Бесчувственные. Игры разума

      Красные острые обломки. Черные жгучие языки на просторной ночной рубашке. Невыносимая тяжесть на плечах. Судорога мышц рук, обхватывающих расстегнутые подолы рубахи.       Кровавый красный свет обволакивал мое продрогшее тело. Я сидела на коленях перед остатками преграды, сотни глубоких трещин покрывали стену, разрывая красные пульсации чернотой. Те самые костлявые острые пальцы бежали сверху вниз, многие уже достигли пола и были такими широкими, что можно было просунуть ладонь. Я не торопилась этого делать. Знала, что бесполезно. Тот, что снова стоит посреди дороги, глядя в сторону, не станет реагировать на мои попытки дозваться. Белая рубашка пропитывалась голубым тириумом, отсутствовали повязка и треугольник. Но это не все. Отсутствовал диод.       Дрожа всем телом и глотая воздух ртом, я измученно подняла голову и посмотрела вверх. Стена больше не казалась бесконечной, теперь ее края были грубо разорваны на части, заставляя острие впиваться в черноту, словно бы осколки дна от разбитой бутылки. Расщелины между блоками пронизывали огромное слово, теперь оставив всего несколько букв:

«Н Л ЗЯ»

      Они продолжали светиться слабым белым цветом, не вызывая у меня никаких эмоций. Я была полностью поглощена душевной болью и, еще хуже — андроидом, стоящим напротив. Синие лужи тириума образовывались на заледенелой дороге вокруг его ботинок, я бы наверняка слышала, как чавкает жидкость под его шагами. Но некто, кто давно был мертв, не двигался, а я и не слышала бы звуков хлюпающей крови. Его перебивал бы этот стремительно приближающийся шум несущихся покрышек по асфальту.       Не хочу этого слышать. Пусть это прекратится! Зажимая уши ладонями так, что в висках начинало стучать, я изо всех сил съежилась на полу. Кончик носа касался собственных обнаженных колен, все мышцы разом напряглись от предчувствия вновь повторяющейся беды. Не хочу этого слышать! Не хочу этого видеть!       «Хватит!» истерически кричал голос, пытающийся перекрыть рев стремящегося автомобиля. Последний не думал останавливаться. Кто-то сидящий за рулем точно расслышал мой крик, и потому еще сильнее вдавил в педаль газа, заставляя железного коня рычать громче. Андроид по ту сторону смиренно ждал своей кончины, освещенный расположенным позади источником света и лучами приближающихся фар. Он-то был готов в очередной раз отдаться смерти, но я не была готова снова смотреть на то, как уничтожается некто прекрасный из моего прошлого.       Я дрожала все сильнее и сильнее, старалась унять приступ паники внутри, но понимала, что попытки тщетны. Этот сон будет проживаться мной каждую ночь, на протяжении многих лет, возможно, даже на протяжении всей жизни. Андроид за почти порушенной стеной будет умирать сотни раз, и мне ничего не останется делать, кроме как оплакивать его. Его, и ту малую часть человечности, что была уничтожена Коннором в теплой постели.       Свист шин приближался с бешеной скоростью. Этот звук разрывал тишину за спиной, заставляя мрачные языки с каждым резким нажатием водителя на педаль газа съеживаться и испуганно сползать с моих плеч. Страха быть поглощенной мраком не было, ведь я и так была поглощена иными ужасными чувствами: болью, скорбью и тоской. Рыдания вырывались из моего горла, готова была поклясться, что слезы падали на черный, покрытый теплым ворсом пол и тут же впитывались в него с особой жадностью. То, на чем я сидела, тоже было мраком, и сейчас он с упоением напивался моими страданиями, обогащался солями и водой. Мне так хотелось посмотреть на прекрасного незнакомца за стеной, но я не могла заставить себя поднять голову и вновь лицезреть, как освещенный сзади силуэт поглощается лучами фар. Приближение двигателя увеличивалось в громкости, и это заставило меня кричать, что есть силы.       «Пожалуйста, хватит! Я больше не могу! Не могу! Пожалуйста!»       Шум прервался. Оборвался так резко, как будто обрезанная мойрой нить чьей-то судьбы. Перестав содрогаться в рыданиях, я оторвала ладони от ушей и убедилась в полнейшей тишине. Даже мрак за спиной молчал, что обычно шептал о важности вернуться назад, в бездну забытия. Свет фар померк, так и не достигнув андроида за стеной. Андроида, что теперь сидел на корточках напротив меня.       