотреть на мир, и отправилась в столицу близлежащей империи, где и познакомилась с тогда еще молодым и лишь подающим надежды Эролем Эхельмейером. Роман их был бурным и скоротечным, после чего, вполне довольная посещением столицы, мамочка вернулась домой, и столкнулась с прелестями вынашивания не семечка, как это бывает у дриад, а полноценной живой особи. Измученная родами, притащила ребенка в столицу и устроила фирменную истерику, основная цель которой была неясна. Однако, перепуганный отец скоренько признал новорожденного сыночка, и предложил откупные, не готовый жениться. Его ждала политическая карьера и государственные экзамены. Маман и не планировала заводить себе такого бесполезного в плане производства потомства мужа, но не будь дурой, потребовала положить откупные на личный счет новоявленного дриадо-ребенка, и пополнять каждый год, вплоть до совершеннолетия чада. После чего вернулась в леса и, не готовая к столь быстро настигшим ее радостям выращивания младенца, отошла от мира лет на семь-восемь-девять, или сколько там нужно для того, чтобы отдать ребенка в школу.       После того, как я начал учиться в школе, видеться мы стали реже, и она наконец-то решила устроить свою личную жизнь.       Лет десять я грыз корнеплоды науки, вдохновленный посулом — отпустить в человеческий мир, и после того, как закончил извечнолесной лицей, решил, что делать в лесу мне особенно нечего. Сверстники мои созревали медленно, росли и умнели не годами, но десятилетиями, я же, из-за человеческой крови, оказался несколько скороспел, и уже лет в двадцать заявился в империю, полный намерений узнать о том, что такое настоящая жизнь.       Намерения эти завершились в кутузке — выяснилось, что на полудриад алкоголь действует абсолютно также, как и на людей. Там у меня спросили имя, и, услышав звучную фамилию, доставили прямиком в объятия ничуть не обрадовавшемуся этому факту папаше.       Папаша произвел на меня самое неприятное впечатление, причем, думаю, это было взаимно. Мне была прочитана лекция о вреде алкоголя, выдан доступ к банковскому счету и написаны краткие но действенные рекомендации по поступлению в престижную академию.       Далее мы, взаимно недовольные, договорились больше никогда не появляться в жизни друг друга, и разошлись. Наверное, когда мама крутила с ним, они оба были подвержены очарованию молодости, сейчас же, в этом лысоватом, толстоватом человеке с пустыми глазами не было ничего привлекательного, да и я на него не был похож ни капли.       Так и вышло, что в день открытых дверей я подал документы на поступление, и как раз после получения высшего балла за вступительный экзамен и начались мои мучения.       Если всю свою жизнь ты провел практически в тепличных условиях, а точнее, в заповедных лесах, то любая враждебность, обращенная к тебе, будет восприниматься как что-то настолько нереалистичное и непонятное, что ты начинаешь искать причину в себе любимом. Может, изо рта пахнет, или на рубашке пятна?       В течение нескольких первых месяцев я тщился выяснить, за что меня так не любят преподаватели, и почему прочие студиозусы обходят меня сторонкой, и лишь после того, как я направился к зав кафедрой, не понимая, почему моя контрольная уже в третий раз не проходит какой-то непонятный ценз, и единственная из всей группы не принята, ситуация несколько прояснилась. Там мне ехидно посоветовали обратиться к папочке, чтобы он с контрольной помог также, как и с поступлением.       Вот так и выяснилась неприятная вещь — мой мудацкий папаша, воспользовавшись тем фактом, что занимает должность министра образования, подал сверху довольно жесткий указ, повелевая принять Эврана Эхельмейера на выбранный им факультет, вне зависимости от результатов его тестирования.       На мои заверения, что я ничего об этом не знал, конечно же никто не обратил внимания, как и на тот факт, что я сам, как говорится, с усами, и вообще-то закончил свой лицей с отличием.       