Бесчувственные. Игры разума

      Лучи выглядывающего из-за туч солнца скользили по спинке кожаного дивана, нагревая воздух вокруг. Я чувствовала их на обнаженных плечах, собственным теплом наполняла пространство между черным флисовым пледом и оголенным телом. Искусственная кожа темной мебели усиливала эффект, вызывая жар. Но мне было слишком хорошо, чтобы перебираться в постель на втором этаже. Время насчитывало, по меньшей мере, двенадцать по полудню, дел не предвиделось – оставленные записи и учебники на кухне вызывали зуд, который я довольно легко смогла унять под воздействием внутреннего спокойствия и блаженства. Наш день закончился в четыре часа утра, так долго не давали спать теплые руки и истязающие душу шершавые мужские губы. Диван был нешироким, даже узким, но это сыграло главную роль, заставляя меня жаться к машине сильнее.       Каждую минуту я признавалась самой себе в непривычности действий: вот так просто выражать свою привязанность, ощущать его на себе, пропитываться искусственным теплом и настоящим холодом. А как же враждебные, но робкие взгляды? Как же душевные страдания от невозможности стать еще ближе под звуки барной мелодии? Как же вызванный внутренним запретом страх перед электрическими разрядами, пронизывающими тело при одном касании механических пальцев? Как же все это?.. неужели этого больше не будет? Неужели мир и вправду перевернулся с ног на голову, позволив двум чуждым друг другу существам перешагнуть порог дозволенного? Женское тело прижималось к созданному инженерами созданию, каждая клетка трепетала от его близости, под кожей плавились мышцы. Нет больше боли, одиночества и мук. Нет больше тахикардии.       Завернувшись в плед еще сильнее, я сонным взором осмотрела гостиную. Солнечные зайчики шустрили по стенам каждый раз, когда за окном проезжала машина. Немногие из них достигали зеленых глаз, заставляя щуриться. Коннор покинул дом еще ранним утром. Я не слышала, как андроид облачается в синию униформу, не чувствовала, как механические руки укрывают меня пледом. Глубокий сон сковал даже те рефлексы, что были воспитаны для стабильной работы инстинкта самосохранения. Каждый анализатор молчал, настолько сильно меня выбила из сил прошедшая ночь. Пусть их за плечами уже было не мало, но каждая из них отдавалась яркими языками пламени в груди, и каждая была по-своему прекрасной и запоминающейся. Андроид с энтузиазмом показывал все, что успел выучить за время совместного проживания, что-то даже познавал самостоятельно с помощью излюбленных экспериментов. Так было не всегда…       Возвращение в дом после работы на Камски не приносило мне должного облегчения. Я помню дрожь в пальцах, что заворачивали наушник в коробку и черный пакет. Мысли о произошедшем в Сиэтле на протяжении дня разрывали по кусочкам; еще больше волновала перспектива рассказать Коннору о появлении на горизонте его едва ли не полной копии. Но уже ночью все было иначе. Не помню, как оказались в постели… кажется, я осталась наедине сама с собой в спальне в желании собраться с силами и начать разговор с машиной на первом этаже. Губы кровоточили от укусов, ноги несли меня из одного угла в угол. Он наверняка услышал разгоряченное биение мышечного «двигателя», и потому меньше, чем через минуту оказался на пороге. Всего один беспокойный вопрос шелестящего тактичного голоса, и я, ощутив вместо испуга тягу внизу живота, смотрела в его глаза и медленно расстегивала пуговицы рубашки на своей груди. Блеклые сумрачные тени напольной лампы отражались в его зрачках, каждая черта лица очерчивалась этим интимным светом. Одежда слетала с плеч, как будто бы желтые кленовые листья с сухих серых веток. Каждая минута в полной тишине наполнялась волшебством, и вот, обнаженное женское тело сидело на коленях, обтянутых черными брюками. Он был таким напуганным, взволнованным, но самое прекрасное было то, что ни единая черта его лица не выдавала внутреннего смятения. Нет. Он был безэмоционален, даже холоден, механически стабилен. Только в карих глазах можно было увидеть истинные переживания, которые добавляли масла в огонь.       Я накрывала его поцелуями и показывала все свои слабости, женские пальцы направляли механические мужские руки, помогали изучать каждый сантиметр кожи. Прикосновения действовали, точно морфин. Изо рта вырывались дрожащие всхлипы, когда я самолично накрыла его ладонями собственную грудь, заставила сжать напрягшиеся соски. Мои губы покрывали шею, ключицы и плечи андроида, учили его на примере его же тела. Полыхающая кожа покрывалась волнами мурашек, каких я не испытывала даже на пороге смерти… он наблюдал за мной, изучал изменения на женском лице, и, когда казалось, что его направляемые мною действия вызывают боль (нет…), хмурился. Достаточно было задрожать и прижаться сильнее – и страх причинения вреда в глазах андроида сменялся спокойствием и интересом.       Фальшиво теплые ладони продолжали медленно передвигаться по спине, вдоль позвоночника, по бедрам. Со временем я могла больше не держать его запястья, лишь изредка перенаправлять руки в другую сторону. Мышцы в согнутых ногах вздрагивали, порой было трудно совладать с вырывающимися стонами, из-за которых приходилось блаженно запрокидывать голову и изгибать спину. В какой-то момент все это перешло дозволенную черту, и андроид, ориентируясь на мои направляющие пальцы, достиг женской плоти ниже живота. Салюты взрывались в голове, где-то в груди щебетали весенние птицы. Воздух в спальне был спертым, душным, легкие прерывисто глотали кислород и не всегда успевали высвободить углекислый газ. Он смотрел на меня, не отрываясь, иногда хмурился или же туманно окидывал взглядом трепещущее тело на своих коленях. Я не испытывала физической близости минимум семь лет, но уверена ‒ будь на месте Коннора кто-то другой, то он бы не смог вызвать такого наркотического эффекта.       ‒ Забери меня, ‒ охрипшим шепотом произнесла я, глядя в перенастраивающиеся линзы за черными зрачками, ‒ всю, без остатка…       Всего одна фраза, но сколько эффекта! Губы тут же были взяты в плен жадного поцелуя, я же была опрокинута на спину, благодатно ощущая под горячей кожей холод постельного покрывала. Коннор больше не нуждался в уроках, он с точностью хирурга использовал все уже показанные ему кнопочки на женском теле. Раз за разом мне приходилось выгибаться под его действиями, покрываться ознобом от прикосновений к груди. Андроид с энтузиазмом заменял касания поцелуями шершавых и ставших из-за моего языка губ. Едва ли не каждый сантиметр шеи и груди покрывался ими. Поцелуи были легкими, как упавшие лепестки прекрасных цветов, но жгучими, точно капли кипящего воска. Я покидала планету, вместе со мной этот мир покидало и разбушевавшееся сердце. Волосы липли на покрывшийся испариной лоб, лезли в глаза и рот, мне не хватало кислорода, как там, в гостиной съемного дома при попытке вырвать изнутри слово «Спасибо» в ответ на спасение андроидом. Но в этот раз эта нехватка была самым прекрасным, что происходило за долгие годы. Руки смело изучали его тело, пальцы без страха повреждения сжимали плечи, нежно гладили мужскую сильную шею, ворошили темные волосы. Кажется, я была близка к нирване… той самой нирване, которую часто упоминал лейтенант. Это была первая ночь, но все последующие были куда прекрасней.       Томно потянувшись, я размяла каждую мышцу затекшего тела. Физическая усталость приятно играла на фоне морального удовлетворения, пробудившаяся вместе с чувствами лень внутри просила остановиться на мгновение, полежать на диване еще несколько минут, и я бы с радостью повиновалась! Но вместо этого неспешно отправилась в душ.       Вселенная больше не смотрела с высоты своего пьедестала унизительным взглядом. Если даже и смотрела ‒ ее взор тонул в воспоминаниях о туманных искрящихся глазах андроида. Я была так близко, что могла рассмотреть каждое имитированное шоколадного цвета волокно, стремящегося от черного зрачка к черному периметру радужки. Мне по-прежнему нравилось смотреть на него. Задумчиво кутаться в одеяло, согреваться теплом беспощадно сильных рук и наблюдать за играющими бликами в оптических линзах. За всю жизнь я видела не одни прекрасные глаза. Голубые с серым отливом, яркие синие глаза Крейга, даже гетерохромированные. Встречались даже красные, как у лабораторной мыши. Но эти глаза… их никто не сможет переплюнуть. Обычный шоколадный оттенок в сумерках становился темным, нельзя было даже различить границу зрачка и радужки. Но стоило застать Коннора в свете утренних солнечных лучей, и темный холодный цвет сменялся едва ли не желтым, грязно-золотым. Раз за разом я смотрела на его облик, и с каждым разом находила что-то прекрасное, удивительное. Коннор с легкостью выводил меня на эмоции, он знал о том, как на меня действует его внешность, любые изменения в виде небрежной ухмылки или взгляда слегка прикрытых глаз. Даже тот горячий душ, что сейчас обжигал кожу, не мог вызвать таких трепетных чувств.       День предстоял короткий. Проснуться в двенадцать часов, впервые за долгое время потратить полчаса на водные процедуры, и еще столько же – на поглощение позднего завтрака из тостов с джемом. Увидел бы отец мой распорядок нынешнего дня – в духе Андерсона дал бы мне подзатыльник. Но папы нет, Андерсону наплевать. Уверена, последний и сам бы не прочь растянуть время приема пищи на час ленивого ковыряния ложкой в миске с кукурузными хлопьями.       Облачившись в черные спортивные штаны, серую толстовку и кроссовки, я вышла на улицу. Погода была на удивление теплой, солнечной. Сквозь подтаявшие снега на лужайке начала пробиваться зеленая трава, где-то на заднем дворе дома щебетала единственная птичка ‒ вестник ранней не по месяцам весны. Природа благоухала, вместе с ней благоухала и я. Несмотря на отсутствие в жизни физической нагрузки, мне все же не хотелось терять былые навыки. Спортивный зал для меня был закрыт долгое время в силу отсутствия в городе тех, кто хотел бы заниматься этим не вполне подходящим делом для времени соглашений. Хозяева спорт-комплексов все же вернулись, тренера заняли свои позиции. Но возвращаться к ним почему-то не хотелось. Не было нужды поддерживать мышцы в боеготовности, и потому часовые изнуряющие занятия перед зеркалом и медитации йоги были заменены самым доступным любому гражданину этой страны делом.       Мышечные волокна напряглись в предвкушении разгоняющейся крови по сосудам. Пробежки не занимали больше полутора часа, лишь изредка я гоняла себя по улицам Детройта чуть больше положенного. Легкие благодатно вбирали в себя морозный воздух, я бежала по городу, курсировала по районам, обегала парки. Первая пробежка была для меня болезненной. Ноги на мышечной памяти вдруг дернули вести меня, задумавшуюся о Камски, по тем самым улицам, что топтали солдатские ботинки. Уже очухавшаяся, я стояла напротив обрушенной церкви. Крыша осыпалась еще сильнее под действием тяжелого снегопада, та самая лавочка, у которой произошел памятный разговор с новоиспеченным девиантом, опрокинута к стене. Коннор смотрел на меня потерянно, одним только взором просил отпустить в лапы «Киберлайф» за последней, поставленной им самим, целью. Я отвечала ему другим взглядом – обреченным. Уже тогда в голове ментальные часы отчитывали последние минуты жизни, а зеленые глаза пытались запомнить каждую черту его идеального, но встревоженного лица. Его взгляд цеплялся за мою руку. Ту самую ладонь, которую пришлось крепко держать в желании увести ее хозяйку как можно дальше от утопающего в реке корабля. Иногда Коннор до сих пор так смотрит, когда не может приблизиться из-за наличия посторонних. Знал бы он, что происходило в моей душе тогда, и что происходит сейчас.       Город начинал цвести едва ли не в прямом смысле слова. Люди все меньше оглядывались по сторонам, реже прохожие трусливо смотрели за свою спину, слыша торопливый топот кроссовок. Волосы в хвосте хлестали по спине и плечам, из груди вырывались жаркие белые пары испаряющегося воздуха. Пробежав очередной безлюдный проулок, я вдруг вспомнила, как так же бежала сквозь леса. Тогда истерика поглотила сознание, сердце гнало кровь в бешенном, но сбивчивом режиме. Сугробы изредка покрывались красными пятнами, руки до сих пор помнят колющие ощущения таившего снега, когда ноги путались и опрокидывали меня навзничь. Что было бы, если бы андроид не успел в съемный дом? А если бы ни он, ни Андерсон не стали бы меня искать? Мое тело способно к быстрому заживлению, клетки делились с невероятной скоростью, закрывая даже самые тяжелые раны, но эти изменения в генетическом коде и центральной нервной системе не способны спасти от иного вида смерти, пожалуй, самого страшного: удушения. Бойцы и психолог, прибывшие в тот же день, нашли бы задохнувшееся тело рядом с лужей выблеванной крови. Это был бы самый логичный конец в случае, если бы Коннор и Хэнк не приняли решение найти своего потерянного солдата из клуба «анонимных идиотов».       Спустя полчаса метаний по городу, я остановилась у набережной. За спиной слышались детские голоса – дети играли на каруселях, одна из девочек в розовой куртке и такого же цвета вязаной шапке весело раскачивалась на железном пони, установленного на массивную пружину. Как давно город не слышал детского смеха… как давно по улицам не разносились веселые голоса. Немногие люди осмеливались выпускать во двор детей. Последние недели аэропорты были перегружены, горожане семьями возвращались в свои дома. Изредка прохаживаясь по городу в компании андроида, я все чаще и чаще начинала замечать новые лица. Ранее город по большей части пустовал, и практически каждый встреченный человек со временем узнавался без труда. Сейчас же людей было столько, что всех и не упомнишь.       Легкие благодатно сжимались и расправлялись внутри грудной клетки, заставляя чувствовать биение сердца особо сильно. Мышечному «двигателю» словно было тесно рядом с парными органами, что отвечают за газовый обмен. Сердечная мышца усердно гнала кровь по жилам, согревая и без того разгоряченные клетки. Облокотившись о парапет, я с удовольствием прислушалась к окружающему миру. Шум реки смешивался с криками детей за спиной. Где-то сверху под голубым, местами тучным небом горланила чайка, пытающаяся найти обед в этой водной глади. Мост «Амбассадор», соединяющий Детройт и канадский город Уинсор, открылся меньше, чем две недели назад. Ранее люди бежали, стремились покинуть штаты во времена волнений, сейчас же люди и андроиды спокойно пересекали границу в обе стороны. За время службы под крылом у Андерсона мне приходилось исколесить крупную часть города, но мост был впервые увиден далеко не в целях расследования.       Это был вечер. Холодный, тихий. В воздухе витал речной влажный запах, усиленный прошедшим смешанным со снегом дождем. Андроид стоял у белого парапета, устремив взор на мигающие огни Амбассадора, что отделял нас от совершенно чуждой страны. Мои руки грелись в карманах пальто. Я не замерзла, выдержанная температурная нагрузка в период скитаний по утопающему в голубой крови Детройту доказала, что я могу выдержать самые тяжелые условия. Но мне отчаянно хотелось что-то сделать со своими руками, и потому пальцы умиротворенно гладили гладкую поверхность карманов. Никто из нас не смел нарушать тишину, порой она была гораздо глубже и интимнее, чем совместные минуты в постели. Еще одна черта, что роднила нас обоих – умение молчать в нужные моменты. Я осматривала наступающую темноту, вдыхала свежий воздух и чувствовала внутреннюю дрожь. Внизу слышались раскаты волн потревоженной ветром реки. Редкие машины пересекали мост, еще реже за спиной проходили горожане. Ночное небо покрывалось звездами. Тут и там поочередно загорались огоньки, друг за дружкой точно мелкие несмелые светлячки, озаряли своим сиянием планету. Уличный фонарь освещал нас мягким светом, и все в этом мире было таким прекрасным. Только после того, как андроид отошел от парапета и предложил вернуться домой, я узнала реальную историю его ознакомления с этим местом.       