Для меня есть работа?

      Все менялось. Очень медленно, но все же менялось. Папирусу, конечно, было сложно по началу. Но он старался. Очень, очень старался.       Он начал больше времени проводить в лабораториях с Андайн, чаще ходить с Сансом и Альфис. Даже в бар он заходил всего два раза в день — и то, больше всего теперь болтал с паучихой. Маффет сначала часто чувствовала себя как-то неуютно и уязвимо: она все боялась, что Папирус сорвется и, плюнув на все, опять начнет пить и игнорировать ее. Разговаривая с ним, она внутренне сжималась от страха, вспоминая, как когда-то пыталась удержать скелета рядом с собой, как судорожно искала в голове хоть какую-то тему для болтовни — и не находила ни одной; а Папирус уходил. И этот страх — что он опять уйдет, — постоянно был где-то в ее голове. Маффет начала замечать, что заранее придумывает, о чем можно поговорить с Папирусом в следующий его визит. Это паучиху одновременно нервировало и печалило. Но, к огромному облегчению Маффет, Папирус держал свое слово. Он и правда перестал пить. Почти вообще — теперь только позволял себе вечером в субботу выпить пинту крепленого темного пива. Маффет всегда чуть кривилась, когда наливала его: это пиво было ужасно горьким, и она совершенно не понимала, зачем его пить. Папирус же смеялся и говорил, что именно горечь ему и нравится. Паучиха показно морщилась, а парень смеялся снова.       Он не перестал общаться со своими бывшими собутыльниками, но их общение постепенно перерастало в час посиделок в день. Эти монстры не были какими-то плохими, и Маффет не могла сказать, что это они так влияли на Папируса. Он сам начал злоупотреблять алкоголем и просто потянулся к тем, с кем ему было легче общаться в пьяном состоянии. Безумаяц, Птиц и Хомепанк были в целом приятными монстрами, но с этими ребятами действительно не о чем было долго болтать, если ты не чокаешься с ними бокалами. Поэтому Папирус совершенно закономерно начал терять к ним интерес.       Он все больше времени проводил с Сансом, начал помогать ему с ловушками, с работой в библиотеке или просто шататься с ним вместе. Однажды они вдвоем вылепили вокруг своего дома целую армию снеговиков-зомби, хорошенько облив их ярко-зеленой краской. Снеговики корчили ужасные рожи, отбирали друг у друга носы-морковки и вгрызались в белые бока их убегающих в ужасе простых собратьев. Санс с громким хохотом бегал между агонизирующими снежными фигурами и метал в них магическими костями — этому трюку Папирус научил его явно зря. Альфис смогла пару раз уломать старшего скелета сходить с ней, Сансом и другими королевскими стражниками на тренировку. Папирус переносил тренажерный зал вполне сносно, но если его тащили на пробежку, он старательно упирался, а то и вовсе сбегал к Андайн — мол, им работать надо. И потом жаловался Маффет, что бег — это самое ужасное, что придумали в спорте. Паучиха в ответ поддевала Папируса в том плане, что кому-то просто нужно меньше курить. Скелет только фыркал от смеха и говорил, что у него все равно нет легких.       С шахматами у Альфис все же не сложилось даже несмотря на ее солдатскую стратегичность — она постоянно путалась в том, как ходят фигуры. Поэтому они с Папирусом перешли на шашки — в них они могли играть запоем по несколько часов. Андайн застенчиво смеялась, предлагая ставить на них ставки. Маффет, поддержав ее шутку, даже один раз поставила на Папируса кексики из меда — скелет, услышав о возможном призе, вздернул надбровные дуги и за несколько раундов вырвался в абсолютные победители. Возмущенная Альфис потом выиграла у него возможность наставить ему щелбанов за свой «позор» — и тоже осталась весьма довольна.       По понедельникам Маффет тоже было немного сложно: болезненная неуверенность порой сжимала ее сердце абсолютно неожиданно. Паучиха могла внезапно засомневаться в искреннем смехе старшего скелета, или попытаться почувствовать фальшь в его голосе во время обычного разговора. Это всегда расстраивало, потому что не доверять так старающемуся ради своих близких Папирусу было больно. Это отпускало Маффет постепенно, но все же иногда она вздрагивала и смотрела на ничего не замечающего скелета почти жалобно, уверяя себя в том, что все хорошо.       