Тогда все и началось. Подколки по поводу нечаянно подарившего мне жизнь долбоклана я переносил легко, так как ни капли правды в предполагаемом облизывании сыночка не было. Но вот, когда задевали мою собственную якобы неспособность поступить в академию самостоятельно — вот тут я был зол. Кое как закончив первый курс, я приехал на каникулы домой, и сообщил об сложившейся ситуации на семейном ужине, включающем в себя мать, ее невесту, и лежащее в коробке на мокрой вате семечко, размером с кулак, которое мне смущенно представили как моего будущего брата. Или сестру. Что ж, я конечно и не сомневался, что рано или поздно матушка заведет нормального ребенка, но не так же скоро!       В общем, мне было предложено вернуться в леса, сменить фамилию, и лет через двадцать, когда все про меня забудут, поступить в какую-нибудь другую академию. Вот только, меня этот вариант совершенно не устроил. Я им всем еще покажу волкодлацкую мать! Я в конце концов друид, потомок древнего народа, воля моя крепче лианы, а голова сравнима с дубом… Впрочем, матушка говорила это таким тоном, словно это не комплимент, но меня уже было не остановить.       На второй курс я пришел уже злой, накачанный знаниями под завязку, и прочитавший книгу «1000 добрых и не очень розыгрышей». Я был во всеоружии. Кто-то скажет, что все это ребячество, и очень по детски подкладывать в кресло прекрасной темной эльфийки Мирандэль, в которую влюблена добрая половина первокурсников, подушку-пердушку. Однако, лично я считаю, что по детски со стороны преподавателя профессиональной этики было опрокидывать на мою курсовую работу магические чернила. Эта история научила меня всегда писать все свои назначенные для выполнения дома задания в двух экземплярах.       Возможно, некрасиво обмазывать двери спортзала дегтем и перьями, однако со стороны профессора Бэль некрасиво было заставлять меня бежать двойные нормативы обвиняя меня в том, что я якобы срезал дистанцию.       Определенно грубо было писать пасквильные стишки о нашем чудном заведующем кафедрой, в которых я озаглавил его импотентом и алкоголиком, однако, он поступает гораздо грубее, когда сидя в составе принимающей экзамены и зачеты комиссии пытается меня завалить.       Так прошло три безумных года, в которые я едва успевал вылезать из своей бесконечной зубрежки, чтобы сделать гадость ближнему. Учить мне приходилось весь материал, и еще немножко, потому что преподаватели, убедившись, что переводиться я не собираюсь, начали остервенело драть с меня три шкуры. И в то время, пока мои счастливые одногруппники наслаждались студенческими попойками, первой любовью и бесшабашными годами юности, я точил зуб на всех тех, кто лишил меня такого восхитительного периода жизни. Я даже захотел после окончания этой шарашкиной конторы поступить куда-то еще, просто для того, чтобы на сей раз ощутить вкус свободы. В конце концов, моя молодость только начинается. Дриады, даже половинчатые, живут безумно долго.       В такой ситуации возникает лишь один, и довольно обоснованный вопрос — как так вышло, что с ректором нашей прекрасной Академии, Светлейшим Эллевиром, мы не на ножах, а во вполне пристойных отношениях? Если честно, то этого я и сам не понимаю, потому что история нашего знакомства была абсолютно феерическая. Наша судьбоносная встреча произошла на моем третьем курсе, если конечно, считать встречей именно тот момент, когда мы впервые контактировали наедине, и исключить случайные столкновения в коридорах, его пространные речи в актовом зале, и тот единственный раз когда я сдавал зачет по метрологии без десяти дополнительных вопросов, потому что он присутствовал в комиссии…       В общем, произошло это нигде иначе, как в преподавательском толчке. Что я там делал? Вообще, такие вопросы задавать некрасиво человеку, или даже не человеку, находящемуся в талете, о чем я и сообщил машинально на очень вежливый вопрос, заданный несколько удивленным прохладным тоном. И только потом обмер, поняв, что попал под руку высочайшему начальству, занимаясь самым неблагим делом на свете, за которым можно быть застигнутым. Я подкладывал под кольцо унитаза маленькие хлопушки, мечтая о том, что на него присядет наш препод по нематериалистическим наукам, спиритизму и высшей математике, который сегодня поставил мне оценку на балл ниже, из-за того, что я неразборчиво написал руну в формуле.        