Для меня есть работа?

      Аппетиты Папируса в выпивке росли. Маффет шутила с ним, что ему уже хватит, требовала в обмен на пинту наконец гавкнуть и не знала, что еще придумать, чтобы не отдавать скелету десятый стакан. Папирус же неизменно добродушно смеялся, чутка заплетающимся языком просил ее не переживать за него так сильно и смотрел ей в глаза так умиленно-нежно, что Маффет всю разрывало изнутри от отчаяния и какой-то больной надежды на то, что все в порядке. И она отдавала. Дура.       И ругала себя потом дома самыми последними словами, грызла подушку, клялась братишкам и сестренкам, что в следующий раз не продаст ему ни грамма. Но на следующий день приходила на работу, а Папирус опять садился за барную стойку прямо перед ней, клал голову на скрещенные руки и смотрел на нее с улыбкой так, словно любовался. И говорил: — Хэй, Мафф, для меня есть работа?       И эта фраза действовала на паучиху, словно заклинание, словно все опять хорошо, словно не было никогда этой страшной неясности, не было потерянного в своей жизни Папируса, не было этого ничего. Маффет ненавидела себя за эту идиотскую веру уже когда скелет домывал полы и заказывал первую пинту. Ненавидела так сильно, что прокусывала себе уголки рта в мясо.       Она решилась на откровенную ложь и фарс, потому что у нее не было выбора. Когда Папирус пришел к ней в бар, она с ходу с самым рассерженным видом выдала: — А я с Боули* разругалась, он начал на своих пивоварнях выпивку откровенно бодяжить. Я сказала, что не буду продавать эти помои, и в итоге у меня сейчас нет поставок алкоголя. Просто праздник, блин, какой-то. Бар без выпивки, — она всплеснула всеми руками, удивляясь про себя, как она вообще может так легко врать. И кому? Папирусу. Духи…       Скелет конечно же удивился, что старик Боули решился на такое, но Маффет он успокоил, даже утешил, сказав, что у пивовара все равно нет выбора и ему придется держать марку продукта, чтобы у него покупали. А потом помог ей с уборкой, еще немного посидел и ушел. У Маффет было ощущение, словно она что-то только что потеряла. Потеряла чуть ли не безвозвратно и навсегда. Она поняла, что это было, только через два таких же сухих для бара и Папируса дня, в течении которых скелет заходил к ней только чтобы убраться, словно для галочки, и уходил спустя час. Поняла, когда Альфис сказала ей, что пока они с Сансом совершали пробежку по Водопадью, они видели Папируса со всей компанией любителей выпить на одной из полян, где они по кругу пускали полторашку, и рядом с ними стояло еще бутылок десять. Она поняла, что потеряла друга, который когда-то заходил в бар ради нее, а не ради выпивки.       И на следующий день пришла на работу без галстука-бабочки, который до этого неизменно носила уже второй год. А Папирус даже и не заметил.       Отвратительным было еще и то, что по понедельникам все было замечательно. Старший скелет вел себя так же, как и всегда, с энтузиазмом играл в настолки, в привычной манере комментировал фильмы. Если раньше все это давало Маффет надежду, то сейчас ей было мерзко. Она вымученно ухмылялась, когда все хохотали, и ушла раньше обычного, ссылаясь на головную боль. Ей было тошно смотреть на Папируса, слышать его голос и делать вид, что ничего не происходит. Когда она уходила, Андайн окликнула ее и посмотрела паучихе в глаза; во взгляде ученой Маффет увидела понимание. Андайн кивнула ей и грустно улыбнулась. Маффет же только закрыла глаза, отвернулась, а потом поспешила домой, где братишки и сестренки, увидев ее упадок, заползли на нее всем скопом. Маффет печально посмеивалась — ей нравились такие объятья.       