Та самая ночь, после первого совместного рабочего дня. В памяти всплыл раздраженный и укоризненный взор карих глаз, хозяин которых был недоволен прозвучавшим выстрелом в заброшенном здании. Девиант едва не залил своими искусственными мозгами лицо чертыхающегося Андерсона, но, как бы смешно не выглядели его окрашенные на концах волосы, я запомнила именно этот нахмуренный взор. Позже аппарат диагностики выдал это, как способную вывести на отклонения мелочь, и, господи, он оказался прав. Хэнк при первой встрече в его доме упоминал, что машина не смогла в ту ночь пристрелить двух девиантов в клубе «Рай», но я не задавалась вопросом о произошедшем вплоть до того момента, как сам Коннор не решил об этом рассказать. Хэнк, купив немалое количество алкоголя, привез их на набережную, на это самое место. Разговор был холодным, агрессивным, и в какой-то момент лейтенант, уже изрядно набравшись, выставил оружие в голову андроида.       ‒ Тебе было страшно? ‒ осторожно спросила я, неспешно шагая рядом с машиной в синем костюме.       ‒ Не знаю, ‒ с намеком на потерянность ответил Коннор. ‒ Не думаю, что это был страх. Скорее… смирение.       ‒ Ты был готов умереть?       Вопрос прозвучал слишком укоризненно. Я увидела это в его нахмуренном взгляде, секундной остановке посреди тротуара. Он безмолвно задавал мне вопрос о внезапно похолодевшем тоне, что стал резким и порывистым. Но я не смогла ему ответить. В голове метались мысли о том дне, когда я сама покорно оглядывала окно в участке, ожидая смерть на пороге. Схожести открывались раз за разом, и, к сожалению, они не всегда радовали. Только теперь я понимаю, почему Хэнк в ту ночь спросил, какого это – наставлять катану к шее Коннора. Тогда я безучастно отмахнулась одним словом «Бодрит», на деле скрывая истинные открывающиеся чувства. Я была зависима от андроида, уже тогда признала в нем волка в овечьей шкуре. Зеленые глаза завороженно наблюдали за отражающимися языками пламени в карих темных глазах, кожа под плотным комбинезоном ловила исходящие от его прямой осанки волны уверенности в моих отклонениях. Рука не дрожала, держа на весу лезвие рядом с его идеальным контуром мужественной шеи, но все дрожало внутри из-за дурацких знаков «Киберлайф», хищного и преисполненного триумфа взгляда исподлобья. В ту ночь Коннор стал моим личным кофеином после семилетнего сна. Неужели роботизированное создание способно вызвать в живой плоти такой гормональный взрыв? Уверенно могу ответить на вопрос одним коротким словом: «Да».       Немного постояв у парапета, я с силой оторвала привыкшие к холоду ладони и осмотрелась. Мои чувства во время той памятной ночи в заброшенном здании были полны страха перед будущим и страха перед Коннором, вдогонку сердцем было брошено чувство восхищения. Интересно, что чувствовал Хэнк Андерсон, наставляя дуло в механический лоб?..       Возвращаться домой после пробежки всегда было сложнее. Мысли становились тяжелее, рассуждения цеплялись друг за друга, несли меня к более зловещим вещам, чем Коннор и выставленный в его сторону офицерский пистолет. Обегая знакомые улицы, я все сильнее хмурилась. Прошлый день был прекрасным, бесспорно. Коннор вышел за рамки своих привычных эмоциональных игр, таких чувств мне не приходилось испытывать даже в далеком подростковом возрасте. Один только хищный взгляд почерневших из-за отсутствия яркого света глаз у открытой двери автомобиля вызывал буйные волны мурашек от пяток до шеи. Даже волосы, кажется, покрываются дрожью при воспоминании о душном салоне и бьющим по железной крыше дождевым каплям в такт ритмичным движениям андроида. Но гораздо раньше произошло то, что вызвало ту же дрожь, только уже из-за страха. И это не могло быть мною проигнорировано.       Камски. Серые глаза Ричарда. Приглашение на ужин. Модель серии «RK900» появилась на пороге дома внезапно, сверкая своим голубым диодом и стальным блеском блестящей радужки. Его голос звучал из коридора, точно воздушная тревога в крупном населенном городе. Мама рассказывала о своих далеких предках, проведших холодные зимы и кровавые лета на территории СССР во время второй мировой войны. Будучи маленьким ребенком, я не могла прочувствовать дрожь в ее голосе, когда она пересказывала истории, переданные ей ее матерью, а той ее матерью и так без конца и края. Она говорила о том, как люди, проснувшись ранним утром, услышали радио-объявление о начавшемся наступлении немцев. Никто из живущих родственников, конечно, не смог застать этот период, но то, с каким лицом описывала все эти истории мама… только пройдя семь лет жизни в рамках постоянных боевых действий, я понимала, откуда эта скорбь и обреченность в ее глазах. И, услышав низкий, но покорный голос андроида Ричарда через месяц затишья, я вдруг почувствовала себя, как те жители СССР. Войны всегда происходят, разве что масштабы и причины бывают разные.       Дом оказался куда теплее, чем морозная улица. Я не замерзла, но все же ощутила приятное покалывание на освобожденной от толстовки коже в стенах гостиной. Надеялась избавиться от дурацких мыслей о внезапном появлении Элайджи, но вместо этого тишина в уже ставших родными комнатах только сильнее заставляла углубляться в размышлениях. Катана со стойки в коридоре укоризненно шептала об отсутствии чистки вот уже длительное время. Смотревшее на меня отражение в стеклянной дверце книжного шкафа было обеспокоенным: красные от мороза щеки, нахмуренные глаза, тяжело вздымающаяся грудь. Может, тишина и обитала в этих стенах. На деле под копной волос слышался шум из совершенно чужеродных друг другу рассуждений. Элайджа Камски был вишенкой на этом безвкусном торте из тревожных мыслей.       Взяв в руки сенсорный телефон, я несколько секунд искала контакт. Вот он. Короткий и ясный, как солнечный день: «ЭК». Всего две буквы, а сколько отвращения внутри. Мне казалось, что записанный еще в первый день в отеле номер непременно оборвется на третьем гудке, а скрипучий голос преисподней на том конце произнесет что-то вроде: «Здравствуйте! Вы попали на горячую линию Ада. Просим извинения, но Властитель Тьмы сейчас занят. Спасибо, что пользуетесь нашими услугами!»       Саркастично улыбнувшись разгоряченной фантазии, я несколько раз подбросила телефон в воздух. Буквально вчера я старательно уговаривала Коннора не лезть к создателю, забыть об андроиде на побегушках, сама лично уверяла своего спутника в опасности этого человека, словно бы он и сам не знал. А теперь стою посреди гостиной с телефоном в руках и чувствую себя заговорщиком в свите ничего не подозревающего Цезаря. Я могла бы сейчас удалить номер, отключить все средства связи и окончательно оторвать себя от прошлого, но покоя не давало одно «но». Камски не давал о себе знать несколько недель. Он исчез из поля зрения в ту же ночь, Эмильда перечислила обещанную сумму, и весь наш контакт оборвался на передаче курьеру коробки с наушником. Все! Однако спустя столько времени мужчина напомнил о себе. Зачем? Неужели что-то и вправду случилось? Может, он пытается незаметно о чем-то предупредить? Камски определенно ждет нашей (моей) реакции на вторжение Ричарда в дом, и он неспроста послал андроида, будучи в курсе нашего близкого с Коннором положения друг к другу. Проигнорируй я сейчас Элайджу, и в лучшем случае – ничего не изменится. В худшем – я буду жалеть об отказе в контакте с создателем всю жизнь.       Уже собираясь нажать на зеленую кнопку вызова, я вдруг решила осмотреть гостиную. Ничего не изменилось с заезда. Мебель так и осталась от прежних хозяев, книги полностью наполнили шкафы и полки, на стенах висели картины с изображением ночного города и темных закатов. Искусственный электрический камин включался лишь раз, но сейчас меня интересовало не это. Улыбаясь собственным мыслям, я медленно подошла к темной полке, висящей на уровне груди.       Их было всего три, но они были самыми прекрасными за последние десять лет. Фотографии с усопшими близкими продолжали лежать в пустом чердаке, покрываясь еще одним слоем пыли. Я не соврала андроиду, сказав, что поставлю на их место другие снимки. Конечно, былая детская любовь к фотографированию поутихла, но все же иногда я брала с собой фотоаппарат или же заменяла его телефоном. Было проделано не малое количество кадров прежде, чем первый водрузился на полку гостиной. Этот день был ознаменован появлением нового отдела Детройтского департамента полиции. Несколько андроидов расположились слева от снимка, на каждом была точно такая же униформа, как и на Конноре. Тот, заведя руки в привычной манере за спину, стоял рядом с Хэнком – единственным человеком в этой новоиспеченной команде «Отомстителей». Его резко выделял слегка надменный вид вздернутого подбородка, утопающего в седой бороде, цветастая рубашка и бежевая куртка. Хэнк среди этих идеальных ухоженных машин смотрелся, как потрепанный уличный кот среди домашних нахаленных котят. Его правая рука в дружественном жесте покоится на правом плече Коннора. Весь штат отдела смотрел в кадр, но только на лицах моих друзей играла какая-то особенная улыбка. Только у Коннора горел голубой диод.       Следующий снимок в черной раме был сделан буквально за день до моей бешеной скачки по экспериментальным статистикам и корреляциям. Мы пришли в дом Хэнка, кажется, на проигранную им пиццу, но для Коннора этот день стал в какой-то степени плачевным. Хозяин дома исчез на улице, а я, будучи в ванной услышав грохот из кухни, настороженно плелась на цыпочках. Благо в тот момент в руке покоился телефон, иначе бы я долго сожалела об упущенном моменте. Коннор лежал посреди пола, прижатый всем весом Сумо. Пес довольно фырчал, кряхтел, из открытой пасти по высунутому языку спускались слюни. Только чувство такта мне не позволяло кататься по полу от умоляющего помочь взгляда андроида в уже покрытой слюнями белой рубашке. Вместо этого я достала телефон и сделала занимательный кадр.       Улыбаясь развалившемуся на полу Коннору на снимке, я медленно перевела взгляд на третий, последний. Он был сделан буквально через минуту после второго, и эта наглядная череда событий согревала кровь в жилах. Помнится, щелкнув телефоном, я вместо помощи решила подстебать несчастную машину, которая не хотела высвобождаться из-под собаки в страхе «обидеть» пушистого друга. В воздухе прозвучала шутка вроде «Как не стыдно отбирать у Хэнка последнюю любовь, заревнует же!», и вот под ногами мелькает мужской ботинок, а в спину ощущается резкий толчок. Телефон отлетел куда-то в сторону, я с вскриком лечу прямо на псину, которая оказалась не глупа. Сумо, молниеносно оценив надвигающуюся опасность, тут же соскочил в сторону. Коннор вновь за этот вечер принял на себя удар, не дав мне удариться лбом о деревянный пол. Хэнк, злобно хихикая, поднял телефон и сделал снимок.       Взяв фотографию в руки, я присела на край дивана. С гладкой поверхности кадра на меня смотрели распластавшиеся на полу машина и человек, только если на лице первого был укор и ирония, то вторая улыбалась во все тридцать два зуба. В гостиной словно бы сквозь тишину доносился женский, звонкий смех, за которым последовал и басовитый мужской. Коннора было сложно рассмешить, зато Хэнка – легко. Это был прекрасный день. Каждый проведенный час в компании «клуба идиотов» был восхитительным. Семь лет службы отобрали у меня возможность заводить друзей, дорожить близкими, словом, отобрали возможность жить, а не существовать. Я не собиралась больше терять это. В особенности того, кто на снимке лежал подо мной, крепко держа за плечи.       Нагретый телефон в левой руке весил гораздо меньше, чем фотография в стеклянной рамке, но мой выбор был основан не на тяжести веса, а на тяжести возможных последствий. Ладони были точно двумя чашами. Я осматривала эти два разных предмета и пыталась сделать выбор: позвонить в прошлое, возможно подставив под угрозу нынешнюю жизнь, или оставить все, как есть, дав себе (нам) шанс на спокойное будущее?       Выбор был очевиден.       Телефон аккуратно откинулся на диван, давая пальцам обеих рук возможность изучить шершавость черной рамки получше.       Автомобиль медленно разъезжал по городу вот уже битый час. Дел не предвиделось, весь участок в похмельное утро не желал жить и двигаться. Коллеги, точно пробудившиеся после зимнего сна мухи, едва передвигались по холлу, кто-то сидел напротив терминалов, не выдавая признаков жизни. Хопкинс и еще несколько людей и вовсе не пришли, взяли отгулы. Лишь андроиды в своих обычных «начищенных» видах выполняли предоставленную им работу совершенно, без затруднений, головной боли и постоянных жалоб на плохое самочувствие. Департамент стоял, впервые за долгое время работники позволили себе расслабиться. Теплая погода согревала стены, вместе с ними согревая и души. Хэнк намеревался провести рабочую смену в бургерной или дома, может, даже несколько часов проторчать у компьютера в офисе, имитируя работу. Оно и не требовалось – Джеффри хоть и был иногда занудой, все же никогда не давил на рабочих после корпоративов. Но работать пришлось не по причине появления начальника участка. Под седой копной волос Андерсона пульсировала боль, и она становилось все тяжелее при очередном саркастичном взгляде андроида-напарника. Когда мужчина попытался пожаловаться на самочувствие, в ответ прилетело «Я вас предупреждал». Хэнк едва не пришел в бешенство. В ноябре того года при тех же обстоятельствах Коннор изъявил желание приготовить кофе. Конечно, это повлекло за собой прибавление в их группе клоунады в виде коматозницы, но теперь андроид старательно делал вид, что не замечает состояние Хэнка, всячески забрасывая того новыми делами и работой. В какой-то момент сощурившемуся от раздражения лейтенанту это надоело, и зал наполнился чертыханиями и возмущениями. Вскоре оба напарника уже катили по городу.       Ничего нового, устало подумал Хэнк. Переговоры о работе, описание андроидом предстоящего дела по убийству какого-то «живого» в районе Ривервуд, пульсирующая боль в висках. Лейтенант поглотил не один стакан кофе прежде, чем сесть за руль. Он не был пьян, глаза ясно видели и воспринимали происходящее, но выпитая доза алкоголя прошлым вечером была немалой. Голова помнит все подробности его возвращения домой, но вот как он оказался в постели – было покрыто тайной. Следующее воспоминание начинается первым лучем треклятого солнца, наверняка именно оно вызвало эту головную боль.       Встав на светофоре перед домом мэрии, Хэнк устало откинулся на спинку кресла. Коннор в его как всегда безупречном костюме медленно осматривал сваленные рядом со стеной здания плакаты. Обычно демонстрации протестующих людей происходили именно в такое время дня, но сегодня людей не было. Андерсон даже знал, с чем это было связано. Буквально несколько дней назад отделом по делам девиантов была раскрыта группировка людей, которая наводила ужас предыдущие несколько недель. Именно те якобы мирные демонстранты становились ночью «борцами за справедливость». Осмелевшие выйти на улицу в темное время суток «живые» подвергались нападению и избиению. Ни один случай не был летальным, однако это не оправдывало кожаных ублюдков в глазах лейтенанта. Человек еще долго будет бороться за свое право на экологическую нишу, и еще дольше – за место на верхушке эволюционной пирамиды.       ‒ Ты что, начал отправлять свои рапорты Фаулеру прямо в голову? ‒ безучастно отозвался Хэнк, попытавшись вытащить андроида из раздумий.       ‒ Вряд ли капитан способен принимать отчеты с помощью обмена данными, ‒ Коннор не стремился вырываться из чертогов своего разума. Он провожал взором поваленные плакаты, анализировал их каждый раз, когда проезжал мимо уже долгие недели. В системе все еще происходили отчаянные попытки найти ответы на так и не раскрытое дело, которое давно перестало быть его личным.       ‒ Тогда чего ты опять завис?       ‒ Я не завис, лейтенант, ‒ с нажимом отозвался андроид. Он вернул свой взгляд на дорогу, как только Хэнк заставил машину плавно тронуться.       Светлые, мокрые от таявшего снега улицы покрывались грязью из-за неравномерных осадков. Дождь чередовался со снегом, иногда оба вида выпадали вместе, как в прошлую ночь. Андроид помнит стук капель по покрышке машины, помнит внезапно посетившую идею сменить постель на заднее сиденье Reno, и вроде бы это должно вызывать какое-то чувство, но сейчас воспоминания поглощались другим ощущением – беспокойством. Оно сопровождает его уже слишком долго, иногда даже кажется привычным состоянием всякий раз, когда автомобиль Хэнка вез их мимо мэрии. Коннор хмурился, старался зацепиться за словно немые черно-белые кадры прошлой ночи наедине с Гойл, но тут же откидывался на несколько месяцев назад, в день, когда на Роял-бич прогремел взрыв. Как люди справляются с этим состоянием, когда мысли, точно отдельные живые существа, насильно откидывают сознание в прошлое? Когда стараешься о чем-то не думать, забыть, но вместо этого – снова и снова возвращаешься назад?       ‒ Все еще думаешь о своей бомбе? ‒ внимательно наблюдая за дорогой, произнес Хэнк. Коннор в какой-то степени ему завидовал. Лейтенанту с высоты его опыта в большей степени было абсолютно наплевать на некоторые аспекты своей работы.       ‒ Что-то здесь не так. Я пытаюсь это прощупать, но… Анна говорила, что в тот день на Роял-бич в ресторане должны были встретиться глава подразделения и Элайджа Камски.       ‒ Расследование уже как сотню лет передали отделу террористических актов, ‒ с небольшим раздражением отметил лейтенант. Он чувствовал острый голод в желудке, но в большей степени раздражение вызывала помешанность роботизированного напарника на деле, что давно ушло в архив. Что за исключительная педантичность… и скудоумность – пытаться работать над тем, что были переданы в чужие руки самим капитаном Фаулером. Работы стало меньше, этому положено радоваться, а не горевать.       ‒ Не могу отделаться от чувства, словно у меня отобрали нечто, во что я вкладывал усилия, ‒ андроид рефлекторно посмотрел на свои руки, намекая на проделанную ими работу.       ‒ Ну, тогда напейся незамерзайки и забудься!       ‒ Мне не нужен алкоголь, и тем более незамерзающая жидкость для стеклоомывателей, ‒ укоризненно произнес механический голос.       ‒ Да неужели?! ‒ Хэнк саркастично воскликнул, плавно направив ревущую машину через перекресток налево. Районы постепенно сменяли друг друга, и теперь вместо высоток по обеим сторонам дороги мельтешили жилые кварталы. ‒ А кто пару дней назад солярку глотал?       ‒ Я проводил анализ в целях расследования, ‒ андроид безучастно смотрел на дорогу, словно бы рассуждая о досадном падении валюты. ‒ Это было другое.       ‒ Да, заливай мне тут! Свалился мне на голову кибер-алкаш на старости лет!       С некоторое время в салоне царила тишина. Коннор давал себе отчет об истинных причинах недовольного состояния лейтенанта. В его голове наверняка все еще пульсировала боль, о которой Хэнк оповещал участок весь день, и после целенаправленного (как говорят люди) «капания на мозги» Андерсон не желал идти на сотрудничество, и уж тем более вести обычные спокойные беседы. Тем не менее, устоявшиеся отношения между напарниками и тот психологический анализ, который Коннор проводил в течение долгих дней, позволили ему выбрать наиболее эффективную тактику поведения – полное игнорирование оскорблений и агрессивных притязаний. Анна использовала иные поведенческие линии: их взаимные шутки и принижения в сторону друг друга обычно приводят людей к разобщению, но отчего-то дружеские связи только крепли всякий раз, когда Хэнк сокрушался над «соплей зеленой», а Анна – над «кощеем бессмертным», что бы все эти ярлыки не значили.       ‒ Как у вас там? ‒ не сводя взгляды с дороги, спросил Хэнк. ‒ С коматозницей.       В следующее мгновение старик ощутил на себе укоризненный взор искусственных глаз, и этот взор был гораздо осмысленней, чем если бы Коннор начал что-то объяснять. Раньше такие вопросы воспринимались андроидом спокойно, и тот мог тактично объяснять о сложности общений и привыканий к новому построению мира в механической голове, не зря ведь Андерсон был оповещен о желании руководства подразделения в личной встрече с бывшим солдатом. Коннор даже иногда спрашивал совета, аргументируя отсутствием опыта у него и наличием опыта у лейтенанта. Но последние недели были иными. Андроид всегда воспринимал такие вопросы, как нечто слишком личное, даже оскорбительное, и потому старательно уходил от темы.       ‒ Ладно, я просто спросил, ‒ устало произнес хриплый Хэнк. Он не был одним из тех, кто любил копаться в чужой жизни. Гораздо интереснее копаться в своей.       Андроид вернул взор на тротуар, анализируя мимо проходящих людей и машин. Перед глазами изредка бликовали порушенные на «Иерихоне» ограничивающие рамки. Коннор вспоминал, как сложно было привыкнуть к ним, как тяжело система воспринимала мир без привычных ограничений. Уже сейчас он мог смело смотреть на окружающий мир, привыкший не замечать то, что осталось от былого программного обеспечения. Каждый девиант видел перед собой примерно то же самое, и будет видеть на протяжении всей жизни. Но сейчас, осматривая сменившие жилые кварталы мелкими коттеджами, объятыми теплыми лучами солнца, он думал о том, кто до сих пор видит перед собой светло-голубые грани реальности. «Киберлайф» с первого дня его разработки называл Коннора прототипом, он и сам знал об этом, даже напоминал всякий раз другим людям. Тогда это казалось нормальным, естественным. Сейчас же ‒ оскорбительным.       ‒ Вчера к нашему дому пришел андроид… ‒ нахмурено оглядывая дорогу, начал Коннор.       ‒ Надо же, какая редкость в наши дни…       ‒ …присланный Элайджа Камски.       Коннор встревоженно посмотрел на напарника, который был полностью увлечен дорогой. Расслабленность на лице саркастично-отзывающегося лейтенанта сменилась на настороженность. Мужчина выпрямился, сомнительно посматривая в сторону андроида в полицейской униформе.       ‒ И что ему было нужно?       ‒ Он пригласил нас на ужин. Анна, конечно, отказалась, но… ‒ с несколько секунд в салоне звучал только двигатель. ‒ Она рассказала, что именно произошло в Сиэтле.       ‒ Созрела монашка для откровений, ‒ иронично заметил Хэнк. Коннор, не обращая внимания на привычные колкости седовласого напарника, продолжил.       ‒ Нападение на Камски было подстроено. Он специально создал эту ситуацию, чтобы проверить Анну на способности.       ‒ А она случайно не сказала, зачем ему это?       ‒ Сказала. Мистер Камски предложил ей работу в лице личного охранника. Он уверен, что подразделение открыло на него охоту.       ‒ И чего он им так не угодил…       Двигатель урчал, точно огромная дикая кошка на дереве под ярким солнцем. Температура спала на несколько делений вниз, и холодные ручьи на дорогах превратились в смесь из снега и грязи. Теплые солнечные лучи, неестественные в зимнее время года, не были способны согреть улицы Детройта в полной мере. Что-то подсказывало, что зима еще покажет свой истинный характер, покрыв дороги и крыши домов белой пеленой. Пока же городу приходилось бороться с чередующимся дождем и снегом. Образующиеся тучи на небе намекали на предстоящие осадки.       ‒ Тот андроид, которого послал мистер Камски, ‒ все еще погруженный в невольную встречу, Коннор первым нарушил молчание. ‒ Он должен был меня заменить.       ‒ В смысле заменить?       ‒ Модель серии «RK900». Я ведь всего лишь прототип.       ‒ И что, он вроде такой же, как ты? ‒ Андерсон отвлекся от дороги, сощурено посмотрев на Коннора. Тот ответил ему вопросительным взглядом. ‒ В смысле, выглядит так же? Этакий зализанный педантичный бриташка?       Вопрошающий взор Коннора сменился на укоризненный, и в ту же секунду был обращен обратно к дороге. Возможно, сработали датчики восприятия, а может, это был обычный инерционный рефлекс системы на движение со стороны, однако уже в это же мгновение в салоне прозвучал крик «Хэнк, дорога!», и автомобиль завертело по обледенелому асфальту. Перед капотом переходила дорогу женщина в красной дутой куртке. Хэнк Андерсон, чертыхнувшись, резко вывернул руль.       Разложившийся отцовский арсенал на журнальном столе источал запах чистящего средства. Ни один из оставленных папой «в наследство» пистолетов давно не ощущал внутри себя пороха или снарядов, и я не желала нарушать это странное спокойствие оружия. Достаточно было начистить и зарядить всего один, прикрепленный к днищу кухонного стола, черный Ruger LCP, чтобы ощущать себя более или менее безопасно. Мини-пистолет был одним из любимых отца, он всяческий раз ласково называл ружье «малышкой», и это название было оправдано. Пистолет мог смело поместиться в детской ладони, однако, несмотря на свою миниатюрность, был опасным в нанесении урона и очень громким. Ему насчитывалось без малых пятнадцать лет, некоторые элементы пришлось заменить, но в целом я была довольна полученным результатом. Коннор смотрел на меня с неприкрытым сарказмом, когда я настойчиво старалась закрепить холодное оружие к скрытой части стола. Ему претило все, что хоть как-то связывало меня с прошлым, но приведенные аргументы в пользу безопасности дома взяли верх. Знал бы он, что в будущем планируется закрепление камер наблюдения во дворе – точно бы подтвердил вчерашним вечером мои опасения о шизофрении.       Вдыхая пары чистящего средства, я медленно осмотрела проделанный труд. Холодная сталь револьверов, ПБ, обрезанного двуствольного дробовика блестит, сверкает в свете уходящих за горизонт лучей вечернего солнца, точно только что прошедший руки мастера бриллиант. Большую часть выуженного оружия из тайников родительского дома пришлось уничтожить, ведь отсутствие использования или хотя бы ухода за металлом заставило его окислиться от времени, проржаветь от скапливающейся влаги. С какой же болью я отправляла на свалку снайперскую винтовку с самодельным глушителем... но было и то, что выкинуть не позволяла совесть.       Отец-военный считал огнестрельное оружие синонимом к слову «безопасность», он умел обращаться с любым предложенным ему легким или тяжелым оружием, всегда старательно изучал попадающее в руки орудие смерти, состоящее из пороха и стали. Однако в его коллекции были реликвии, что в нем вызывали трепет, а в матери – тихий ужас. Ручное неогнестрельное оружие в его коллекции насчитывало без малого шестнадцать видов. Здесь были и нагамаки с деревянной ручкой, приобретенная к Японии. Тут же на столе лежал штык-нож, имеющий практически родовую по линии Гойл историю. Короткий кинжал «баселард», длинный индийский кинжал «пата» со стальной гардой-нарукавником, подаренный напарником кастет – все это теперь было в моей коллекции, разница была лишь в том, что я не воспринимала любое неогнестрельное оружие, кроме собственной катаны. У отца же была своего рода зависимость. У него даже были сюрикэны, которыми он не умел пользоваться! И которые я минут тридцать старалась реанимировать от покрывающих рыжиков.       Небо за окном окрасилось в розовые тона, когда я все же добралась до обиженно шепчущей из коридора Коннора-катаны. Оружие было сложено и убрано в дальние уголки дома, и теперь только отражение гладкого металла в женских руках метало зайчики по гостиной. Я больше не испытывала облегчение от чистки священного оружия. Ее ментальная связь пугала с каждым днем все чаще и чаще, прикасаться к холодной стали было… тревожно. Словно бы сейчас оружие оживет и порубит пальцы на мелкие куски, отомстив таким образом за длительное отсутствие внимания. Мне хотелось прокрутить весь этот процесс, как кусочек неприятного момента на видео в планшете, и, чтобы не так сильно ощущать присутствие в голове постороннего голоса, был включен телевизор.       Новости не бодрили. Убийства, новое заседание в лице заместителей президента и главного представителя «живых», смерть какого-то певца, новые конфликты с Россией и Китаем. Я щелкала пультом едва ли не каждую секунду, и остановилась только когда увидела смутно знакомые мультипликационные кадры прошлого. На экране мельтешили животные, одетые в полицейскую униформу. Пухлый гепард со значком на синей фуражке дожевывал розовый пончик, стоя за столом регистрации. Он с улыбкой инструктировал маленькую зайчиху-новичка, советовал ей быть «не съеденной», играл мягким пушистым хвостом. На некоторое мгновение я застыла с салфеткой в руке, смутно вспоминая сюжет мультика. Далекое прошлое было поглощено постоянными тренировками и суровой дисциплиной, но мамин бунтующий против излишнего отцовского гнета нрав все-таки позволял мне изредка насладиться обычным детством. Мультфильмы были для меня редкостью. Я и забыла, как сильно их любила…       Сюжет развивался, а вместе с ним разгоралось и непрожитое детство внутри. Я смеялась, делала громче на особо острых моментах, переживала за героев. Руки на инстинкте хватались за только что начищенное лезвие, оставляя новые отпечатки пальцев. Я тут же стирала их, но через некоторое время процесс повторялся. Похоже, он может быть бесконечным.       Суровая солдатская жизнь не давала мне в полной мере ощущать жизнь вокруг. Я проживала дни в обществе Коннора, и, конечно же, радовалась проведенным вместе минутам! Но оглядываясь назад понимала, как много успела упустить за все двадцать семь лет жизни. Не было обычной детской радости, не было возможности пошалить и пошутить. Выпущенный на вечеринках пыл девочки-подростка был связан не с гормональными перестройками, а с невысказанной болью из-за потери обоих родителей. Друзьям казалось, что я танцую от переполняющего меня счастья, напиваюсь от желания показаться крутой, развязно провожу свободный от обучения досуг из-за желания хорошенько повеселиться. Но это было не так. Я танцевала и старалась унять этими движениями боль в груди. Напивалась, чтобы заставить слезы оставаться внутри. Тусовалась и знакомилась с огромным количеством народа в попытке не чувствовать себя одиноко. Смерть очередного родственника в лице такой же бунтующей бабули окончательно сломила меня. Из товарищей рядом остался круг из трех человек, вечеринки сменились посиделками с младшим братом и оттачиванием боевых навыков в тренировочном зале под крик вечно злого, требовательного куратора. Акульи зубы все еще показывались на свет, ведь уходящий в небытие близкий человек не может забрать с собой привитый кусок себя. Спустя несколько дней после двадцатилетия оборвалось и это. Исчезло, разлетелось, как прах вместе с одним единственным оставшимся близким человеком – братом. А спустя еще два дня я стала пустой оболочкой, товаром, неспособной к самостоятельной полноценной жизни.       