Я не видела его глаз, лицо этого некто по-прежнему было погружено в сумрак. Но все же ощущала на себе его взор, пробивающийся сквозь едва пульсирующую грязно-кровавую стену. Андроид слегка склонил голову набок, как бы выражая тоску и соболезнования моим страданиям.       Мне так хотелось говорить ему все, что творится в голове. Рассказать об отвращении к Гэвину Риду, поведать об укоренении недоверия к боссу, об искрящемся пламени в плоти на холодном столе. Об омерзении к самой себе и любви к Коннору, что всего за несколько минут стала ненавистью. Я не смогу больше смотреть на себя в зеркало, вряд ли смогу наслаждаться окружающим миром. Но почему-то все еще могу открыто смотреть на сидящего напротив некто, желая спрятаться в пиджаке подальше от унизительных взглядов вселенной. Мне хотелось передохнуть всего несколько минут, однако галактика имела на меня иные планы.       Словно расслышав мои мысли о собственной никчемности, андроид аккуратно уложил ладонь на едва дышащую красную стену. Последняя отозвалась молящим пощады гулом, точно все эти прикосновения приносили ей, как израненному животному, страшные муки. Я смотрела на его руку, вздрагивала мокрыми ресницами и слизывала слезы с шершавых губ. Через несколько секунд гораздо меньшая по размерам женская ладонь опустилась на стену напротив руки андроида. Кровавая преграда снова наполнилась теплом, вот только то было тепло не самой стены. То было тепло сидящего напротив существа, чья рубашка продолжала пропитываться тириумом.       Жив он или мертв — какая разница. Он мог открыть мне дверь в прошлое, но вряд ли бы смог открыть дверь в будущее. Ключ от последней был в руках детектива-девианта, и он умудрился выкинуть его из окна отельного номера на сороковом этаже.       Дверь в номер была открыта. Ричарду и не стоило проверять ее, дергая ручку: андроид еще с противоположного конца коридора отмечал сочащийся из щели между дверью и косяком тусклый оранжевый свет искусственного камина. Метр за метром сокращалось расстояние, и на долю минуты Ричард даже ощутил желание развернуться и двинуться в номер мистера Камски. Однако на часах было уже почти семь утра, и назначенный в восемь вылет стремительно приближался. Не хотелось бы ему заходить в это ставшее отвратительным помещение, но кто его спрашивает? Вряд ли он и сам станет идти наперекор регламенту из-за абсурдных мыслей. Тем более что слышимая с первого этажа тахикардия взбешенной Энтони Гойл говорила о возможном не самом благоприятном состоянии охранника, из-за чего мистер Камски мог опоздать на самолет. Уложив руку на холодную поверхность двери, Ричард на некоторое время застыл. Система реконструкции выстраивала картины в виде разгромленного номера отеля, где наверняка были разорваны подушки, разломаны телевизоры и опрокинуты столы. Бешеная Гойл в своей психической нестабильности могла вытворить и не такое. Сумасшедшее создание со своим стремлением уничтожать все вокруг.       Дверь покорно поддалась вперед, и андроид суровым взором серых глаз осмотрел гостевой зал, залитый светом пламенных лучей. Ни единого намека на погром, все на своем месте и вполне цело. Это бы даже разочаровало Ричарда, если бы не одно «но», заставившее машину почувствовать некоторое… ехидное облегчение.       Пройдя вглубь комнаты, Ричард с несколько секунд бездвижно стоял, глядя в пол. Еще через несколько секунд холодная мужская рука подняла предмет с пола и бережно, точно маленького уличного котенка, убрала его во внутренний карман синего пиджака. Ощущаемое усиленными тактильными датчиками присутствие постороннего предмета в жакете придавало некую уверенность, хоть сам андроид себе в этом и не признавался. Лишь отметил важность найденной вещи, как прямого доказательства неверности своему делу несносной Гойл.       Уличный свет от едва выглянувшего из-за горизонта солнца начал стремительно проникать в комнату между стеной и задернутыми шторами. Былое яркое пламя в камине уже не смотрелось так ярко: его языки меркли, стеклянная поверхность камина отражала солнечные лучи. Ричард с некоторое время стоял посреди гостевого зала, держа руку на груди. Холодные серые глаза старательно пытались найти хоть какой-либо очередной след «преступления», но, увы — здесь больше ничего не было. Оставалось только отключить камин и проследовать в спальню в поисках Энтони.       