Врать, что бар не продает выпивку, смысла уже не было. Во вторник Маффет решила снова начать разлив, но с самого утра, после поставок еды, помогать разгружать которую Папирус не пришел, в бар заглянул старик Боули. Паучиха подумала, что сейчас сгорит со стыда. Самым ужасным было то, что пивовар даже не обвинял ее ни в чем — только действительно сильно переживал, не обиделась ли Маффет на него за что-то. Она не знала, что сказать ему и как все объяснить, она не хотела ему врать, ей было так ужасно стыдно и горько… когда Боули разглядел, как у Маффет затряслись губы, он заохал, зашел к ней за стойку и приобнял паучиху за плечи. — Ну что ты, дочка? Чего ты, что случилось? — тихо проговорил старый крыс, и нервы Маффет окончательно сдали. Она так ненавидела плакать, ругала себя за то, что в последнее время ее тянет на слезы все чаще, так отчаянно старалась держать все в себе и хотя бы терпеть до дома. А сейчас — пожалуйста! — плачет прямо перед бедным растерянным пивоваром, о котором сама же распустила противные слухи. Маффет было так мерзко от самой себя. Из раскусанных уголков рта опять пошла кровь, и паучиху затошнило. Сейчас она была даже рада, что не успела перевернуть на двери табличку с «закрыто». Ну и плевать, что бар откроется позже обычного! Ей не нужны еще свидетели ее слабости.       Когда Маффет немного отдышалась от слез, она просто рассказала старому крысу все, как есть. Он не был тем, с кем она хотела бы обсуждать что-то такое личное, но паучиха решила, что это она вплела Боуи в эту историю и виновата сама. Пивовар не заслуживал лжи. Слова лились из нее на удивление легко, а старик оказался действительно хорошим слушателем. Он даже налил Маффет воды, когда она начала заикаться от рыданий. А потом, нежно поглаживая ее по волосам, сказал: — Вот что, девочка. Ты поговори лучше с ним. Не дело это… Мужики ведь, что выпить любят — они все делом занимаются, и в бар приходят-то только после работы. Не дело это. Особенно для молодого парня. Поговори с ним, дочка. Напрямую. Мы ведь, мужики, тупые как камни, — он улыбнулся ей и постучал по лбу кулаком. — Мы ваших этих намеков и смягченных правд не понимаем иногда. Нам в лицо надо. Папирус ведь не дурак все-таки, вы столько лет знакомы — поймет. — Ду-ду-д-дума-йете? — прозаикалась Маффет севшим после истерики голосом. Руки у нее дрожали. — Да конечно, дочка. Все хорошо будет. Вот увидишь, — и опять обнял паучиху за плечи.       И Маффет решила: на хрен все. Она скажет Папирусу все в лоб, как есть. И пусть она, возможно, обидит его, пусть он начнет спорить, пусть обвинит ее во лжи. Их дружба уже явно не станет крепче, если продолжать действовать мягко. Может быть, ему в самом деле нужен такой грубый пинок, чтобы он начал, наконец, тратить свою жизнь на что-то более стоящее! Маффет была готова пожертвовать теми остатками их отношений, чтобы рискнуть. Потому что терять уже было нечего. И, когда Боуи, заставивший ее выпить успокоительное, пригласил к себе как-нибудь на шарлотку и ушел по делам, она решительно сжала в ладони серебряный кулончик на своей шее.       Она хотела поговорить с Папирусом, пока он еще будет трезв, потому ждала, когда он в три придет помогать ей, как всегда приходил. Но Папирус не пришел. Не пришел он ни в четыре, ни даже в пять — Маффет уже начало потряхивать от нервов. Санс с Альфис, которые опять зашли в бар после пробежки по всему подземелью, сказали, что не видели его нигде. Санс тут же распереживался, предположил, что брат может быть на посту, и даже побежал проверять. Пока мальчика не было, Маффет рассказала Альфис о своих планах, и ящерица серьезно кивнула. — Мы с Сансом останемся. Мы поговорим с ним все вместе, это будет правильно. Один на один он может и не послушать, а так — задавим числом. — Нет, — покачала головой Маффет. — Это будет выглядеть так, словно его обманывали мы все, а не только я. К тому же, я не