Для меня есть работа?

      Папирус однозначно начал доверять Маффет больше. Теперь он всегда звал ее «Мафф», а его улыбки стали настоящими. Иногда, если они оставались наедине, они могли начать цепляться друг к другу, каламбурить и язвить, но это всегда было так весело, что в итоге каждый уходил домой довольным.       А однажды Маффет испекла Папирусу маленькие сиреневые кексики с лавандой, и, протянув было коробку смущенному скелету, опять прижала ее к груди. — Голос, Паппи, — с легкой улыбкой промолвила она, а Папирус залился презабавным оранжевым румянцем.       Паучиха тихо рассмеялась и отдала ему кексики, наслаждаясь его немного растерянной улыбкой. Неужели он действительно подумал, что она заставит его лаять? Маффет еще иногда позволяла себе требовать у Папируса, чтобы он гавкнул, но теперь он отвечал ей закатыванием зрачков, улыбкой и каламбуром про пауков.       В бар начал заходить Санс — он каждый раз, старательно пыхтя, сам забирался на барный стул, пока Маффет наливала ему лимонад, потом около десяти минут звонко рассказывал ей о чем-то, и, едва ли не залпом опустошая свой стакан, убегал по делам, оставляя у паучихи на душе ощущение какого-то умиротворения. Так шли дни.       На кануне Нового Года* Маффет, ни слова не говоря, поставила перед Папирусом две коробки со строгими фиолетовыми бантами. Скелет посмотрел на них большими глазницами и замотал было головой, но Маффет сказала, что лишать своего брата подарка — подло, а ему самому уже давно действительно нужна новая обувь. Папирус попытался отказаться, потому что, видите ли, они с Сансом не подготовили для нее подарков, и Маффет пришлось зачитать ему лекцию на тему «Подарки дарят просто так». Они еще немного попрепирались, но домой Папирус ушел все же с коробками в рюкзаке. Так у него появились новые кроссовки, а Санс получил светло-голубую кофточку на молнии.       Было очень странно наблюдать, как они оба росли. Если Санс прибегал как-то стихийно, и Маффет просто видела его и думала: «Духи, он стал еще выше», то с Папирусом было более непонятно. Она ведь видела его каждый день, как она могла не заметить, что он уже был выше ее почти на полголовы? Как-то внезапно у него окончательно сломался голос, и в конце августа, на посиделках в честь дня рождения Санса, когда Папирус позвал Маффет со спины, она не поняла, что за парень к ней обращается. Постепенно менялся и его стиль общения. Наверное, Папирус просто свыкался с новым местом и более свободно чувствовал себя в разговоре. Он не часто заговаривал сам, но довольно живо поддерживал болтовню, если его кто-то спрашивал. У Санса же словно отсутствовал природный тормоз: мальчишка лез всюду, знакомился со всеми и чесал языком обо всем. Он совершенно спокойно мог ввязаться в беседу двух вообще не знакомых ему монстров, но делал это как-то так, что его вмешательство не выглядело наглым или грубым. У младшего скелетика словно был особый талант нравиться всем. Маффет даже немного завидовала этой детской живой непосредственности — самой-то ей обычно было комфортнее вообще молчать. Раньше — из-за неуверенности, а сейчас — уже по привычке. К тому же, неболтливый и хорошо слушающий бармен вызывал у посетителей на удивление сильную симпатию. Правда, особенно умные шутники из завсегдатаев иногда шутили, что Маффет не умеет говорить, но это совсем не было обидно.       Санс навязался в обучение к Альфис, и теперь, забегая в бар, пил не лимонад, а морковно-яблочный сок. Иногда он закатывал рукав спортивной кофты и хвастался Маффет, что у него растут мышцы — паучиха всегда важно кивала головой, трогая невидимую в дневном свете плоть.       Санс был слишком очаровательным, и Маффет ничего не могла поделать с собой, ее руки всегда тянулись погладить младшего скелетика по черепу — а тот всегда с готовностью подставлялся под ласку. С Папирусом было не так. Трогать его не то, чтобы не хотелось — Маффет скорее считала, что ей это не позволено. И никому вообще не позволено.       Все прикосновения — случайные или намеренные, — Папирус аккуратно избегал. Если кто-то дружески закидывал ему руку на плечо, он улыбался и через несколько секунд плавно подныривал под нее, уходя от непрошенных касаний. Папирус как-то на автомате теснился в сторону, лишь бы даже краем локтя не задеть кого-то в узком проходе, и всегда задерживал взгляд на протянутой ему для рукопожатия руке — словно вспоминал, что надо делать.       Единственным монстром, от кого он терпел прикосновения, был Санс. Младший скелетик мог совершенно спокойно хватать брата за ноги, обнимать, дергать за пальцы и вешаться на шею — все это Папирус переносил с легкой улыбкой; лишь иногда якобы раздраженно вздыхал. С остальными же он держал дистанцию.       