К собственному удивлению, Ричард ожидал застать совсем иную картину в комнате с мягкой постелью. Найденный предмет уверял его в возможном присутствии здесь постороннего, и потому андроид тут же направил свой взор на скомканные одеяла и подушки. Он ожидал увидеть двоих, в крайнем случае одну, однако представшая перед глазами картина смирила его прогноз. Встав на пороге комнаты, Ричард застыл, держа руки по швам. Уличный свет начинал проникать между двух плохо задернутых штор, теперь заставляя его серые глаза блестеть сталью из-за прямого золотого луча.       Комната была пуста и в то же время полна странностей. Столик у стены опрокинут на бок, осколки стекла и конфеты для гостей разбросаны на пути в ванную комнату с выбитой дверью. Андроид различал складки на постельном белье, осматривал все еще включенный телевизор, исследовал холодным взором деревянные щепки вокруг открытой белой двери с вырванным замком. Это все было неестественным, каким-то странным на вкус, но все же каждая найденная до этого момента деталь меркла по сравнению с тем, что Ричард заметил у кровати.       Темные пятна крови, уже въевшиеся в светлый ворс прикроватного коврика, смотрелись, как след пристреленного в зимнем лесу волка, что пытался зализать рану и скрыться от погони. Свет солнечных лучей достаточно сильно проник в комнату, чтобы Ричард смог различить множество капель, бегущих от испачканного ковра ко все той же ванной комнате. Медленно приближаясь к вырванной двери, андроид в синем костюме не торопился реконструировать картины. Всего несколько минут назад он в какой-то степени упивался возможностью застать Гойл в самом непотребном виде, тем самым унизив и причинив боль. Сейчас возможность увидеть раненное или убитое существо не вызывало у него желания как можно скорее оказаться рядом. Напротив: Ричард с несколько секунд стоял у порога, не решаясь войти. Диод между тем исправно горел голубым цветом.       Крупные лужи уже подсохшей крови зияли своим цветом спелой вишни посреди белого кафеля с золотой окантовкой. Совсем рядом у стены с раковиной полулежала девушка. Ее нижняя часть лица была испачкана кровью, некоторые струйки на вид были вполне свежими, хоть уже и обветренными. Просторная рубашка, в которой Гойл восседала рядом с мистером Камски, расстегнута, обнажая плоский живот и черный комплект белья. Капли крови были на прядях спутанных волос, на пальцах, на груди и ключицах — в общем, везде, куда только могла попасть жидкость, стекающая из носа и рта. Сама же Энтони спала, мирно дыша и держа ноги слегка согнутыми в коленях.       Это было неестественным и совсем не вязалось с тем, что обнаружил Ричард в спальне. С некоторое время постояв на месте без движений, андроид, не сводя хмурого взора с мисс Гойл, присел на корточки рядом с лужей. Два пальца аккуратно коснулись подсохшей темной крови, после чего с успехом перенесли биологически активную жидкость на язык. В ту же секунду Ричард вновь вернул взор на Энтони, освещенную белыми лампами на потолке.       Повышенное количество тромбоцитов*, свидетельствующих о попытках усиленного организма закрыть возникающие раны. Низкий уровень кислорода и слишком высокий процент углекислого газа с иными примесями, что говорит об удушении Гойл в течение длительного времени. И ни намека на психотропные или иные вызывающие зависимость вещества, что могли привести к подобному инциденту в организме человека. Кровь была утеряна больше шести часов назад, но даже сейчас Ричард мог спокойно обнаружить в ней увеличенную дозу адреналина и кортизола**. Состав такой крови характерен уже для мертвого человека, убитого в ужасе и страхе. Но ведь Гойл и человеком сложно назвать, не удивительно, что она до сих пор дышит с таким-то состоянием организма. Однако что могло привести охранника в такое состояние, учитывая, что именно нашел Ричард в ее гостевом холле и что в крови Гойл не было наркотиков?       