хочу, чтобы Папирус обозлился на брата. Я не хочу портить ваши с ним отношения. — Ты больная? — скептично хмыкнула Альфис. — В смысле «портить отношения», ало. Папс страдает хуйней. Это наша общая проблема, с хрена ли ты должна отдуваться за всех нас? Мы что, не друзья ему? Мы с Сансом остаемся. — Альфис. Не надо, — паучиха серьезно посмотрела стражнице в глаза. — Давай откровенно. Ты тактична, словно удар биты по лицу, — Альфис хохотнула, но Маффет было не до смеха. — Ты скорее с ним разругаешься, чем выведешь на путь истинный. А Санс… я не хочу озвучивать все обвинения при нем. Не хочу, чтобы он терял в брата последнюю веру. Я не могу так. — Но это не правильно, — сказала Альфис тихо. — Я знаю, — откликнулась Маффет. — Но я не могу. Я поговорю с ним сама. Постараюсь… быть мягче. Если не поможет — будем ругаться с ним все вместе.       Стражница только покачала головой. Санс, вернувшийся в бар, сказал, что брата он не нашел. — Ты не переживай, Маффи, он наверное на секретном задании! — выдал младший скелетик, и у паучихи сжалось сердце от его детской чистой веры. Во рту стало горько.       Альфис с Сансом ушли спустя час, и то, только из-за того, что им нужно было приготовить ужин. А Папирус появился на пороге только к семи — уже в компании Безумайца, Догго, Птица и Хомепанка. А еще они все впятером явно не были трезвыми. Маффет глубоко вздохнула, заставляя себя быть спокойнее; она подумала: «Ладно, поговорю с ним завтра, сейчас только сделаю ему выговор за то, что не пришел раньше».       А потом Папирус глянул на нее, лишь махнул рукой и сел за столик, даже слова ей не сказав. Так, словно это не она знала его три года, так, словно не с ней он выбирал лекарство для умирающего брата, так, словно не ей он признавался в своем страхе и не ее обнимал, когда ему было ужасно тяжело. Так, словно они были простыми, блядь, знакомыми. И у Маффет потемнело в глазах.       За весь вечер Папирус так и не подошел к ней — только кричал со своего стола, что ему налить. Паучиха чувствовала себя мертвой изнутри. «Завтра. Просто потерпи до завтра», — уговаривала она себя. Но на следующий день Папирус опять пришел уже в компании и уже пьяным. И когда он опять только махнул ей рукой, у Маффет внутри что-то сломалось. Она почти физически ощутила, как что-то хрустнуло в шее, под затылком. Она с грохотом опустила в раковину грязную посуду — кажется, что-то даже разбилось, но Маффет было плевать. Почти слепая, она подошла к их столику сама и тихим, сухим голосом сказала: — Папирус. Надо поговорить.       Скелет немного заторможенно обернулся к ней, и Маффет скрипнула зубами от остро уколовшего ее бешенства: этот расфокусированный пьяный взгляд был таким чужеродным на его лице. — Ты чего, Маффи? — протянул Папирус и заулыбался. От его тона паучиху передернуло, и она даже не стала этого скрывать. — Пошли я сказала, — выплюнула она, развернулась и двинулась к подсобке. Маффет слышала, как парень со скрипом отодвигает стул, как шутит что-то о том, что даме нужно внимание — она скривилась от омерзения, — и как идет за ней следом. Когда они оказались в подсобке, Папирус прикрыл дверь и, кажется, облокотился об одну из полок — Маффет все еще стояла к нему спиной. — Ну чего такое, Мафф? Тебе нужна помощь? Это может подождать? — он говорил весьма спокойно и ровно, и, если очень хорошо притвориться, можно представить, что он не пьян, а просто очень устал. Но Маффет больше не могла врать себе. Она была обижена, напугана и очень, очень зла. Поэтому, сложив верхнюю пару рук на груди, она процедила: — Ну и сколько это будет продолжаться? — Прости? — как-то откровенно по-идиотски протянул Папирус, и это взбесило еще больше. Маффет резко к нему развернулась. — Не прощу! Как долго ты еще будешь катиться