Минус, конечно в том, что нет никакой уверенности в том, что именно профессор Чахбили посетит этот толчок первым, но в целом, меня устроила бы и кандидатура Мегреля, требующего у меня справку о якобы наличествующей столичной прописке уже в течение нескольких недель, в попытке выселить меня из общаги. Прописки у меня не было, деньги на съем жилья были, но я принципиально решил хоть в этом объесть и обжить негостеприимную альма матер.       И вот, картина темперой. Я, стоящий на коленях возле белого трона, со страху выронивший из ослабевших пальцев горсть хлопушек, которые тут же веселым горохом поскакали по углам, ректор, задумчиво созерцающий это авангардистское полотно — «ключница Марфа порвала жемчужную нитку, пытаясь украсть драгоценности», и приближающиеся голоса в коридоре — завкафедрой Мегрель, не к ночи он будь помянут, и, Ульверро Грумкрикхарт — наш декан. Говорили они довольно громко, в основном о том, что не могут поймать ректора для подписания какого-то Очень Важного Документа, и для проведения ревизии в Какой-то Абсолютной Документальной Заднице.       Вас когда нибудь заталкивал в кабинку ваш собственный ректор, матерясь на эльфийском и подрываясь на мааленьких таких бомбочках из магазина приколов? Меня вот да. Очень рекомендую. Страстно получилось, чуть ли не до моего сердечного приступа. После этого мы начали вежливо кивать друг другу при встрече, а затем как-то столкнулись на зимних каникулах в одном крайне неприличном кабаке. Я выиграл в конкурсе право на поцелуй одного из ведущих шоу актеров, и в момент, когда я основательно так засасывал, перебросив через бедро, симпатичного арахноида, (между прочим, жвалы это очень экзотично, особенно, после пары шотов огненного виски), меня настигло ощущение чьего-то взгляда. Когда я, озираясь, заметил изящно приподнявшего брови ректора, восседающего на барной стойке, то сначала не поверил глазам, а потом мы здорово так выпили в честь сменившегося года.       Далее последовал разговор по душам, где я пьяно жаловался на козлопапашу и скотов, которые мешают мне жить. Как ни странно, ректор мне поддакивал, и, видимо тоже преисполнившись в познании, жаловался на то, как сложно подобрать компетентный штат. Что проректор умчался в отпуск, к южным морям, лечить насморк соленой водичкой, а ему теперь управлять всем этим расколбасом до окончания месяца.       Не скажу, что мы стали сильно близки, но пережить четвертый курс мне стоило меньших усилий, во многом по причине того, что в случаях, когда становилось совсем никак, я все в том же неприличном кабаке встречал взглядом ректора, и выдыхал. Я решил, что раз уж с одногруппниками мне не повезло, то я буду считать своим студенческим другом Свтелейшего Элливира.       А вот на пятом курсе, который я сейчас заканчиваю, и, между прочим, иду на Зеленый диплом, начался полный пиздец. Папаша мой, который не забывал периодически появиться на людях с различными абсурдными заявлениями, продвинул закон о сокращении финансирования для преподавательского состава высших учебных заведений, не прошедших какую-то мудреную аккредитацию. И морскому ежу понятно, что речь шла о тех, кто не даст хорошую такую взятку. Но я то тут при чем? Я его видел один раз в жизни! Однако, звучная фамилия Эхельмейер стала моим проклятьем.       Попытки меня завалить становились все изощреннее, крышак у преподавателей рвало — будь здоровенький. Студенты, которые и раньше от меня шарахались, боясь попасть под горячую руку, теперь перешли к избеганию даже за пределами аудиторий. Но я не сдамся. Я поимею всех этих высокомерных сволочей, которые считают, что могут испортить мое будущее только потому, что я ношу фамилию одного высокопоставленного говнюка!       Моей щеки коснулось что-то мягкое, и я вздрогнул, возвращаясь в реальность. Ворсистый теплый лист плюща прижался к моему лицу, лоза улеглась на плечо. Усмехнувшись, я начал гладить растение, словно домашнего питомца, и так и задремал, представляя, как лишаю весь преподавательский состав премий. Спалось мне просто чудесно. Грядущий день готовил лишь приятные сюрпризы.