Коннор и Хэнк вернули меня к жизни, бесспорно, но они не могли вернуть то, что было упущено. Отцовско-«Хэнковский» нрав проступал наружу, я язвила в общении с Андерсоном, Ридом, сидя в машине с детским любопытством осматривала мелькающие мимо вывески и горожан, изредка чувствовала азарт во время совместного с лейтенантом распития алкоголя. Однако внутри играли и другие потребности: танцевать, громко смеяться, а не сдерживать себя в эмоциях, иногда даже мелко напакостить в своеобразной детской манере. Но взрослой девушке не пристало себя так вести, верно? Я всегда старалась выглядеть подобающе: брюки, юбки, рубашки и платья. При знакомстве с людьми или «живыми» использовала максимально приличную речь. В общем, соответствовала человеку, смотрящему на мир серьезным взрослым взглядом. Хэнк бы точно покрутил у виска, глядя, как я ухахатываюсь при просмотре нарисованных животных. По крайней мере, мне так казалось. Наверное, я слишком мнительно и стереотипно смотрю на мир.       Из телевизора доносилась музыка, намекающая на атмосферу «крестного отца». Белый мишка в черном костюме медленно повернул маленький стульчик, и перед взором предстал развалившийся в нем слепой крот с развязанным галстуком. Ощутив прилив в груди, я обрушила на стены хохот. Катана в голове злобно зашипела от такой неприличной манеры поведения, и вместе с этим шипением раздался еще один звук – звук захлопывающейся двери.       Быстро переключив канал на новостную ленту, я с выпученными глазами посмотрела на стоящего в коридоре Коннора. Его брови были приподняты в удивлении, кажется, в глазах читалась усмешка. Щеки моментально покрылись красным румянцев, а в голове уже раздавался истеричный смех Андерсона, что будет показывать на меня пальцем, намекая на играющее детство в известном всем месте.       ‒ Хэнку ни слово, ‒ механически произнесла я.       ‒ Как скажешь, ‒ андроид и впрямь усмехнулся, направившись на кухню.       Только когда уходящий уличный свет из окна озарил его облик, я почувствовала нарастающий страх. Телевизор тут же был переведен на беззвучный режим, ровно как и катана внутри. Меньше, чем через секунду я оказалась рядом с умывающим в раковине руки андроидом в полицейской униформе. Занятно, что она так похожа на форму гепарда Бенджамина Когтяузера. Видимо, не зря ассоциации в голове постоянно связывают всегда совершенного Коннора с представителем семейства кошачьих.       ‒ Твои руки, ‒ андроид выполнял действия механически, на лице не было ни единой эмоции. Он точно хирург смывал красную жидкость, заворачивал рукава как можно выше. ‒ Чья это кровь?       ‒ Лейтенант сбил собаку.       Его голос был таким повседневным, что меня передернуло. Кровавые потоки едва смешивались с водой, этот цвет напомнил мне о красной пелене, настилающей глаза в момент штурма «Иерихон». Раньше кровь не вызывала никаких чувств, теперь же она воспринималась, как дурной вестник предстоящих проблем.       ‒ Насмерть, да? ‒ почти шепотом произнес обеспокоенный женский голос.       ‒ Вообще-то, стоял выбор между жизнью человека и животного. Хэнк верно расставил приоритеты.       ‒ Не будь таким жестоким, что тебе несчастный песик сделал? ‒ Коннор бросил на меня мимолетный взгляд, уже заканчивая смывать кровь. Всеми своими движениями он старался скрыть нечто на своем лице, и, к его сожалению, этого сделать не удалось. Аккуратно схватив андроида за подбородок, я повернула его голову к себе. Под носом виднелась высыхающая струйка тириума. ‒ Приложился о приборную панель, да?       Андроид мягко освободился от женских пальцев. В ответ на это движение головой тонкая прядь волос заколыхалась, но я тянулась отнюдь не к ней. Еще не использованная для катаны сухая салфетка медленно стирала голубую жидкость с механического лица. Коннор смотрел на меня умиротворенно, точно я проделывала это каждый день. Как ни странно, его не пугала маленькая потеря в виде нескольких капель тириума, меня же она просто ужасала. Это не ушло от внимания машины.       ‒ Потери незначительные.       ‒ Потери есть потери, ‒ закончив стирать кровь, я сжала салфетку в руке. ‒ Мне и так не нравится род твоих занятий. Осознавать, что тебя может не стать из-за какого-то несчастного случая не приятно.       ‒ Анна, я цел. Все в порядке.       ‒ Знаю, просто обещай быть осторожнее, пожалуйста, ‒ я внимательно следила за тем, как андроид вытирает руки о кухонное полотенце, смотрела ему в глаза и этим взглядом молила об осторожности. Пистолет под столом и камеры слежения вокруг дома не принесут должного эффекта, если кое-кому будет наплевать на свою жизнь. ‒ Ты все-таки не бессмертный, как бы тебе не хотелось так думать.       С некоторое время между нами царило молчание, и оно было пропитано тревогой. Коннор хмурился, словно бы только что услышал от меня заявление о желании вернуться в ряды солдат, я ‒ выжидающе вздернула брови.       ‒ Я обещаю, ‒ в который раз говорил шелестящий мужской голос. Голос, который был способен спровоцировать волны мурашек по коже. Вместо него я все еще слышала шепот раскатывающихся морских волн, или же весенний щебет первых птиц за окном. Ободряюще кивнув в знак окончания темы, андроид с голубым диодом принялся приводить рукава в порядок.       ‒ Хэнк ждет нас у себя. Сказал, что желает «помянуть» животное.       ‒ Господи, Андерсону лишь бы напиться. Ничего нового. Лучше смени костюм, он весь в крови.       Андроид направился на второй этаж. Все еще витающая тревога на кухне напрягала меня, и я последовала вверх по лестнице, вместо спальни посетив ванную комнату. Цвет искусственной крови все еще стоял перед глазами, вместо своего отражения в зеркале я вновь и вновь смотрела на струйку тириума, стекающую к губам. Ее вид напоминал мне нечто более ужасающее, что-то, что осталось далеко в прошлом и никак не хотелось восстанавливаться в голове. Кажется, это нечто было связано с заброшенным зданием и стойким речным запахом. Нервные рецепторы под затылком вдруг напряглись и затрещали, принося адскую боль защемления. Аккуратно размяв мышцы, я постаралась избавиться от этого чувства и, махнув на требовательные всплывающие в голове воспоминания, выкинула окрашенную в голубой цвет салфетку. Мне не требовалось переодеваться, до дома Хэнка было не так много метров, чтобы менять черные облегающие джинсы и белую футболку. Андерсон, должно быть, сильно расстроился, промелькнуло в голове. Мужчина всегда любил собак, однажды описал это чувство предпочтением общения с братьями меньшими, чем с людьми. Но надевать траурный наряд из-за бездомного пса никто не собирался. В гостиной все еще лежала не чищенная катана, ее злобный из-за прервавшейся процедуры шепот в голове не даст спокойно сидеть на месте дольше часа. А значит, Хэнку придется довольствоваться жилеткой для плача совсем немного.       Коннор уже спустился вниз, когда я, причесав волосы, решила некоторое время изучить собственное отражение в зеркале. Зеленые глаза в свете яркой лампы светлели на несколько тонов, точно как у Коннора. Убранные за спину волосы оголяли короткий, но глубокий шрам под правым ухом. Затаив дыхание, я аккуратно провела пальцем по тонкой полоске испорченной кожи. Старые фотографии навсегда остались в пыльном чердаке, но вместе с ними нельзя спрятать и прошлое. Я не скорбела, точнее, упивалась слезами всего два дня. Позже дрожащая рука подписала документы, в тот же день все чувства остались заблокированы нейрохирургами. Никто так и не оплакал маленького Дака, я пропустила этот этап. Люди годами прощаются с ушедшими близкими, месяцами плачут в подушку и повторяют имена в тишине ночных стен. Я же этот момент прокрутила на одном дыхании, и теперь, глядя на этот шрам на лице, часто ощущала недосказанность или даже «недопережитость».       Выйдя из ванной в туманных раздумьях, я уже хотела спуститься вниз, как ушей достиг звонкий металлический звук. Андроид стоял лицом к гостиной, в его руках с удивительной точностью танцевала маленькая монетка. Она прыгала из руки в руку, перескакивала между идеально двигающихся пальцев, крутилась и вертелась во все стороны. Ее звон отзывался от притихших стен, металлическая поверхность блестела золотом в свете уходящих солнечных лучей. Увидеть андроида за этим процессом было крайне сложно. Я знала, что в его костюме всегда есть как минимум две монеты, но доставать их на глазах у кого-то Коннор категорически отказывался. Спасибо лейтенанту за старания, подумалось мне. Может, ворчун Андерсон не жаловал прыгающего цента, я же всегда замирала и таращилась во все глаза, лишь бы не спугнуть охваченного процессом Коннора. Но даже удивительный вид перескакивающей монеты не мог скрыть нарастающего внутри смятения. Коннор убеждал, что игра с монетой позволяет стабилизировать механизмы, отвечающие за координацию движений, а так же увеличить до максимума системы восприятия окружающего мира, однако я не была глупой. Редкие случаи, когда я втихаря наблюдала за андроидом, говорили совсем иное: его диод горел желтым, глаза не сводили взгляда с одной точки. Он размышлял, копался в собственной программе, каждый раз такое происходило после каких-то значимых событий. Что именно привело его сейчас к этому действию было непонятно: вчерашнее появление Камски на пороге или же ненамеренное убийство собаки – мне в любом случае эта причина уже не нравилась.       Ступенька скрипнула, и Коннор, ощутив мое присутствие, быстро убрал монету в карман синего костюма. Он виновато посмотрел в мою сторону, видимо, ожидая бури, которую обычно обрушал на него Хэнк при виде цента в руке.       ‒ Лейтенанта это раздражает.       Я быстро спустилась вниз, саркастично отозвавшись об упомянутом алкоголике:       ‒ Не все, что раздражает Хэнка ‒ раздражает всех. Мне нравится смотреть на это. Завораживает.       Завораживает? Восхищает! Монета всегда вызывала во мне острые ассоциации с самой собой, так легко и просто Коннор играл ею и играл с моими эмоциями! Была готова поклясться, что кто-то хитрый заложил это в его систему, поставив блокировку до появления определенного катализатора. Катализатором оказалась я.       ‒ Давай побесим Хэнка. Я могу делать тоже самое, но одной рукой и с перочинным ножом.       ‒ Не думаю, что это отличная идея, ‒ без всякого интереса произнес андроид. Он учтиво опустил на мои плечи пальто, хоть и знал, что температура в минус четыре градуса не сможет мне принести вреда.       ‒ Когда у меня были отличные идеи?       ‒ Тоже верно.       Потеряв дар речи, я взглянула на улыбающегося Коннора снизу вверх. Кажется, кто-то окончательно потерял страх смерти.       Пока я уже хотела открыть рот в целях осадить механического шутника-затейника, Коннор прошел в гостиную. Телевизор не вещал, отключенный звук не смог передать всех новостей ведущей, но мне, как и андроиду, хватило всего одного взгляда на экран. Придерживая пальто за воротник, я медленно встала рядом с Коннором у дивана. Пошутить или припугнуть расшутившегося сожителя больше не хотелось.       Люди бежали. Андроиды прощались с жизнями. Дребезжащие кадры, передаваемые оператором онлайн, наводили ужас. Жители одного из зданий были охвачено паникой, «живые» в голубых пятнах покидали дымящие стены. Сотрудники полиции и пожарной службы выносили израненные тела, владельцам которых оставалось жить считанные секунды. Бегущая строка внизу экрана вещала о террористическом акте в одном из штабов девиантов, но пострадали не только андроиды. Потери среди людей были меньше, и все же они присутствовали.       ‒ Это же Сиэтл, ‒ почти шепотом завороженно произнесла я. В голове тут же всплыли облики надменных людей, которых не коснулись волнения между людьми и андроидами. Теперь их городу предстояло ощутить вкус голубой и красной крови.       ‒ Страна еще долго будет оправляться от последствий, ‒ мы оба смотрели на кадры, оба не могли оторвать взор. Ужас попавших под взрыв людей и «живых» вновь просачивался через призму прошлого, я снова слышала крики и выстрелы, отражающиеся от металлических стен «Иерихона». Коннор не был напуган. Он был озадачен. ‒ Зачем эта жестокость? Неужели оно того стоит?       ‒ Я видела жестокость в самых разных ее проявлениях. В разных степенях и с разными причинами. Но точно могу сказать только одно. Война… ‒ запнувшись, я прикусила нижнюю губу. Кожа покрылась мурашками от встревоженного взгляда карих глаз, ‒ …война никогда не меняется*.       Пропитанные страхом и болью картины теракта грозили испортить этот вечер, и я, не кинув на андроида взгляда, направилась к выходу. Успела лишь заметить, как диод Коннора вновь загорелся желтым, и вслед за этим процессом потух экран телевизора. Дом остался позади.       ‒ Я тут подумала… пожалуй, нам можно уже завести и четвероногого друга.       Осадок от увиденного оставался, но я старалась избавиться от внутреннего напряжения. Улицы и впрямь были неестественно теплыми. Температура едва упала ниже нуля, снег на дорожках снова затвердел, покрывшись тонкой коркой льда. Ветра не предвиделось – создавалось впечатление, будто бы январь решил стать месяцем весны, а не зимы. Мы шли медленно, растягивали прогулку как можно дольше. За последнюю неделю нам приходилось не так часто бывать на улице вдвоем, только Коннора тревожило не это. Он все еще укоризненно отзывался о моем желании выполнить работу как можно быстрее, и его намеки на мое редкое присутствие на свежем воздухе начинали допекать. Сейчас мне хотелось поскорее преодолеть расстояние, пройти как можно быстрее мимо опустевших коттеджей с темными окнами. Теплый воздух бодрил, но не так сильно, чтобы заставить остановиться посреди дороги, блаженно вбирая кислород.       ‒ Предлагаешь завести собаку? ‒ андроид шел медленнее, чем вызывал во мне внутренние порывы поторопить его.       ‒ Почему нет? Мне еще полгода минимум сидеть в доме безвылазно. Знаешь, как скучно, когда ты в смене? Можно какую-нибудь милую маленькую собачку, вроде шотландского терьера или французской болонки.       ‒ Я понял. Породы, которых Хэнк называет «карманные крысы».       Я остановилась посреди тротуара, позволив Коннору уйти вперед на несколько шагов. Его руки были спрятаны в карманах темно-синих брюк, выбивающаяся прядь покачивалась в такт ветра. Во взгляде темных глаз можно было прочесть иронию, смешанную с теплом и уютом этой беспечной беседы. Как странно обсуждать обыденные вещи вроде появления в доме собаки, после всего того, что было в прошлом.       ‒ Хорошо, ‒ саркастично отозвалась я. ‒ Заведем волкодава. Хэнк не то, что подходить к нашему дому не будет, он разговаривать от страха перестанет.       После секундой тишины я, под согревающую улыбку Коннора, разразилась смехом. Воображение рисовало огромного серого шерстяного убийцу, обвитого цепями и карауливающего в окно приближающегося к дому старичка-полицейского. Было так легко и беспечно, точно перед глазами только что не стояли картины утопающего в волнениях Сиэтла. Давно я не чувствовала себя так спокойно. Это чувство настораживало, ведь обычно в такие моменты жизни у едва расслабившегося человека обязательно происходит какое-то дерьмо. Возможно, поэтому в дальнем углу сознания проклюнулось маленькое семечко тревоги, когда в кармане джинс завибрировал телефон.       