вниз? Какого хрена, Папирус?! — Мафф, ты чего? — он смотрел на нее так удивленно и спокойно одновременно, что было ясно: он действительно не понимает, почему она злится. И это его непонимание лишь подливало масло в огонь. — Со мной все в порядке. С тобой вот — нет. Ты ничем не занимаешься, ничего не хочешь, только бухаешь как скотина целыми днями! — Папирус оглушенно заморгал, будто ему только что хорошенько врезали по голове. Маффет судорожно втянула в себя воздух. — И ладно, плевала я на то, что ты приходишь в мой, блин, бар, просто чтобы нажраться! Плевала, что ты мне только кричишь, что тебе налить! Ты игнорируешь Санса, ты избегаешь его, а нам с Альфис и Андайн приходится его успокаивать! Говорить, что брат его не забыл, что он ему не надоел! Что он его все еще любит!       С каждым ее словом Папирус хмурился все сильнее, а под конец этой яростной тирады смотрел на Маффет откровенно пугающе. Он оторвался от полки, на которую наваливался до этого, и практически навис над паучихой. — Ты, блядь, что несешь? — тихо спросил он все тем же спокойным тоном, но Маффет слышала в его словах угрозу. Она не чувствовала страха — только клокочущую внутри обиду. — Правда глаза режет? Давай-ка, блядь, вспомним, чем ты занимался в последнее время. Спал на посту? Напивался с мужиками? Просирал свою жизнь? — Заткнись, — процедил Папирус, прищуриваясь. Маффет перевела дыхание и тяжело сглотнула; от взгляда скелета сжималось сердце. Мгновение она молчала, он — тоже. Паучиха запоздало подумала, что начала со слишком крутых оборотов, но отступать уже было некогда. Она продолжила чуть более мягко: — Я не заткнусь, Папирус. Потому что мне не плевать. Мне не плевать на тебя, не плевать на твою жизнь и не плевать на Санса. — Да с хуя ли ты решила, что мне плевать? — озлобленно зашипел Папирус. Маффет чуть сморщилась от запаха перегара и куснула себя за уголок рта. — Я уже сказала, почему. Ты пьешь, ничего не делаешь и ничего не хочешь. Ты- — Если я, блядь, не пашу, как ты — сраная трудоголичка, это не значит, что я нихуя не делаю, — перебил ее скелет, и Маффет шумно вздохнула, проглатывая оскорбление. Она сама это начала. — Ну, а чем ты занимаешься? Что тебе не предложи, куда тебя не позови — ты стараешься только быстрее отделаться от нас всех и вернуться к бутылке. Пиво заменило тебе даже мед. Ты избегаешь Санса, не проводишь с ним время, и да, знаешь, это выглядит так, будто тебе плевать, так что-       У Папируса из груди послышался глухой рокот — Маффет продрало от этого звука. Он смотрел на нее ненавидяще. — Да как ты смеешь. Как ты смеешь. Ты, блядь. Ты в курсе, сколько я ради него пахал. Ты знаешь, сколько говна я тащил. Или тебе нужно было еще рассказать, что я кровью блевал и срал после рентгенов в лаборатории, а? Ты как, блядь, смеешь говорить, что мне плевать на Санса?! Ты как блЯДЬ СМЕЕШЬ?! — паучиха сжалась от его оглушающего рева, но взгляда не отвела. Ужасно дрожали руки. — Ты слышишь только половину из того, что я тебе говорю, Папирус. Я… говорю о том, что ты ничем не занимаешься и- — Да сука, — опять перебил ее парень. — Ты издеваешься? Ну извините, блядь, что я не ношусь по четырем работам, как раньше, ох ты ж как это я зажрался. — Я не об этом! — начала выходить из себя паучиха. — Ты меня не слышишь! Ты пьешь, Папирус! Ты пьешь и ничего не делаешь, твоя жизнь сыпется у тебя сквозь пальцы! — Да я просто, блядь, живу! — гаркнул он. Смотреть на него было страшно, Маффет еще никогда не видела на его лице столько злобы. — После всего того, что было, после всего говна, я наконец-то просто живу, блядь, никому ничего не должен! Просто живу блядь, это что, преступление?! Ты ебанутая?! — Да не живешь ты! — заорала Маффет ему в ответ. Нервы откровенно сдали. — Ты просто тупо