День Рождения Санса отметили шумно и — что забавно, — в королевских казармах. Глядя на то, как скелетик на равных болтает со стражниками, что старше и больше него вдвое, Маффет почему-то чувствовала гордость. — Это так странно. Ну, видеть, как он растет, — вдруг произнес Папирус. Маффет обернулась к нему и чуть пригубила стакан с сидором. Скелет стоял, засунув руки в карманы, смотрел на своего брата и расслабленно улыбался. — Представь, как странно это для меня, — усмехнулась паучиха. — Сначала ты стал выше меня на две головы, теперь вот Санс уже смотрит на меня свысока. — Что, чувствуешь себя букашкой? — хихикнул Папирус и посмотрел на нее так проказливо, что Маффет только цокнула языком и пихнула его в бок. Он тихо засмеялся.       После четырнадцатилетия Санс начал расти еще активнее. Как-то внезапно он очень раздался в плечах и набрал массу. Спортивные стрейчевые кофты с накинутыми сверху футболками и легинсы с шортами поверх, — из которых он теперь не вылазил вообще, — хорошо показывали, насколько он стал мышечным. Когда он с Альфис забегал в бар после тренировки, Маффет иногда позволяла себе помечтать о том, как бы выглядел Папирус в более обтягивающих вещах — старший скелет ведь не был худой тростью, но всегда предпочитал мешковатую одежду. Эти мысли не заходили обычно дальше Папируса в водолазке (с такими сильными, крепкими руками…), потому что потом паучиха прерывала сама себя и напоминала себе о своем решении. Напоминала самым мерзким способом: вспоминала Папируса, кричащего ей в лицо: «…СТАРУХА!».       Нет, она давно не злилась на него за эти слова, сказанные в гневе и под влиянием алкоголя. Просто… так было легче одергивать себя. Легче находить силы, чтобы постепенно смиряться со своей не имеющей будущего влюбленностью. Смиряться — и медленно забывать.       Осенью Папирусу было как-то немного легче: во время потопа он снова помогал Маффет с продуктами, и эта причастность к делу с самого утра словно задавала ему какой-то настрой на весь день, давала ему возможность чувствовать себя увереннее. Если случалось, что его никуда не звали, ему было легче искать себе самому занятия, и он выглядел довольным, когда сидел у Маффет за барной стойкой, ел мед ложками прямо из небольшой чеплашки и писал что-то, сверяясь с бумагами от Андайн. Но после Нового Года Папирус заметно приуныл. Он стал больше спать, больше курить и все чаще пребывать в каком-то хмуром, задумчивом состоянии. — Что с тобой происходит, Папирус? — полюбопытствовала как-то Маффет, подавая скелету заказанную им фри. Тот медленно вздохнул и в прострации потыкал кусочком картошки в кетчуп. — Это… довольно… глупо, если подумать, — произнес наконец он и сунул картошку в рот. — Мне просто, хм. Я… Я не могу найти себе хобби. — А, то есть, спасение цивилизации монстров — уже не хобби? — приподняла надбровную дугу Маффет. Папирус фыркнул от смеха и подпер голову рукой. — Нет, ну, а если серьезно, почему тебе сложно? Просто делай то, что тебе нравится. — В этом и проблема. Я не знаю, что мне нравится, — пожал плечами скелет. — Ну как не знаешь? — озадаченно нахмурилась Маффет. — Вот мне нравится вязать, вышивать. Правда… я делаю это так редко, и… сама не знаю, почему. — Мне кажется, у твоих часиков начинается нервный тик-так, если ты находишься вдали от барной стойки слишком долго, — хмыкнул Папирус, закидывая себе в рот еще одну картошку. Паучиха цокнула языком и недовольно глянула на парня, но потом задумалась над его словами. Ведь и в самом деле. Она уже не в первый раз сама задумывалась об этом. Если ты можешь чувствовать себя комфортно, только если ты постоянно работаешь — это ведь тоже не совсем нормально. Маффет как-то грустно вздохнула. Пожалуй, у нее тоже была проблема, с которой она не могла нормально справиться. Ей ведь уже очень давно не нужны были деньги настолько, чтобы бар работал аж до десяти. После каждой смены у нее оставались силы лишь на дорогу до дома, умывание и глажку одежды на завтрашний день. Ну, если повезет, еще на маникюр; когда у тебя шесть рук — это то еще действо. — Хэй, Мафф, ну ты чего? — мягко позвал ее Папирус. Паучиха вздохнула снова. — Нет. Ничего. Просто ты, пожалуй, прав. Я не могу нормально расслабляться. Когда вы рядом — это как-то… легче. А сама с собой я не могу. Не знаю… — Не загоняйся так, ну что ты, — он смотрел на нее так успокаивающе, а тон его голоса был таким нежным, что в душе у паучихи опять слабо шевельнулся червячок недоверия. Маффет мысленно раздавила его и прикрыла глаза. — Ладно, а почему ты не знаешь, что тебе нравится? — Ну, потому что, — Папирус задумался и окунул в кетчуп сразу несколько фри. — В основном, за какое дело бы я не взялся, я его просто… делаю. Иногда мне нравится результат, но чаще я просто выдыхаю и все.       