Андроид уже переходил дорогу. Завидев меня, застывшую посреди тротуара с сенсорным телефоном в руке, Коннор остановился и теперь вопросительно смотрел. Я не видела смятения в его глазах, не видела, как откидываются за спину вороты синего пиджака. Я видела только две жирные буквы «ЭК», дату отправления сообщения и… пустые строки. Пробелы. Молчание.       ‒ Какого черта…       Пальцы пытались прокрутить смс, найти недостающие буквы или слова, хоть что-то, что не сквозило бы этим чувством опасности. Теплый ветер обдувал разгоряченные щеки, волосы шуршали за спиной. Безмолвные строки источали страх, тревогу. Казалось, что телефон сейчас обязательно ударит руку током, а может, даже взорвется. Что-то было не так. Что-то было не то!       ‒ Вы там корни пустили?! Давайте быстрее в дом, я замерз!       Раздавшийся хриплый рык Хэнка тонул в порывах воздуха, но еще громче звучал свист разгоняющихся по асфальту покрышек. Я смотрела в экран, погружалась в него все сильнее, как туристы, впервые представшие перед черным квадратом Казимира Малевича. Понимала, что вокруг происходит нечто важное, именно то дерьмо, которое происходит в жизни едва почувствовавшего счастье человека. Звук удара и свистящий скрип шин по заснеженному асфальту вырвал меня из транса. Я подняла взор. Телефон выпал из рук, покрывшись сотнями трещинок от удара о бетон.       Он лежал там. На дороге. Из поврежденной шеи сочилась голубая кровь, белые вороты рубашки пропитывались синими цветами. Его моргающий взгляд хмурился, видимо, старался сообразить произошедшее, но торчащие из разбитого пластика трубки не давали ему в полной мере осмыслить происходящее. Из него выходила жизнь… из меня выходил дух.       Все еще пытаясь воспринять окружающий мир, я потерянно посмотрела на стоящую впереди машину. Тот самый рыжий кадиллак с серебряными боковыми ставками, что стоял вчера посреди дороги, вибрировал, из выхлопной трубы вырывались серые пары дыма. Кто-то на месте водителя время от времени давил на газ, заставляя автомобиль реветь. Черные глаза из-под кепки пронзали меня жестоким взором через зеркало заднего вида, и, стоило мне сделать всего один дрожащий шаг на дорогу ‒ автомобиль заскрежетал и умчался прочь. Андерсон пытался догнать, но я не видела его попыток.       Дрожащие колени, пачкаясь о грязь и снег, тащили меня к отключающейся машине. Я чувствовала тошноту и страх, пыталась сказать хоть что-то, но вместо этого сидела перед андроидом и судорожно глотала воздух. Воспоминания, что пытались пробиться в ванной, нахлынули с новой силой. Вот, Коннор лежит посреди заброшенного здания на груде бетонных блоков. Из его шеи сочится тонкая струя тириума, вороты белой рубашки и темная прядь двигаются в такт речному беззвучному ветру. Руки раскинуты в стороны… они ‒ крылья страдающей в предсмертных муках величественной птицы, которая уже никогда не сможет ощутить свободу полета. Коннор умирает… забирает за собой очередную выстроенную жизнь, очередные надежды.       ‒ Нет, не смей! ‒ я не смела дотронуться до андроида, боялась сделать еще хуже. Пораженные тиком руки мельтешили вокруг его поврежденной шеи, он пытался что-то сказать, но не мог. ‒ Ты обещал!       Красный диод переливался, отражал все самые крупные страхи моего внутреннего мира. Коннор смотрел в мои глаза, наполняющиеся слезами, часто моргал, все меньше и меньше подавал вялые признаки жизни. Я вспоминала серые глаза девушки-андроида в темном трюме ставшего девиантам прибежища, и этот взгляд снова пронизывал меня насквозь. Шум покрышек стих. Стих и ветер.       Диод потух.       ‒ Хэнк, пожалуйста, сделай что-нибудь!!! ‒ я стояла на коленях, молила подошедшего Андерсона о помощи, но видела только обреченность и скорбь. Лейтенант протянул тихое «мда» и, отойдя с дороги, уселся на бордюр.       Больше не было вокруг ни заката, ни беспечных разговоров о домашнем питомце. Улицы заливали женский рев, дорогу покрывали голубые лужи. Коннор в точности повторял то самое видение, что послал когда-то аппарат диагностики. Руки расставлены в стороны, из шеи сгустками вытекает тириум. Как и в видении, я не слышу шума ветра, хотя вижу, как вяло колыхается прядь волос. Он словно стал бледным, только позже я осознала, что этот посеревший оттенок кожи нарисовало мое собственное воображение. Губы были приоткрыты в вечном немом вопросе, темные глаза пронзали бесконечность в виде миллионов зажигающихся звезд. Смерть витала вокруг меня, она пропитывала мою кожу, текла в моих жилах, заставляла поливать синюю рубашку андроида слезами. Ее тени блуждали рядом, они шли за мной на протяжении всей жизни, следили, как следят стервятники за умирающим посреди полупустыни больным животным. В грудной клетке было по странному тихо, на деле же взбешенное сердце проталкивало жидкое холодное железо, заменившее кровь. Я положила очередную жизнь на пьедестал ее величества Тьмы. Знакомое, но забытое чувство боли и обреченности разрасталось все сильнее, тот самый росток тревоги в груди превратился в огромное раскидистые дерево, пронизывающее мышцы. Все внутри меня содрогалось… все внутри меня тянулось к мертвому телу на дороге.       Его больше не было. И все, что пришло вместе с ним в мою жизнь, он забрал с собой. Как долго я сидела рядом с телом?.. вечность? Или секунды? Одно знаю точно: Хэнк оттаскивал меня, уже не разрывающуюся в рыданиях и бездвижно сидящую перед очередным уничтоженным близким созданием, когда прибыл спец. утилизирующий отряд людей в синих комбинезонах с желтыми нашивками. Я не могла идти, и Андерсону пришлось меня буквально волоком тащить по обмерзшей дороге. Уже тогда я с истеричным смехом внутри представляла, как сжигают теперь уже пустую оболочку, как переплавляют пластик, как отправляют на склад запчастей орган, имитирующий сердце. Провозглашение андроидов, как нового разума, затронуло все аспекты их жизни, кроме одного: смерть, отключение. Погребенная машина под слои земли делала эту самую землю непригодной для любого рода жизни на долгие столетия, и потому способы уничтожения оставались прежними. Возможно, тириумовый насос отдадут другому бедняге, и теперь чье-то чужое человеческое сердце будет подстраиваться под его ритм. Возможно, его просто утилизируют. И у меня не будет места для скорби, не будет места, куда я смогу приходить с цветами и часами напролет поливать слезами надгробье. Мы были единым целым так мало… и я снова одна.       Черные джинсы покрылись еще более темными пятнами от снега, по которому пришлось ползти. Я смотрела на голубую лужу, что практически испарилась, слышала, как рядом сидящий Хэнк вливает в себя бутылки черного шотландского виски, отрешенно прислушивалась к мышечному «двигателю». Он притих. Несмелые толчки заставляли остывшую кровь литься по жилам, но я не могла их ощутить. Черная пустота внутри разъедала мышцы, каждую клетку. Даже страшно было погружаться в эту тишину в голове… вселенная по-прежнему была против меня. Стоило решить, что мир дает тебе ту самую передышку после постоянных метаний и войн, как дранная галактика вдруг отбирает последнее значимое во всей жизни существо. Коннор исчез так же молниеносно, как и появился в моей жизни. Одним прекрасным утром тяжелые ботинки переступили порог детройтского департамента, зеленые глаза безучастно осматривали представляющегося андроида с удивительным превосходством в человеческой внешности. На нем был серый пиджак со светодиодами. Порой я их так ненавидела, буквально желала сорвать гребаную повязку, выдрать диод и прижаться к тому, кого считала мужчиной вопреки всем законам природы. Нам было отведено так мало времени. Только вчера его руки блуждали по податливому женскому телу под стук дождевых капель, а сегодня я смотрю на последние капли голубой крови посреди дороги и пытаюсь вспомнить исходящий от Коннора жар.       ‒ Мы собирались завести собаку, ‒ едва разомкнув губы, я, не убирая взгляда с последних голубых оттенков на асфальте, дернула головой в сторону Хэнка. Мужчина, как и я, наблюдал за иссыхающим тириумом. ‒ Я все шутила, что заведем волкодава, и ты даже к дому не подойдешь.       Хэнк Андерсон хмыкнул, но не стал поучать меня в наглости обращения на «ты». Как удивительно меняет мир очередная потеря близкого. Только что я была рядом с андроидом, слепо признавала его центром вселенной, и вот, я сижу на холодном бордюре, дрожу от холода внутри и стараюсь найти хотя бы одну причину жить дальше. Увы, но Коннор не оставил ни одной. Все, что теперь у меня было – сраный бордовый дом и теплая совместная постель, в которую я больше никогда не захочу ложиться.       ‒ Ты запомнил номер?       ‒ Его не было, ‒ хрипло произнес лейтенант. ‒ Сняли.       Как предусмотрительно, промелькнуло в голове. Судя по выражению лица Хэнка, он тоже это заметил. Его цветастая в разводах рубашка смотрелась нелепо на фоне седых волос и осунувшегося из-за случившегося лица. Мужчина словно бы постарел на несколько лет. Боюсь представить, как выгляжу я – зареванная, с крупной дрожью во всем теле.       ‒ Мы найдем его, ‒ коротко бросил Хэнк. И эти слова подействовали, как адреналин.       Встав с бордюра, я медленно подняла телефон с дороги. Белая сеточка навсегда отключила устройство, но мне и не требовалось им пользоваться. Промокшее от ползаний по асфальту пальто обнимало плечи, ноги не слушались, но все же вели меня вперед по тротуару. В спину был брошен обеспокоенный басовитый вопрос Андерсона. Кажется, он спрашивал, куда я иду. Правда… куда? Мимо бордового, вдруг ставшего омерзительным, дома. Мимо покинутых людьми коттеджей, мимо улиц и кварталов. Ноги в грязных кроссовках продрогли, кожа на ступнях ощущала влагу. Я хлюпала по дороге, обхватывала себя руками, пыталась согреться, но как согреть то, что мерзнет изнутри? Черная расползающаяся дыра в желудке поглощала все на своем пути, даже самые светлые воспоминания. Первый соленый от слез поцелуй в гостиной съемного дома покрылся трауром, стал черно-белым, блеклым. Я чувствовала себя главным героем нуарного фильма, в которых концовки всегда отвратительны и душещипательны. У меня вновь нет цели. Последняя поставленная пробудившимся от семилетнего сна мозгом была достигнута: я хотела пройти с ним весь путь до конца, и я прошла. Хотела видеть финал, и я увидела его. Осталось только блуждать по переулкам и центральным улицам, точно призрак прошлого.       Оказавшись в одном из бизнес-районов Детройта, я остановилась посреди пешеходного перехода и потерянно огляделась. Город неизбежно погружался в ночную тьму. Какие-то вывески загорались, какие-то – потухали. Несколько минут я не могла решить, куда мне пойти. Перекресток предлагал аж четыре стороны, но одна из них точно была закрыта – я не собиралась возвращаться туда, где только что был убит единственный, кто вызывал желание жить. У меня было три дороги в реальности, и только две – психически. Эмильда Рейн будет ждать меня. Первый указала на этот факт еще при подписании бумаг о неразглашении, но увы – не оставила контактных данных. В отличие от Элайджи Камски, что был очень даже предусмотрительным. У меня не было телефона, не было андроида, что одним только системным действием мог заказать такси. А если бы и был – точно бы не стал помогать мне добираться до создателя-миллиардера. Но сейчас мне не нужна была его помощь. Ноги на рефлексах несли меня к новой временной цели, позволяя разуму скорбно молчать.       Спустя несколько минут блужданий мимо пронеслась электро-машина. В нескольких метрах автомобиль затормозил, и, когда я, погруженная в пустоту, поравнялась со стоп-сигналами, двери разъехались в стороны.       ‒ Я могу вас подвезти? ‒ мужской голос смог вырвать меня из раздумий, и я, встав на месте, туманно осмотрела водителя. Чернокожий парень с коротко остриженными черными волосами и в бордовой футболке. Его лицо мне казалось знакомым, но спугнутые в стороны мысли не могли найти его в ворохе черно-белых воспоминаний. ‒ Дождь начинается.       ‒ Мне нужно уехать очень далеко.       ‒ Для того, кто спасал чужие жизни, можно потратить немного энергии и времени.       Его слова отзывались в голове эхом, и это эхо не желало никак быть пойманным и осмысленным. Я таращилась на парня суженными глазами, только сейчас ощутив, как на волосы падают редкие дождевые капли.       ‒ «Иерихон», ‒ с некой скорбью произнес андроид.       Я вспомнила его. Видела его всего пару раз, в суматохе боевых действий на корабле и общего угнетенного состояния в церкви нам не довелось общаться, впрочем, как и со всеми другими машинами. Этот самый чернокожий парень стоял рядом с Коннором за спиной Маркуса, когда тот объявлял победу перед тысячной толпой белых голов. Интересно, куда он едет? Домой? А может, у него нет дома? Может, стоит ему отдать тот, что теперь будет пустовать на Зендер-стрит?       Всхлипнув, я уселась на переднее сиденье. Закрытая дверь заставила оба передних места развернуться к лобовому стеклу, на которых можно было заметить крупные капли влаги. Андроид медленно нажал на несколько кнопок, и автомобиль двинулся с места.       ‒ Куда нам?       ‒ Резиденция Камски.       Телом ощущала на себе напуганный, встревоженный взгляд почти черных глаз машины, но моя общая отчужденность не позволила тому уточнить о месте назначения. Автомобиль катил вперед, тепло постепенно начинало скапливаться в салоне. В нем не было толку. Ноги мерзли в промокшей обуви, в грудной клетке царил особенный холод. Мелькающие мимо вывески и магазины больше не вызывали интереса. Я смотрела на дорогу безучастным, мертвым взглядом.       ‒ Ваш уровень стресса зашкаливает, ‒ мягко начала сидящая рядом машина. ‒ Может, стоит вернуться домой?       ‒ Вызвались помогать, так помогайте, ‒ я грубо оборвала «живого», пресекая всякие попытки залезть ко мне в душу. Она и так была мертва. Зачем же копаться в том, чего нет?       Андроид замолчал. Ранее я бы наверняка попыталась настроить беседу на дружественный лад, в манере Коннора старалась бы разгрузить напряженную обстановку. Вообще я многое делала в манере Коннора… сдерживала пыл в момент неприятного общения, учтиво держала руки за спиной, использовала только самые приличные эпитеты и фразеологизмы в беседах. Сама того не осознавая, я училась у него, старалась ему соответствовать. Я желала быть его тенью, желала следовать за ним на край света, и меня не волновали последствия. Даже инстинкты самосохранения затихали. Впитывая его тепло каждую ночь, все мое естество требовало быть еще ближе. Не было больше страха быть осмеянной или потерять спокойное существование в стенах подразделения. Я больше не боялась ступать по его следам, не боялась пялиться на него в открытую. Все это осталось в прошлом. Из меня был вырван очередной кусок сердечной мышцы. А ведь он даже не понял, что именно произошло…       ‒ Вы не будете против, если я переключу радио? ‒ холодно спросил андроид. ‒ Все эти новости только нагнетают.       Нет, мне наплевать, парень. Наплевать на бунты негодующих группировок людей. Наплевать на тонкости вопросов передачи заводов Маркусу. Наплевать на все. Только не трогай меня.       Андроид переключил радио, не протягивая и руки. Будь у него диод, и тот непременно бы загорелся золотым цветом. Совсем как у Коннора… голос ведущей сменился на какую-то песню. Я отрешенно осматривала стекающие капли дождя, позволяла разъедающей тьме внутри поглощать орган за органом. Наступившая в голове тишина требовала ее чем-то заполнить, и звуки прекрасного женского голоса постепенно наполнили ее новыми мыслями. Девушка страдала, порывисто пела о боли, о своем безумии. Обращалась к тому, кто был всему этой причиной. И, господи, почему я чувствовала себя ею?..