существуешь, ты ничего не хочешь, не ставишь себе никаких целей! — Маффет. Еще раз. Если я не всираю все время в работу, как ты, это не значит, что я ничего не хочу. Я просто живу. Я что, не заслужил просто жить, а? Ты меня в этом обвиняешь? — каждое его слово резало паучиху по больному. У нее задрожали губы. — Нет. Я уже сказала. Ты не слушаешь… — Нет это ты блядь не слушаешь. Ты больше всех знаешь, как мне было хуево, и сейчас тычешь меня в то, что я недостаточно делаю для Санса, и- — Нет! — Маффет даже саданула кулаком по полке. — Ты не слышишь меня! Я тычу тебя в то, что ты бухаешь, как тварь, каждый день по пять сраных литров пива! Я тычу тебя в то, что тебе лень собрать с Сансом хренову ловушку! Я тычу тебя в то, что ты общаешься со мной, как с едва знакомой левой бабой! — А ТЫ ПОХОДУ И ЕСТЬ ЕДВА ЗНАКОМАЯ МНЕ БАБА, ЯСНО БЛЯДЬ?! — Маффет захлебнулась воздухом и плачем. Папирус иступленно всхрапнул и дернулся, отходя от нее на шаг. Паучиха всхлипнула. Он был пьян, в конце концов, но это… эти… слова сделали ей так больно… кулон под рубашкой жег кожу. — Ну… ну и л-ладно… просто… кончай в пустую. тратить свое время и… и-свою жизнь… — Я не трачу свою жизнь в пустую, блядь, как же ты заебала! — огрызнулся Папирус, а Маффет больше не видела его лица за пеленой слез. — Ты… ты меня опять не с-слушаешь. ты… — Я тебя уже услышал! — Папирус!- — Ты уже все мне блядь сказала! — ТЫ- — Я виноват, что не такой же конченный, как ты, и что пью, оставляя деньги в твой, между прочим, бар! Мне охуеть как стыдно! — НЕТ! — взвизгнула Маффет, и все же разрыдалась. — НЕТ! ТЫ НЕ СЛЫШИШЬ! Я СКАЗАЛА! Я УЖЕ СКАЗАЛА ПОЧЕМУ! МНЕ ТАК ЗА ТЕБЯ СТРАШНО, А ТЫ- — НЕ НАДО ЗА МЕНЯ БОЯТЬСЯ, Я САМ БЛЯДЬ РАЗБЕРУСЬ! — ДА НИХРЕНА ТЫ ЗА ГОД НЕ РАЗОБРАЛСЯ, НИХРЕНА, ТЫ ТУПО ОПУСТИЛСЯ! — Я ОПУСТИЛСЯ?! Я — ОПУСТИЛСЯ?! А ТЫ ПРЯМ ВЕРШИНА СРАНАЯ, ДА?! — НЕТ! НЕТ! ТЫ НЕ СЛЫШИШЬ! — А НАХУЙ ТЕБЯ СЛУШАТЬ?! — ТЫ ВЕДЕШЬ СЕБЯ КАК РЕБЕНОК! — А ТЫ КАК СТАРУХА!       Маффет задохнулась, сжалась, закрыла лицо руками и горько заплакала. Вот оно. Вот то, чего она так боялась. То, чего ни разу не ощущала, но то, что так остро почувствовала сейчас. Эту огромную пропасть между ними.       Возраст.       Маффет плакала и плакала, тупая беспомощность, одиночество, страх и обида скрутили ей всю душу. Коленки дрожали так сильно, что паучиха едва стояла. Как же больнобольнобольно.       Он действительно слишком юн для нее. А она для него — слишком стара. Она может стараться сколько угодно, но все равно не будет ему парой. Он не понимает ее. Она просто лишняя в его жизни. В его жизни, которую она с такой наглостью решилась называть неверной. Она просто лишняя. Влезла со своими законами в чужую душу, куда ее и не звали-то ни разу. Еще и надеялась что-то переделать. Дура. Дура!..       Маффет захлебнулась, закашлялась, отняла руки от лица, сжала губы, сдерживая рыдания, и принялась остервенело комкать свой фартук всеми руками. Ее трясло. Перед глазами все меркло. Дура!.. Дура…       Послышался тихий шаг. Паучиха подняла на Папируса глаза. В его взгляде уже не было злобы. Скелет лишь сильно хмурился, и если бы Маффет была бы хоть чуточку спокойнее сейчас, хоть чуточку проницательнее, она бы увидела сожаление с его глазницах. Но она не увидела. И поэтому сказала: — Поговорим, когда подрастешь.       Парень тут же ощерился, все его лицо исказилось презрением. Он шумно выдохнул, развернулся к Маффет спиной и вышел из подсобки, даже не прикрыв за собой дверь.       Сквозь звуки притихшего бара паучиха услышала, как звякнул дверной колокольчик. Дрожа, она опустилась прямо на пол, не видя ничего перед собой. В легких вместо воздуха клубилась густая пустота. Маффет не чувствовала, как на нее заползают ее испуганные братишки и сестренки, не слышала, как ее зовут из зала. Ей было плевать. Спасительная апатия укутывала во влажное одеяло. Маффет закрыла глаза. Как же сильно хотелось спать.       