Маффет озадаченно нахмурилась, но отреагировать не успела, потому что за барную стойку уселся крупный волк в слегка затасканных штанах. — Мне два паукбургера и пинту светлого, — сказал он, немного картавя. Маффет кивнула ему, написала на кухню заказ и медленно — чтобы без пенки, — наполнила высокий стакан. Когда она вернулась к Папирусу, тот уже доел всю свою картошку и с меланхоличным видом смотрел куда-то сквозь стену. — То есть, тебя просто ни к чему не тянет? Я думала, тебе нравится заниматься наукой, — негромко сказала Маффет, привлекая его внимание. Папирус чуть улыбнулся. — Стремянке не нравится помогать монстрам залезать куда-то, она просто хорошо это делает — вот и помогает, — ответил он. Маффет тихо фыркнула от смеха. — Это прозвучало слишком напыщенно. — Ой, ну прости, — усмехнулся Папирус. — Надо было пошутить по то, что скелет хорошо держит на себе плоть, но я просто подумал, что стремянка из меня тоже ничего, — он заиграл надбровными дугами, и Маффет снова фыркнула, закатывая глаза. — Поговорим, когда на тебя кто-то залезет, — Папирус вскинул надбровные дуги с таким лукавым выражением лица, что паучиха запнулась. — Что?       Папирус хитро прищурился и заулыбался шире. До Маффет дошло. Паучиха втянула в себя воздух, стараясь сохранить лицо ровным. Скелет как-то показно подпер голову рукой, продолжая смотреть Маффет в глаза с той же физиономией. — Отстань, — тихо промолвила паучиха и отвернулась к раковине, где начала тщательно мылить губкой бокал, пытаясь скрыть смущение. — Да ладно тебе, — лукаво протянул сзади Папирус. — Для человека-паука небоскреб — лучшая стремянка.       Маффет медленно вздохнула, и оглянулась на скелета с самым строгим взглядом, на какой была способна, а тот только засмеялся. Паучиха едва подавила в себе желание треснуть Папируса полотенцем — не на глазах же у всего бара. Скелет так по-идиотски хихикал, что у Маффет дрогнули в улыбке губы, и она отвернулась обратно к раковине, чувствуя, как у нее горит лицо. Ну зачем? Зачем он так шутит? Конечно, он совсем не понимает, как сильно на нее действует такого рода юмор — для него это дружеский флирт и все. А ей теперь снова душить в себе желание ответить чем-то таким же заигрывающим, снова вспоминать его злое пьяное «…СТАРУХА!»… Маффет вдруг стало горько и больно от того, что Папирус может одной лишь глупой шуткой вывести ее из равновесия и опять всколыхнуть в ней уже опостылевшие чувства. Это было так несправедливо…       Но тут, отвлекая от весьма тягостных раздумий, паучиху окликнули заглянувшие в бар Бретти и Кетти. Стражницы весело помахали ей лапами, и Маффет в ответ кивнула им, чуть улыбнувшись. Она так и не начала общаться с ними ближе — как-то так просто сложилось, — но паучиха была всегда рада видеть их в баре. Иногда девушки даже болтали с ней, рассказывая всякие дурацкие служебные истории и свежие сплетни. Маффет нравилось то, что их не смущала ее молчаливость. Налив стражницам по бокалу сидра, паучиха вернулась к Папирусу в уже более спокойном расположении духа. — Ну, если тебе не нравится ничто из того, чем ты занимался, может, стоит поискать еще? — спросила она, уходя от ответа на его шутку. Скелет добродушно пожал плечами. — Пожалуй, это единственный выход. Только, может, ты пройдешь в него со мной? Ну, в смысле… если тебе сложно заниматься чем-то для себя, а мне — сложно что-то искать. Может, нам обоим будет легче, если мы будем делать это вместе.       Маффет откровенно заулыбалась от его завуалированной просьбы. Конечно, Папирус сказал так явно не специально, да и в его словах был смысл — ей самой тоже надо как-то разобраться наконец со своим трудоголизмом. Ее беспокоил тот факт, что по сути, они будут вдвоем. Маффет же наоборот хотела отдалиться, чтобы как-то перестрадать свою треклятую влюбленность, и постоянное пребывание рядом с объектом воздыхания этому явно не поможет. Но… Папирусу действительно нужна была помощь, и то, что он звал с собой именно Маффет — это было так… приятно. Да, конечно, он звал ее потому что у нее тоже была проблема, и просто тоже хотел ей помочь — это было логично. Вот и Маффет просто хотела помочь ему — по той же логике. Обмануть саму себя хотелось так сильно — и, как назло, сейчас это было сделать слишком легко. Поэтому, сказав самой себе, что из-за чувств она не должна становиться плохим другом, Маффет кивнула и промолвила: — Хорошо, — а потом поставила перед скелетом бутылочку меда. — На. За счет заведения. — Неа, — важно покачал пальцем Папирус, сгребая бутылек широкой ладонью и тут же открывая крышечку. — Запиши на мой счет. Как всегда, Мафф.       Паучиха только с улыбкой фыркнула.