Ты такой же сумасшедший, как я? Прошёл ли через ту же боль, что и я?

      Не просто прошел… пронес ее до самого конца. Погружался в ту же пучину ада, что и я. Тратил силы на сохранение внутренних установок, пытался оттолкнуть, избавиться от меня, как и я от него! Но тут же бросался на помощь, не давал покинуть мир в те моменты, когда я была к этому готова. Он призраком возник посреди погруженного во тьму номера отеля, когда Эмильда осмелилась задать самый главный за последние десять лет вопрос. Ты кого-то любишь?.. да, люблю. Тогда эти слова едва соскальзывали с губ, сейчас же я была готова орать об этом, утопая в слезах. Коннор слышал о моих чувствах всякий раз, когда заставлял женское тело биться в исступлении. С самого начала нашего знакомства он видел во мне себя, хоть и старался в первое время в себе в этом не признаваться. Он был таким же сумасшедшим, как я. Он прошел через ту же боль, что и я.

Рвёшься ли ты на части потехи ради, как я?

      Я рвусь. Рвалась. И буду рваться до скончания дней. Жизнь ненавидит меня… она дает родителей, дает теплый дом и младшего брата, дает надежду на будущее. Дает надежду на возможность растворяться в танце с андроидом, как мать растворялась в танце с отцом. Все идет крахом. Построенные стены крепости рушатся за считанные минуты. Смерть отца на мерзлых берегах России; смерть брата на залитом кровью полу собственного дома; жизнь матери, оборвавшаяся под колесами грузовика. Смерть Коннора… у них не только был схож цвет глаз. Даже конец оказался одинаковым.       Ощутив приступ накатывающей паники, я больно сжала губы и закрыла глаза. Из меня сочился могильный холод, были бы у андроида рядом обонятельные рецепторы – наверняка ощутил бы еще и могильный запах. Легкие начали судорожно поглощать теплый воздух, в той же манере выплевывать углекислый газ. Мне не хотелось сидеть на месте. Я хотела вырваться из салона в темноту, и пронести всю боль в бесконечных бегах по мокрым лесам у дома Камски. Как в тот злосчастный день, когда палец не смог спустить курок нацеленного на Коннора револьвера.

Ты не можешь проснуться — это не сон, Ты — машина, ты не настоящий человек.

      Я задыхалась. Заставляла себя слушать разгоряченные слова певицы, и задыхалась. Посеревшие щеки покрывались новыми слезливыми струйками, в такт которым выстраивались мысли в голове. Коннор считал себя машиной. Набором механизмов и программ, его диод досадно напоминал об этом каждый раз, когда андроид поворачивался ко мне правым виском. Такие, как Рид, видели в нем вшивый кусок пластика, я же видела личность, человека, спасшего меня, вытянувшего с того света. Я и сама была когда-то машиной. Бездумной, бесчувственной. Скапывающие с рук или катаны реки крови не вызывали страха или жалости. Я выполняла свою работу с удивительной педантичностью, после чего мысленно ставила галочку напротив пункта «задание выполнено». Мне было наплевать на мир и вселенную с ее унизительными взглядами. Мое пробуждение происходило спонтанно, прерывисто: Коннор вызывал невероятные эмоциональные волны, в то время, как окружающее было для меня нейтрально. А сейчас его нет… и я, разрываясь на части в грудной клетке, снова задаюсь вопросом: разве может роботизированное существо вызвать такие гормональные сбои в организме? Ответ остался все тем же: да.

Кажется, в моём коде какая-то ошибка. Эти голоса никак не оставят меня в покое.

      Я смотрела на усиливающийся дождь за окном. Губы покрывались ранами, кровь просачивалась на язык. Ее терпкий, железный вкус успокаивал, но ненадолго. С каждой произнесенной строчкой держать себя было сложно. У нас у обоих были ошибки в коде. Я выдирала их старательно на протяжении всей работы с лейтенантом, уверена, и Коннор избавлялся от системных ошибок при возвращении на склад «Киберлайф». Предоставленное Эмильдой видео, где андроид старательно успокаивает мое мечущееся сердце посреди усыпанного осколками пола в подвале, показало, с какой обреченностью машина смотрит в противоположную стену. Это была его истинная точка невозврата. Уже тогда он ощущал, как поворачивается в другую сторону на сто восемьдесят градусов. Все еще теплящиеся программные установки не позволяли ему признаться в этом в полной мере, но его взор на мою ладонь в стенах обветшалой церкви говорил об окончательном изменении внутри механической головы. Мы боялись даже притронуться друг к другу… а позже не могли разорвать физический контакт посреди постельных подушек и одеяла.       Это что же… я больше его не почувствую?.. больше не увижу карих глаз?.. больше никогда не услышу саркастичной усмешки шутника-затейника?..

Мое сердце – золото, мои руки сделаны изо льда…

      Слезы лились рекой. Всем телом я ощущала на себе встревоженный взгляд машины-водителя, который наверняка уже был готов пожалеть о предложении подвезти. Коттеджи вокруг сменялись, темные леса вели автомобиль дальше по реке с поверхностью из тонкого льда. Его искусственное сердце и вправду было из золота. Его искусственные руки и вправду были холодными.       Поездка была быстрой. Время пролетело незаметно, внутренние смятения и страдания скрасили дорогу. Грудная клетка старалась сдержать истеричные порывы, но уже при подъезде к плохо освещенному дому Камски я научилась игнорировать позывы разреветься. Голова рефлекторно поблагодарила встревоженного андроида кивком, и тот поспешно оставил меня в одиночестве. Ему не нравилась перспектива встретить здесь своего создателя. Я же хотела закончить со всем этим побыстрее.       Все было как в тумане. Пропитывающие капли дождя темные волосы, старательные попытки унять дрожь с помощью обхвата плеч руками, несмелое нажатие дверного звонка. Дверь открылась меньше, чем через несколько секунд. На мгновение я даже усмехнулась, а не ждали ли меня здесь, но как только встречающий объявился на пороге – в голове снова повисла тишина.       Серые, враждебные глаза на идеальном, прекрасном лице… Ричард смотрел на меня сверху вниз. Приталенный костюм отсутствовал – его сменила белая униформа со знаками «Киберлайф». Отличительными особенностями были только высокий воротник, оканчивающийся почти на уровне контура нижней челюсти, и отсутствие светодиодной повязки на плече. Я не сводила вздрагивающих глаз с его лица, когда проходила в дом мимо механично отошедшего в сторону Ричарда. Ноги несли меня вперед, оставляя грязные следы на блестящем начищенном кафельном полу. Все тело бил озноб. Взгляд старательно цеплялся за знакомый затылок, что так часто приходилось осматривать с заднего сиденья автомобиля. Язык пытался окликнуть его, назвать самым прекрасным именем на свете. Но вряд ли тот обернется, показав свои карие искрящиеся глаза и теплую улыбку. И потому я просто следовала за андроидом через комнаты.       Камски стоял у окна, поигрывая стаканом виски в руке. Точно такой же бокал покоился в моей руке уже несколько минут. Маленький кабинет в коричневых тонах сильно разнился с минималистическим убранством остальных помещений. Здесь было много полок с чертежами, на столе разбросаны какие-то планы и проекты. Я вспомнила об оставленной в доме работе. Она никогда не будет завершена.       ‒ Я не стану спрашивать, что привело вас на порог моего дома, ‒ спустя пять минут молчания задумчиво произнес Элайджа. Его волосы все так же были собраны на затылке, домашний халат сменили белая футболка и темные брюки. ‒ Но полагаю, что это нечто неприятное.       Виски в моем бокале не уменьшалось. Боли в груди не было, только тьма, и вряд ли какое-то пойло сможет ее разогнать. Сгорблено сидя в кожаном коричневом кресле, я безучастно изучала взглядом блики янтарной жидкости в стакане. Его глаза иногда принимали такой цвет… когда яркие лучи утреннего солнца освещали нас, встречаемых рассвет в гостиной на диване, темный шоколадный оттенок становился грязно-золотым. Он никогда не щурился, встречая прямые лучи солнца. Его оптические линзы за зрачками настраивали нужные фокусы и экспозиции, чтобы не нарушать целостность механизмов. Мы всегда смотрели на восход в тишине, и только после того, как солнце отрывалось от горизонта – в гостиной раздавался звук переплетающихся в поцелуе губ.       ‒ Мы должны обсудить условия работы…       ‒ Плевать я хотела на ваши условия, ‒ отставив бокал на стол, я тихо оборвала Камски. Мужчина все еще стоял у окна, однако всем своим вниманием был обращен ко мне. Стоящий у входа в кабинет Ричард молча держал руки за спиной. ‒ Мне нужно знать только то, как много вы способны стереть из моей памяти.       Камски устало улыбнулся и посмотрел себе в ноги. Произнесенное им слово «Ричард» ознаменовало скорую поездку, и андроид, не получив прямых указаний, ушел готовить автомобиль. Меньше, чем через десять минут я вновь блуждала по городу, покорно сидя на заднем сиденье черного внедорожника.       Нам не требовалось общаться. Элайджа расслабленно сидел напротив, его задумчивый взгляд осматривал мелькающие окрестности, указательный палец тер подбородок. Удары дождевых капель по стеклу и металлическому корпусу машины усиливались, через приоткрытое окно просачивался запах сырости. Он был таким упоительным, что мне хотелось придвинуться к потоку воздуха, подставив разгоряченное лицо под прохладу. Вместо этого каждая мышца отказывалась подчиняться приказам. Я сидела на месте по-ученически, как раньше делал андроид в сером фирменном пиджаке.       Ночные огни мелькали с изнурительно медленной скоростью. Мы собирали все красные светофоры, как назло, а ведь так хотелось поскорее избавиться от угнетающего чувства потери внутри. Терпеливо ожидая окончания поездки, я туманно осмотрела свои руки. Ни единого пятна от голубой крови, ни единого намека на только что отмерший кусок сердца. Сидя перед телом Коннора с открытыми, смотрящими в вечность, глазами, я не смела дотронуться до него, только сотрясалась в затихающих рыданиях. Брюки высохли, кроссовки больше не чавкали. Оказавшись я в толпе людей, и никто из прохожих не сможет догадаться о том, что этот человек только что ползал по сырой дороге, поливал слезами синюю от тириума рубашку. Меня мог выдать лишь взгляд – пустой, обреченный. Взгляд солдата. Взгляд бесчувственного бойца.       Я шла следом за Камски, сознание не отдавало себе отчет о происходящем. Ноги вели меня вперед по коридорам какого-то крупного здания с колоннами, раздражающая музыка внутри стеклянного лифта не вызывала более привычного негодования. И снова, светлый просторный кабинет с бежевыми стенами, темный стол с бумагами, терминалом, семейными фотографиями и метрономом. До боли знакомые темные кресла, одно из которых стоит напротив стола психотерапевта, и одно – у входа в комнату. Я не была ранее в этом кабинете, и уж тем более не встречала сидящего напротив пухлого мужчину в черном костюме и синем полосатом галстуке. Однако из прошлого, проведенного в университете, все еще сочились многочисленные воспоминания о походах к врачу-психиатру под настоянием матери, а позже – кураторов учебного заведения. Я никогда не понимала странного рвения в сторону моего психического состояния. Да, я была враждебной, часто проявляла агрессию вплоть до драк, но разве люди с холеристичным темпераментом могут иначе?       В кабинете приятно пахло свежестью. За приоткрытым окном разносились едва различимые звуки проезжающих мимо автомобилей, звонкие удары дождя по железному подоконнику напоминали о недавней игре монеты между пальцев канувшего в века андроида. Я слышала этот стук, сгорбленно сидела в кресле напротив стола и пронзала психотерапевта в очках-половинках бездумным взглядом. Опыт общения с работниками психологической направленности подсказывал, что большинство практиков не подвластны таким зрительным испытаниям. Каждый из них из года в год был вынужден лечить огромное количество больных людей, и какая-то девчонка, утратившая «смысл жизни», не вызывала жалости или сомнений. Психотерапевты – они же хирурги, только действует не на уровне физического восприятия.       ‒ Прежде чем мы начнем, ‒ мужчина отодвинул компьютерный стул и встал. Его медленные размеренные движения вроде бы должны вызывать чувство доверия, но мне было абсолютно наплевать. Я наблюдала за его действиями без какого-либо интереса. Представленный мне человек, некий Джон Майкл Дориан, обошел стол, держа в руках несколько бумаг. То, как тепло и дружественно поприветствовали друг друга Камски и психиатр, говорило о длительном знакомстве людей. ‒ Я должен соблюсти регламент и уточнить, принимаете ли вы решение, будучи во вменяемом состоянии. Не в депрессии или повышенном стрессе. Но… ‒ мужчина косо глянул на сидящего во втором кресле Камски, что чувствовал себя здесь гораздо уютнее меня, ‒ …я так понимаю, что вы желаете упустить этот этап.       Я коротко кивнула. Не с энтузиазмом или предвкушением. Знаете, как обычно кивает уставший, не соображающий человек в ответ на любой вопрос? Он надеется отделаться этим кивком от вторгающегося в его покой, лишь бы как можно раньше остаться в уединении и погрузиться в собственные мысли. Я была этим человеком.       Мистер Дориан сжал губы и понимающе кивнул в ответ. Он протянул мне лист бумаги, и это движение вызвало во мне желание истерично засмеяться. Чертова бюрократия…       ‒ Мы должны с вами подписать некоторые бумаги, ‒ белые, испещренные черными строчками листы начали накладываться друг на друга на столе, и я, не слушая, что говорит человек, молча взяла ручку и начала ставить подпись в отведенных местах. Мистер Дориан на секунду запнулся, не ожидая такого рвения. ‒ Здесь договор о неразглашении, а так же соглашение на отсутствие претензий в случае последствий.       Я по-прежнему не слушала. Скрип ручки по бумаге временно вызывал чувство умиротворения и предвкушения от предстоящей в голове тишины. Сейчас же под черепной коробкой буйствовал приятный, но разозленный голос катаны, оставшейся в гостиной на диване. Ее крики взывали ко мне, истеричные мольбы просили не делать ошибки. Мягкий бархатный шелест мужского тона грозил кинуть меня в кипящий котел из истерики и паники, однако я держалась. Все новые и новые бумаги получали свои маленькие птички на краю листа, и, когда в руках психотерапевта осталось всего одно соглашение – женская рука решительно потянулась, чтобы взять его. Мистер Дориан не торопился отдавать. Он аккуратно отдернул лист, хмурясь и явно не радуясь тому, как резво я подписываю все предоставленные договора.       ‒ Я понимаю, у вас сейчас не самое приятное состояние, чтобы вникать в каждую бумажку. Но это разрешение на аудиозапись всех наших сеансов. Мы с вами будем частыми собеседниками, мисс Гойл, и я бы хотел обеспечить нам обоим безопасность.       Я все так же смотрела в глаза мужчины поверх очков-половинок, держа протянутую руку. В моей жизни было множество бумаг. Поступление в университет привело за собой кипу план-отчетов по учебе, смерть Дака – кучу соглашений на хирургические и генетические вмешательства. Даже подписание бумаг о неразглашении правительственных тайн в отеле Детройта затянулось на долгие двадцать минут. Какое-то чертовое разрешение на запись меня не волновало. Хочет записывать – пусть записывает. Бумага получила свою отметку.       ‒ Что ж… ‒ мистер Дориан присел на край стола. Сейчас он напоминал мне о душном кабинете для показаний, где Хэнк точно в такой же манере уселся рядом с посетителем – потерявшим андроида-подростка мужчиной. Узкие стены кабинета вызывали во мне чувство тревоги, уже тогда стремительно несущейся к свету под названием «пробуждение». Я не смело изучала профиль Коннора, поглядывала на его родинки на скулах, на голубой диод. Подразделение в голове требовало отодвинуться как можно дальше, и я подчинялась! Но все же ловила себя на мысли о тепле, которое могла излучать безупречная в своей внешности машина. ‒ Раз все бумаги подписаны, мы должны с вами обсудить нюансы нашей работы.       Не плохая идея, подумалось мне. Снова механично кивнув в ответ, я отложила ручку и без интереса уставилась на стоящие на столе электронные часы.