Она заторможенно смотрела, в подсобку входят две смазанные фигуры, как они склоняются над ней, и как гладят ее по плечам и голове. — Маффет, милая. Ты, типа… встань, пожалуйста… — Маффет? Прием, прием? Ты нас типа слышишь?       Паучиха закрыла глаза, медленно вдохнула и медленно выдохнула. Потом опять открыла глаза. — Да, я вас слышу, девочки. Спасибо за небезразличие, — Маффет поднялась с пола, опираясь на протянутые лапы стражниц Бретти и Кэтти. — Я буду в порядке, мне просто нужно домой. Помогите мне проводить всех из бара, пожалуйста, — предупреждая все вопросы и игнорируя обеспокоенные взгляды, Маффет с ровной спиной вышла из подсобки. — Бар закрыт, представление кончилось, — на весь зал объявила она и даже как-то совсем цинично похлопала в ладоши. — Расплатитесь и на выход, пожалуйста.       Народ, тихо перешептываясь, вяло потянулся кассе. Маффет принимала оплату за заказы, глядя только на внутренности кассового аппарата. Посетители плавно покидали бар. Вышедшие из подсобки кошка и крокодилиха затоптались на месте, предложили было провести Маффет до дома, но паучиха с пустой улыбкой отказалась. Стражницы помялись еще, тоже расплатились и все же оставили паучиху одну.       Тишина бара была панацеей. Нежное шуршание паучьих лапок действовало, как снотворное. Маффет едва нашла в себе силы выйти на улицу и довести саму себя до дома. В глотке словно свербели мелкие осколки стекла. Она устала. Она так устала. Маффет давно так сильно не хотела уснуть. В идеале — уснуть и не просыпаться вообще. Никогда.       Уже дома паучиха опустилась на свою кровать и глубоко вздохнула. Ну вот и все. Все кончилось. Все это кончилось. Ее влюбленность рано или поздно должна была привести ее сюда — в это раздробленное, иссушенное состояние. Маффет понимала это с самого начала. Было так глупо надеяться на что-то, но она все же почему-то надеялась. Паучиха сама сейчас едва понимала, зачем.       Она аккуратно расстегнула цепочку с серебряным кулончиком — украшение скользнуло ей в ладонь. Маффет медленно подбрела к окну, раскрыла его настежь, даже не жмурясь от холодного свежего воздуха, замахнулась… и так и не смогла выбросить этот подарок. Не смогла. И не сможет. Ладонь раскрылась, являя украшение отрешенному взгляду. Она не сможет выбросить этот кулон, как бы сильно того не хотела. Не сможет выбросить, как и не сможет выбросить свои воспоминания о том — прошлом Папирусе. О нем еще совсем мальчишке, который так ее впечатлил. О том, как он отпирался от бесплатной еды, как он смеялся вместе с ней, пока они мыли посуду, о том, как он устало улыбался ей, когда она давала ему бутылочку меда, о том, как пьяный он прижимал ее к себе и о том, как сильно она была в него влюблена.       Эта боль всегда будет в ее душе. Но вместе с болью в душе останется и счастье, которого было так много.       Маффет тяжело сглотнула и нежно поцеловала кулончик, переливающийся в желтых отблесках уличных фонарей. Она не забудет. Не забудет, даже если будет сильно хотеть. Эти воспоминания останутся с ней, но и зацикливаться на этом она не будет. Нужно немного времени, просто чтобы смириться, перешагнуть и жить дальше. И лишь иногда — очень-очень редко, — она будет позволять себе вспомнить о горячих ладонях на своей спине.       Маффет, еще раз полюбовалась украшением, тихо вздохнула и положила кулончик в бархатную шкатулку на тумбе. В шкатулке лежали еще два колечка, которые паучиха купила давным давно, да так ни разу и не надела.       Маффет посмотрела на идеально подходящие друг другу украшения и горько ухмыльнулась. Щелкнула закрывшаяся бархатная крышечка.