Маффет однажды замоталась с заказами и хотела попросить моющего посуду Папируса отнести блюда на столик. Она была настолько сосредоточена на работе, что не успела себя одернуть, и, вместо того, чтобы просто позвать стоящего в шаге от нее парня, положила ему ладонь на предплечье. Он вздрогнул едва ли не всем телом и взглянул на Маффет так испуганно и пораженно, словно она влепила ему пощечину. Паучиха закусила уголок рта и как-то заторможенно убрала руку. — Помоги… до столика тринадцать и девять заказы донести, пауков и рук не хватает…       Папирус кивнул ей уже спокойно, даже как-то виновато ей улыбнулся и ушел с заказами в зал.       А Маффет непонятно зачем простояла за барной стойкой еще с минуту. Почему-то было ощущение, словно ее обидели, и это было так глупо и нелогично, что паучиха рассердилась сама на себя. А потом решила, что там, откуда пришел Папирус, его избивали.       И, видимо, сильно.       Ближе к концу октября в Водопадье начался осенний потоп — это каждый год происходило из-за того, что на поверхности шли сильные дожди, и воды было так много, что она не успевала уходить из подземного озера глубже в землю. Из-за этого у Маффет начинались проблемы с поставками продуктов, а курьерская служба вообще почти не работала: паучьи сети почти везде смывало водой.       Каждый год это было самое ужасное время, у Маффет голова шла кругом. Обычно как минимум три раза за осень бар закрывался вообще, так как перевезти продукты было просто невозможно, и паукам не из чего было готовить. Маффет каждый раз переживала это, как что-то действительно ужасное, от стресса ей плохо спалось и приходилось пить успокоительное. По сути, бар — это все, что было у нее и ее меньших братишек и сестренок, и даже когда он закрывался всего на несколько дней, ей казалось, что она проиграла и потеряла его навсегда — почти как три года назад. Тогда она только-только открыла бар и создала курьерскую сеть, но не успела даже получить первую прибыль — начался потоп. Маффет просто не была готова к такому валу проблем, она была в панике и делала ошибки, влезала в долги, но все равно никак не могла повлиять на все реже и реже заходящих посетителей. Дела шли настолько плохо, что бар пришлось закрыть. Он простоял закрытым шесть месяцев, а Маффет все не могла выбраться из долговой ямы и заново договориться о поставках еды и выпивки. Кем она только не работала в то время: и уборщицей, и нянькой, и помощницей на фермах, даже шила одежду на заказ, — и этого все равно было недостаточно, чтобы бар открылся вновь. У нее кончались силы и нервы, от недосыпа кружилась голова. Паучиха даже действительно думала, что это конец. Она почти продала дело всей своей жизни, избежав этого просто каким-то чудом: садовник Ричи - один из тех, у кого она занимала денег, - на радостях от рождения сына простил Маффет долг. На последние деньги паучиха запустила заведение заново, и все же смогла удержать его на плаву. Это было так давно, но панический страх преследовал Маффет до сих пор, даже если бар стоял закрытым лишь день. Умом Маффет понимала, что все совсем не так, как тогда, но ничего не могла поделать со своей нервозностью. Это был ужас перед абсолютной беспомощностью, который она никак не могла побороть.       Папирус помогал ей почти все свое свободное время, даже Санса подбивал побегать в качестве курьера. Маффет ругалась с доставщиками, которые в который раз умудрились утопить товар и не хотели за это платить, судорожно искала курьеров и пыталась разобраться со сводящей с ума бухгалтерией — на сон оставалось всего около трех часов. Она не замечала, что у нее от нервов начала подергиваться правая половина лица, и вспоминала об этом только когда это мешало спать. Раскусанный в мясо рот кровил, и после каждого диалога Маффет кривилась от мерзкого привкуса, поэтому старалась говорить меньше. — А у тебя живот издает звуки, как очень злая Альфис, — выдал как-то раз Санс. Маффет фыркнула от смеха и обернулась к мальчишке. Он только вернулся с тренировки и сейчас сидел на барном стуле, с наслаждением болтая ногами. Паучиха чуть улыбнулась и легко потрепала скелетика по черепу. — Надеюсь, Альфис злилась не на тебя, — тихо проговорила она, стараясь не сильно размыкать губы. — Между прочим, — вдруг вклинился Папирус. — Я за сегодня не видел ни одной мухи в твоих сетях. Я и сетей-то твоих не видел. Ты вообще ела?       