23:54

      Дождь поливал улицы, растапливая едва затвердевшие льды и снега. Лужи на дорогах отблескивали от уличных фонарей, каждая идеальная водная гладь покрывалась рябью от удара дождевых капель. Температура поднялась на несколько градусов выше нуля, некоторые прохожие из крови и плоти расстегивали куртки, подставляя свои обнаженные головы под накрапывающие осадки. Время приближалось к полуночи, но кто-то все еще не сидел дома, не смотрел телевизор, не нежился в кровати под завывания легкого ветра. Бары работали в исправном режиме, аэропорт принимал и отпускал посетителей. «Живые» и люди давно покинули свои рабочие места, и это же настигло частично работающее предприятие «Киберлайф». Стены хранили молчание. Цеха пустовали.       Правительство ввело лимит на создание машин, аргументируя нежеланием перенаселять города и страну. Более того, волны недовольства людей, на деле состоявших из мелких группировок, могли привести к куда большим проблемам, чем взорванный штаб девиантов в Сиэтле. Не ограничив правительство производство – и можно было бы ожидать полноценные бунты.       Создание андроидов временно происходило в соответствии с тем количеством, что покидали мир навсегда. Это решение было принято с трудом, несколько часов члены комиссии просиживали на стульях в огромном конференц-зале. Никто из них не хотел давить на лидера девиантов, как и девиант не желал разжигать междоусобицу. В конце концов, было принято временно установить именно такое правило: умирает один – воспроизводится один; умирает двое – воспроизводится двое. Однако Маркус поставил одно важное условие, которое никто не смог оспорить в силу отсутствия в законодательстве пункта насчет дискриминации по видовой принадлежности трудящихся. Лидер «живых» потребовал возможность не допускать людей к работе на территории предприятий, вместе с этим желая самостоятельно устанавливать порядок функционирования цехов. Оттого ночью никто не работал. Девианты смело покидали заводы, кто-то уходил в свои новые собственные дома, кто-то ‒ оставался на территории цеха в качестве охраны.       Каждый цех состоял из множества комнат со сборочными стойками, отделениями для проверки дефектов и временного хранения. Предприятие имело как минимум шесть цехов, и только двое их них исправно функционировало каждый день. Остальные в силу временной ненадобности покрывались пылью, хоть и были подключены к питанию. Цех номер три не использовался с начала роботизированного бунта. Крупная комната, в центре которой стоял сборочный комплекс из стойки, белых механических рук и панелей диагностики, не включался длительное время. Экран горел в режиме ожидания, на административном столе напротив комплекса остались несобранные бумаги, протоколы, канцелярия и кружка недопитого кофе. Темнота облизывала стены кабинета, не имеющих выход к дневному свету. А если бы даже окна и имелись – серые стены не смогли бы получить дозу солнечных лучей.       Люминесцентные лампы моргнули. Каждая сонно нагревалась, освещая механические белые руки, серую краску комнаты, неразобранный стол администратора. Диагностический экран вдруг пробудился, и на матовой поверхности появился облик ожидающей сборки машины. Красная лампочка на верхней стенке комплекса замигала, намекая на предстоящую работу, и экран зафиксировал время:

23:54

      ‒ Как это будет происходить? ‒ вопрос был задан скорее из учтивости, чем из интереса. На деле меня волновало совсем иное, однако в наглую начать с самого важного не позволял привитый Коннором такт. Мелькнувшая мысль заставила меня отдернуться. Как же много он успел вложить в эту неспокойную голову всего за два месяца.       ‒ Это будет не больно, если вас это беспокоит, ‒ улыбнулся мистер Дориан.       ‒ Я не об этом. Из чего будет состоять процедура?       Сквозь наступившую тишину просачивались звуки утихающего дождя. Скрип кожи кресла под устраивающимся удобнее Камски напоминал о присутствии здесь постороннего, ведь я, бывающая на сеансах сотни раз, всегда отмечала обязательное отсутствие кого-либо лишнего. Видимо, заказчик желал убедиться в качестве проделанной работы самолично.       ‒ Я думаю, вы уже знаете, из чего складываются сеансы. Не так ли? ‒ не дождавшись от меня ответа, психотерапевт согласно кивнул головой. ‒ Это будет стандартная гипнотерапия. Работа может затянуться на недели, а может, на месяц. Все зависит от того, в каком состоянии находится ваша психика.       Гипноз? Что еще можно было ожидать при работе с психологической составляющей человека. Ни один ранее работающий со мной психиатр не использовал гипноз, как средство лечения. Сеансы сводились к бесконечным беседам, использованиям ассоциативных карт, самокопании путем наводящих вопросов. Не знаю, что именно во мне искали исследователи, мне никогда не говорили о результатах. Но с каждым проведенным сеансом мать становилась обеспокоенной, а кураторы требовали не пропускать занятия.       И вот, я снова здесь. Снова выполняю чужие приказы, снова позволяю манипулировать и корректировать свою истинность. Я становлюсь продуктом медицины, товаром, куклой. Оболочкой, живущей ради чужих целей.       Писк, сигнализирующий о начале работы, прервался. Гул разогревающихся механизмов нарастал, и белые железные руки пришли в движение. Это были слабые попытки что-то сделать: клешни медленно сжимались и разжимались, искусственные пальцы на концах сборочных конечностей порывисто выполняли манипуляции в воздухе. Изредка устройства-сгибатели неумело поворачивались, заставляя клешни цепляться друга за друга и временно выходить из строя. Разогрев и апробирование комплексного агрегата происходило меньше пяти минут. Вскоре сборка происходила полным ходом.       Тело собиралось по частям. Всякий раз, когда к механическому туловищу присоединялась конечность – тут же покрывалась телесной бионической кожей. Ранее неумелые движения белых сборочных клешней стали ловкими, уверенными в своих действиях. Тириумовый насос погружался в раскрытую пластиковую грудную клетку, подающие трубы окрасились в синий цвет, заполняя машину тириумом. Все в этом андроиде выдавало полноценного мужчину. Было лишь одно отличие – все еще серый диод на правом виске.       Это была идеальная модель. В той степени прекрасная, в которой воспринималась человеческим сообществом с эстетической стороны. Темные уложенные назад волосы, атлетически сложенные тело с имитацией голубых вен на запястьях, с родинками по периметру лица. Выбивающаяся прядь волос беспечно колыхалась в воздухе в ответ на все манипуляции белых сборочных рук. Машина все еще была пуста, никаких программ и файлов, никаких систем внутри. Только стремительно бегущий по трубам тириум и подающий признаки движения в виде толчков тириумовый насос.       Одежда цеплялась на тело уже не так умело, как сборка самой модели. Клешни словно бы боялись навредить свежесобранной машине, и потому их действия были неуклюжими, нерасторопными. На ноги постепенно надевались серые ботинки и черные джинсы, белая рубашка аккуратно застегивалась доведенными до автоматизма движениями, серый пиджак со светодиодами и номером «RK800» осторожно надевался на каждую поднятую белой клешней руку. Через мгновение, когда экипировка закончилась, механические руки отпрянули от стоящей на стойке машины. Каждая из них была обернута к андроиду с сомкнутыми веками, словно бы осматривали результат своих трудов. Диагностический экран издал очередной писк, и клешни безвольно повисли в воздухе. Андроид открыл карие глаза.       В воздухе витала некоторая скованность. Я заметила, как часто мистер Дориан посматривает в сторону сидящего позади Камски. В ином случае я бы задалась вопросом относительно честности игры, но все что меня волновало – съедающая изнутри тьма. Она просачивалась из каждой клетки, желудок пустовал, мышечный «двигатель» разносил уже остывшую кровь по сосудам. То чувство страха и обреченности, что покрывало с головой на дороге рядом с бездвижным телом, больше не заставляло мурашки нестись по коже. Я была пуста. В самом прямом смысле. Была готова отдать свою тушку на растерзание новому хозяину, настолько сильно хотелось избавиться от шепчущей в голове скорби и беснующейся крикливой катаны.       ‒ Вы и вправду сотрете мне память? ‒ наконец, добравшись до самого главного, спросила я. Психотерапевт выпрямился, с некоторым сожалением глядя на меня сверху вниз. На моем лице, должно быть, промелькнуло выражение мольбы. Мужчина вдруг почувствовал себя неуютно, сцепив пальцы рук вместе.       ‒ Я не могу просто взять и убрать прошлое. Это не компьютерные файлы, которые можно удалить всего одним нажатием кнопки. Мы будем ставить блоки на наиболее яркие линии вашей памяти. Их целостность будет зависеть от первого месяца после первого сеанса.       ‒ Я ничего не буду помнить?       ‒ Не совсем. Нельзя заблокировать память и просто все списать на полную амнезию, ‒ мужчина беспечно махнул рукой в сторону, намекая на абсурдность этой идеи. ‒ Мы будем заменять воспоминания другими, не такими радостными, но и не скорбными. Нейтральными. Они не будут вызывать у вас эмоций.       Я неуверенно бросила взгляд на Камски. Мужчина в красной расстегнутой толстовке, почти развалившись в кресле, смотрел на меня пристально, видимо, ожидая увидеть сомнения на женском заплаканном лице. Его рука локтем стояла на подлокотнике, пальцы прикрывали рот и щетину на подбородке. За все время беседы создатель с хвостом на голове не издавал ни звука. Только сейчас я заметила, как сильно визуально вытягивают мужское лицо выбритые виски.       ‒ Работа с памятью – дело серьезное и опасное, ‒ мистер Дориан говорил тихо, тактично. Словно бы пытался залезть в душу. Его голос заставил меня вернуть взгляд на пухлого психотерапевта, вокруг глаз которого расползались синяки. Не удивительно, ведь на дворе уже была полночь. ‒ Я хочу быть уверенным, что вы полностью осознаете свое решение.       Не знаю, что именно он увидел в моем взгляде, но мужчина тут же нахмурился и снова кивнул головой. Крупные пальцы аккуратно поправили очки, мистер Дориан встал со стола.       ‒ В таком случае, мы начнем прямо сейчас. Есть ли какие-либо пожелания?       Пожелания?.. разве могут быть в таком деле пожелания? Как тактично попросить человека о желании избавиться от боли и скорби, скрыть пустоту внутри, заполнить ее чем-то иным? Психотерапевт обещал дать мне другие воспоминания, возможно, других родителей, другого брата, другой опыт работы. Усопшие родственники смотрели на меня сквозь призму душевных страданий, но даже они не могли заставить меня чувствовать то, что просачивалось в душу при воспоминании о карих глазах. Я аккуратно обернулась к Элайджа Камски, который, судя по виду затуманенных глаз, готов был уснуть.       ‒ Какова будет моя цель? ‒ твердым голосом спросила я у своего нового «хозяина».       Мужчина не ответил. Не меняя сонливого, но пронзительного взгляда, Камски медленно указал на себя пальцем свободной руки, заставив кожаное кресло снова скрипнуть. Получив немой ответ, я с вызовом посмотрела на наблюдательного психотерапевта.       ‒ Оставьте только то, что позволит ее достигнуть.       Мистер Дориан, поведя плечами, потянулся через стол к телефону. Через некоторое время устройство издало писк начавшейся записи и было уложено экраном вверх.       ‒ Тринадцатое января две тысячи тридцать девятого года, ‒ Дориан нахмурено глянул на наручные часы, отчего черный пиджак приятно зашуршал. ‒ Время ноль-ноль-ноль-пять. Пациент Энтони Гойл, двадцать семь лет. Сеанс первый.       Я слушала его, и не вникала в сказанное. Просто смотрела на электронные часы, что отчитывали последние минуты очередной прошлой жизни. С каждым прозвучавшим словом мягким мужским тембром в голове щелкали новые замки, которые должны были огородить меня от прошлого. Однажды Коннор уже снял несколько на уровне сердца. Последний из них, точно амбарный ржавый затвор, был скинут в стенах подвала съемного дома. Коннор протянул руки в предложении успокоиться в его объятиях, и это послужило контрольным выстрелом в солдата внутри. Теперь же я снова цепляла запоры на сердечной мышце, покрывала ее новой коркой льда в предвкушении забвения. Как скоротечно время… только что закат озарял окровавленные руки андроида посреди коридора, и вот уже ночь прописывала зеленые цифры на электронных часах:

00:05

      Машина медленно вышла со стойки. Ее пронзительный взор осматривал собственное тело, пальцы ощупывали безупречно уложенные лоснящиеся волосы. Холодные лучи люминесцентных ламп отражались в шоколадного цвета глазах, затемненные радужки которых от недостатка света едва не сливались со зрачками. Системы внутри старательно расставляли все полученные файлы по полкам, видео происходящего в последние минуты жизни крутились снова и снова. Андроид наблюдал, как вертится вокруг мир, наблюдал за ужасом на утонченном женском лице. И, когда файлы окончательно были разобраны по местам программного обеспечения, модель медленно окинула взглядом окружение. Административный стол с кучей нетронутых бумаг, за которым виднелась темная стеклянная стена, отделяющая кабинет сборки от других помещений; несколько канцелярских предметов в виде ручек, ножниц и карандашей: светлые серые стены просторной сборочной комнаты – все это покрывалось свободно двигающимися в пространстве голубыми ограничивающими линии, что остались после порушенных системных установок.       Стащив с себя пиджак со светодиодами, Коннор аккуратно уложил его на стол. Его взгляд методично изучал каждую деталь в отражающейся поверхности стекла напротив, и кое-что не давало ему спокойно покинуть здание.       Андроид аккуратно выудил ножницы из-под уложенного поверх пиджака и, приставив к красному диоду на виске, приготовился почувствовать нечто, схожее на боль.

если ты согласен считать себя машиной, то я больше не собираюсь становиться убийцей

      Система внутри блекло маякнула о мелком повреждении, и диод, окрасившись в голубой цвет, со звоном стекла упал на стол. Голубое свечение прокатилось по деревянной поверхности и скрылось где-то в дальнем углу кабинета. Коннор все еще держал ножницы на весу, осматривая себя в отражении. Он не согласен. Больше не согласен.       Мужчина запустил метроном на низкую амплитуду колебаний и скрылся за спиной. Мне не впервые было ощущать психотерапевта вне поля зрения, возможно, это было какое-то обязательное условие успешного психологического воздействия. Я не задавалась этим вопросом. Только с замиранием сердца смотрела на часы и ждала команд в привычном желании последовать приказу. Я ждала избавления от боли, но… кто сказал, что будет просто.       ‒ Я попрошу вас представить то, что привело вас сюда, ‒ его голос удивительно смешивался с тактом маятника, словно бы говорил в том же тембре. Откинувшись на спинку кресла, я полностью отдалась этим звукам, однако уже вскоре была вынуждена ощутить новую волну паники. ‒ Это может быть что-то хорошее, или же что-то ужасное. Но что-то, от чего вы желаете избавиться сейчас больше всего.       Я слушала метроном, следила, как сменяются зеленые светящиеся цифры на экране часов.       Я представляла карие нахмуренные глаза, что смотрели на меня в упор из желания высказать мнение относительно моей совершенно посторонней персоны в этом расследовании. Издалека доносилось раздраженное бурчание лейтенанта, развалившегося под пристреленным девиантом. Голубые светодиоды на пиджаке вызывали отвращение.       Я представляла охваченный светом пламени облик андроида, чьи свечения на одежде ярким контрастом играли на фоне огня в баке. Вспоминала триумф на его лице, стоило лезвию блеснуть в лучах пламени.       Я представляла протянутую руку в безлюдном баре «Сентропе», представляла звуки мелодии, кусала губы и вспоминала грубое слово «Нет».       Я представляла тепло белой рубашки, покрывающуюся темными пятнами от соленых слез. Слышала звуки стрекочущего поломанного диагностического экрана, рефлекторно кожей воспроизводила ощущения теплой руки на спине.       Я покрывалась мурашками и представляла андроида, тащившего меня сквозь снега и ветер подальше от утопающей на дне реки боевой металлической подруги и практически убитого солдата-коллегу. Смотрела в карие обеспокоенные глаза, умоляющие отпустить, позволить уйти в лапы тирана-хозяина.       Вновь разрывала сердце на куски и представляла прижимающихся друг к другу человека и машину посреди гостиной некогда бывшего моего жилища. Вспоминала ошарашенность на лице появившегося на пороге Хэнка, который в ту же секунду покинул дом. Помню соленый поцелуй. Помню неловкость первой встречи в купленном здании на Зендер-стрит.       И самое худшее… я представляла проведенные ночи в одной комнате, в одной кровати. Слышала разговоры между двумя существами, которым пришлось преодолеть множество стен и барьеров. Которым пришлось распрощаться с привычными приказами, установками, которым пришлось покинуть привычный мир ради чего-то нового.       Я представляла тех, кто был един. И теперь представляю ту, что снова осталась в полном одиночестве.       ‒ Ничего, Энтони, ‒ мужчина, заметив прерывистое дыхание, мягко дал о себе знать из-за спины. ‒ Это пройдет.       Оно пройдет, как и все, что ранее мною оставалось в прошлом. Я сжимала губы, сжимала глаза, чувствовала новые слезы на щеках. Голосовые связки дрожали даже будучи не приведенные в действие. Шепот катаны в голове затихал в траурном молчании. Перед взором все еще стояли темные глаза, за зрачками которых скрывались оптические холодные линзы. Его больше не было. Скоро не будет и меня.       ‒ Позволь всему этому пройти сквозь тебя, ‒ тем временем продолжал психотерапевт. ‒ Вслушайся в метроном. Пусть каждый удар забирает воспоминания, оставляя внутри только пустоту. Пусть сердцебиение подстраивается под ритм.       Я вслушивалась в колебания маятника, следила за часами. Дориан успел закрыть окно еще в тот момент, когда я подписывала предложенные бумаги, и теперь ни единый звук, кроме учащенных ударов сердца внутри, не мог помешать приятному, но медленному тембру. Ритмичный, спокойный. Мне казалось, будто я засыпаю, улетаю куда-то в другие края. Тело становилось невесомым, биение стрелки на метрономе – все громче. Взгляд отчаянно цеплялся за зеленые цифры на экране часов, но я видела перед собой отнюдь не их. Воспоминания рисовали картины, которые и вправду сменялись с каждым отчетом маятника, точно кадры на кинематографической ленте. И, прежде чем темнота сгустилась, я мысленно снова очутилась на заднем сиденье автомобиля Хэнка. Детективы переговаривались относительно дела по девиантам, но их голоса тонули в наступающей тьме.       В последний раз я бросила взгляд на часы, пробившись через мглу и воспоминания.

00:13

Прощай, Коннор

      Анна едва отклонила голову в сторону, просигнализировав о полноценном трансе. Джон Майкл Дориан, остановив метроном, поднял телефон со стола и нажал на кнопку паузы. Девушка сидела с закрытыми глазами. Пустая оболочка, не способная самостоятельно действовать, совершать решения. В такие моменты психотерапевт ощущал себя неким маньяком, тем, в чьих руках находилась чужая жизнь. Некоторые коллеги его уровня рассказывали, как чувствовали порывистое желание издать приказ безвольному телу сделать нечто ужасное и неприличное, сравнивая это ощущение с желанием сделать шаг, стоя на краю высотки. Дориан таких чувств не испытывал. Его смущали и даже стыдили домыслы о том, что кто-то сейчас может быть ему подвластен.       – Ты изучал ее личную карту, не так ли? – психотерапевт водрузился за стол, устало помассировав виски большими пальцами. Синий расслабленный галстук сложился на деревянной поверхности, и Дориан поправил его, заприметив на себе настороженный взгляд Камски. – Она в трансе, ничего не слышит. Можешь быть спокоен.       Камски, все еще поглядывая на сидящую к нему спиной Гойл, снова откинулся в кресле. Его, как и старого доброго Дориана, мучала бессонница, только если другу не давала спать работа, то Элайджа страдал от постоянной тревоги за свою жизнь. Последний месяц был напряженным. Слишком часто его пытались застрелить или даже взорвать.       – Изучал, – без всякого интереса ответил создатель.       – Тогда ты в курсе, что у нее диссоциативное расстройство идентичности**. Ты не говорил, что будет так много работы.       – Я же прошу тебя не о бесплатной услуге. Дориан усмехнулся. Сколько он знал Камски, но тот никогда не менялся в своих манерах. Давнишний друг обладал исключительным умением вести разговоры, даже самая конфликтная и щепетильная беседа превращалась в дружественное обсуждение. Вот и сейчас, Элайджа расслабленно сидит в кресле, закинув щиколотку левой ноги на колено правой. Его туманный, слегка наркоманский взгляд серых с темной каемкой глаз у незнающих людей вызывали представления о вечно накуренном человеке, но Дориан знал о непринятии друга всяких психотропных веществ. Однако все же психотерапевт видел признаки паранойи и повышенной тревожности. К сожалению, Камски был не из тех, кому легко заговорить зубы, убеждая в важности лечения.       – Как долго может уйти на работу? – между тем, безучастно поинтересовался Камски.       – Месяц точно, – Дориан устало взмахнул кистями, задумчиво осматривая лицо уснувшего пациента. – Тот, кто с ней работал раньше – постарался. В карте описаны частые приступы агрессии и паники, даже депрессии и суицидальных мыслей, но нам повезло, что у нее еще не произошло переключения***.       С некоторое время в кабинете хранилось молчание. Дориан устало посматривал на часы, сожалея об упущенном ужине с женой. Наверняка снова получит моральную пощечину от строптивой женщины за несдержанное обещание.       – Что ты намерен делать? – Элайджа задавал вопросы так просто, что сам удивился своему голосу. Как будто бы он каждый день прочищал мозги людям, настолько ему казалась эта процедура обыденной.       – Постараюсь избавиться от второй личности, или хотя бы перевести ее в нейтральный режим. Пожалуй, первые две недели я буду лично приезжать к ней, не желательно, чтобы она контактировала с окружающим миром.       – Настолько все сложно?       – Элайджа, в ней сидит две личности сразу, – мужчина указал пальцем на девушку, с укором глядя на торопящего события создателя. Да, он определенно паранойит. – Хочешь эффективного результата – имей терпение.       – Я не тороплю, – промелькнувший в воздухе намек на конфликт тут же был уничтожен поднятыми руками Камски в знак «я сдаюсь, но я боюсь». Элайджа встал с кресла и медленно обошел Гойл со стороны. Струйки слез быстро впитывались в побледневшую кожу, ресницы не вздрагивали, как обычно это происходит у людей с закрытыми глазами. Она и вправду спала. Немного понаблюдав за размеренным движением женской грудной клетки, мужчина продолжил свой собственный инструктаж. – Каковы мои действия?       – Она ведь не будет ничего знать, так? Тебе придется придумать какую-то историю, чтобы она не догадывалась о том, что ей блокируют воспоминания.       – Одна такая у меня найдется, – задумчиво протянул Камски.       – Это не все, – мистер Дориан откинулся на спинку стула. Все эти процедуры были ему настолько привычны, что параллельно с рассуждением на тему промывки мозгов человека психотерапевт старательно придумывал оправдание для взбешенной дома жены. – Первые сеансы сделают свое дело, но контрольными будут последние несколько. Если в течение всего курса она встретит какой-нибудь особо яркий привет из прошлого – можем смело спускать все старания в туалет.       – Предлагаешь запереть ее в четырех стенах?       – Нет, иначе точно что-нибудь заподозрит. Просто постарайся огородить ее от особо важных для нее личностей, – нахмурившись от собственного высказывания, Дориан, блеснув линзами в очках, посмотрел на Камски снизу вверх. – Такие же наверняка есть, не так ли?       Элайджа смолчал. Он все еще изучал умиротворенное лицо Анны, которое совсем недавно источало волны обреченности и скорби. В его голове происходили тысячи процессов, он даже на некоторое время ощутил себя машиной. Прошлое Гойл было пронизано болью и смертью, но помимо этого были и такие особо значимые мелочи, как недлительная работа в департаменте полиции, катана, дом на Зендер-стрит. И имя. От этой фальшивки он точно избавится.       Дождевые тучи начали таять на глазах, предоставляя ярким и блеклым звездам возможность наблюдать за жителями планеты. Время перевалило за полночь, когда Коннор вышел из здания «Киберлайф». Теплые порывы свежего воздуха подкидывали черный кожаный галстук, ворошили пряди зачесанных волос. Им двигало желание как можно раньше попасть домой, убедиться в том, что выстроенный собственными руками мир не успел измениться за несколько часов его отсутствия. Серые ботинки месили грязь, абсолютно все районы погрязли в сон.       Война… война никогда не меняется. Она отбирает жизни, уносит за собой тысячи поломанных судеб. Она принимает формы физического насилия, может стать бумажной, а может иметь психологический характер. Десятки людей и андроидов теряли друг друга, множество невидимых нитей разрывались навечно.

00:16

Коннор шел по улицам, широко открыв встревоженные глаза. Анна бездвижно сидела в светлом теплом кабинете, на долгие часы сомкнув веки.

00:16

Очередная нить была разорвана.

00:16

Он вспоминал. Она забывала. Война… война никогда не меняется.