Маффет заторможенно глянула на скелета и задумалась. — Я… я ела печенье с отваром шиповника… кажется… хм, — Маффет в растерянности потерла лоб. Голова гудела. — Погоди. Нет… это. Это было вчера. Духи… — Маффи, это же очень вредно! — воскликнул Санс, глядя на нее с возмущением. Паучиха устало ему улыбнулась и от этого действия у нее треснула корочка в уголке рта. Маффет нахмурилась и слизнула кровавую каплю. Голода она не чувствовала. Только тревогу и постоянное нервозное напряжение. Папирус тяжело глянул на нее, покачал головой и заказал порцию овощного салата. Маффет осилила лишь половину.       Проблем становилось больше и больше. Продукты опять не смогли доставить, и кладовые уже были почти пусты. Все опять шло к закрытию, посетителей было все меньше, и Маффет начала откровенно сдавать. Она пыталась себя успокоить, без конца повторяла себе, что это лишь на день или два — можно сказать, это вообще просто внезапный приятный выходной, что же тут плохого? Не получалось. Успокоительное не действовало, ужасно тряслись руки, от недосыпа Маффет слышала все, как через вату. Папирус, видя, как она дергается, пытался отвлечь ее разговорами и шутками, но это делало только хуже: Маффет скрипела зубами, лишь бы не гаркнуть ему, чтобы он заткнулся. А потом четвертый за этот день посетитель покинул бар, оставив зал абсолютно пустым, и Маффет рвано выдохнула. Папирус, моющий пол, кинул тряпку в ведро. — Ну, весь бар в нашем распоряжении. Мы можем забраться на стойку и потанцевать. Ты умеешь танцевать? Я костьми лягу, лишь бы увидеть, как ты танцуешь. Нет, мне просто правда интересно, ты будешь двигать прям всеми руками? Я сам танцую не очень, но думаю, у тебя получится лучше, так что хотел бы заранее заручиться твоей поддержкой, вот-       Маффет резко передернуло, она издала сдавленный рык и сжала руки в кулаки так сильно, что поранила ладони ногтями. Ее словно обожгло изнутри. Она резко хлопнула рукой по столешнице стойки и прошипела: — Либо ты молча продолжаешь мыть полы, либо идешь домой.       Повисла какая-то неприятная, натянутая тишина. Маффет оглянулась и взглянула Папирусу в лицо — для этого пришлось задрать голову вверх (Духи, он выше уже на голову!..). Скелет хмуро смотрел ей прямо в глаза, и его взгляд оказался таким серьезным, буквально читающим ее всю, что паучиху затрясло. Она часто заморгала, и полотенце выпало из ее рук на стойку, которую Маффет нервозно натирала, кажется, уже минут двадцать. — Прости… — надтрестнуто прошептала она. Ей стало так невыносимо стыдно, что она уставилась куда-то в пол, лишь бы не видеть это не по годам серьезное лицо. — Я… не хотела… прости, правда… просто так уже было однажды, мне пришлось закрыть бар, а открыть его потом смогла только через полгода, и было так... ТАК трудно… я просто… прости меня…       Маффет заламывала пальчики, нервно теребила свой фартук, а нижняя пара рук сжалась в кулаки. Папирус не заслуживал такого отношения, он ведь действительно помогал ей, проклятье… нашла, на ком срывать свою злость… Духи, как стыдно…       Опустившиеся Маффет на плечи костяные ладони оказалось неожиданно тяжелыми — паучиха вздрогнула. Папирус склонил голову и смотрел ей прямо в глаза. Он стоял неподвижно, просто сосредоточенно всматриваясь паучихе в лицо, и это даже начинало пугать. Маффет осторожно кивнула скелету, как бы спрашивая, что ему надо. Папирус медленно вздохнул. — Слушай, Мафф. Если… если для тебя это так важно, я… помогу. — По… поможешь?.. — от удивления она моргнула. Как-то внезапно Маффет поняла, что у нее дрожат губы. — Помогу, — серьезно кивнул скелет. — Помогу с доставкой продуктов. Но ты ни о чем не будешь спрашивать. Вообще. Совсем.       Маффет от растерянности на автомате закусила уголок рта и сморщилась от острой боли. От вкуса крови уже тошнило. — Я… не буду. Не буду спрашивать, — прошептала паучиха и кивнула — больше самой себе, чем Папирусу. — Хорошо, — вздохнул парень и неожиданно нежно погладил ее плечи большими пальцами. Маффет словно вся изнутри покрылась мурашками от этого касания. Папирус отпустил ее и сунул руки в карманы кенгурушки. Потом тихо усмехнулся: — И вместо того, чтобы без конца грызть саму себя, лучше бы погрызла яблок, — Маффет улыбнулась ему. Криво и устало, но зато искренне.       Потом он ушел, а Маффет осталась в пустом баре осознавать, что за почти два года знакомства Папирус впервые к ней прикоснулся.       На следующее утро продукты ровно в семь утра уже были на кухне. Маффет не знала, каким чудом Папирус успевал сгонять в теплицы Жаркоземья, переправить ящики с овощами в бар, а после этого еще и попасть на фермы, откуда забрать около ста килограмм свежего мяса. Это было просто физически невозможно, и Маффет нещадно глодало любопытство, но она сдержала слово. Папирус доставлял продукты до конца осеннего потопа, и паучиха не сказала ему ни слова. Только благодарно смотрела на него каждый раз, когда он усаживался за барную стойку со своим неизменным: — Хей, Мафф, есть работа?