Встав на ноги, Ричард сделал несколько шагов и теперь стоял у тела девушки, смотря на нее сверху вниз суровым взором. Она была, как загнанная в угол дикая кошка, на лоснящейся шерсти которой просматривались красные капли от боевых ран. Ричард смотрел на Энтони Гойл, но видел перед собой израненное, ввергнутое в высокий стресс существо. Бегущие по полу друг за другой капли крови от постели к ванной говорили о внезапности случившегося скачка давления у человека, однако вырванная дверь намекала на то, что Гойл пыталась спрятаться, забиться в угол, как испуганное животное. Иррационально прятаться от того, кто заставлял сердце стучать так быстро, подумал Ричард. Что-то в этом было неправильное и неуловимое. Впрочем, вряд ли андроид станет углубляться в вопросы состояния Гойл. Ему было достаточно того, что он нашел для возможности унизить несносного охранника еще раз.       Опустившись на корточки в который раз, Ричард холодно осмотрел спящую девушку. Всегда агрессивная и самоуверенная, сейчас она предстала перед ним слабой и беззащитной. Это приносило нечто странное в его программе, нечто, что люди называют удовольствием. И уж в этом он признаться себе не боялся.       — Мисс Гойл, — холодным низким тоном произнес Ричард, не моргая. Энтони не реагировала, ушедшая глубоко во сны из-за потерянных сил.       Еще несколько секунд посмотрев на девушку, андроид аккуратно взял ее за окровавленный подбородок и повернул лицом к себе. Еще через несколько секунд просторная ванная комната в бело-золотой расцветке наполнилась звуком легких, но ощутимых шлепков пальцев по женской щеке.       — Мисс Гойл, вы меня слышите?       В этот раз Энтони среагировала. Черные ресницы напряженно вздрогнули, и Гойл, промычав что-то не членораздельное, нахмурилась и облизнула окровавленные губы.       Свет проникал под сомкнутые веки так резко, что мне казалось, будто голова превратилась в барабан сумасшедшего участника рок-группы: пульсации в височных частях, как точные часы, отбивались каждую секунду, и этот звук словно бы отражался от окружающих меня стен. Все тело протяжно ныло, по коже блуждали мурашки, но я все же пересилила желание вновь вернуться в сон, и сощурено приоткрыла глаза.       Черные зрачки, в глубине которых мелькали оптические линзы, смотрели на меня холодно, без единого намека на тревогу. Это было как-то неправильно, неестественно для меня. Еще ночью ввергаясь в бессознание, я желала оставить свое остывшее тело на холодном полу для того, чтобы добавить работы местным работникам полиции. А вместо этого была разбужена андроидом-рабом, так похожим на впредь вызывающего паническую атаку детектива. Эта ванная комната должна была стать моей гробницей. Как же мне этого хотелось — отдать свою жизнь смерти, лишь бы хоть кому-то она была желанна.       — Ричард… — я попыталась обратиться к смотрящему на меня роботу с серыми суровыми глазами, но вместо этого изо рта донесся судорожный хрип. Горло аккуратно пропершилось, и уже следующие слова немного походили на мой привычный голос. — Что происходит?..       — Судя по составу крови и вашему общему состоянию, вы испытали паническую атаку, мисс Гойл, — Ричард говорил негромко, но его голос отзывался в висках новыми волнами пульсаций. Это заставило меня отвратительно сморщиться и попытаться накрыть дрожащей ладонью глаза. — Через двадцать восемь минут мы должны покинуть отель и направиться в аэропорт.       Последние слова были произнесены учтиво, словно бы Ричард чувствовал боль в моей голове, но все так же безучастно, как и подобает машине. Мне не хотелось вставать, еще меньше хотелось думать, как много крови Ричард успел заметить на лице и полах номера. Однако раз я не померла от отхаркивающих кровь легких, значит, бешенные скачки еще не закончены. Уж не знаю, кому там сверху захотелось потешить свою жизнь лицезрением драмы, но его я ненавижу ровно настолько же, насколько ненавижу детектива. Даже его имя стало отвратным, как и собственное тело.       — Дай мне пятнадцать минут… — туманно произнесла я, готовясь испытать боль от манипуляций затекших мышц.       Ричард, получив более или менее адекватный ответ вместо привычной порции женской агрессии, кивнул головой и вышел из комнаты. Дверь натужно скрипнула, огородив меня от внешнего мира настолько, насколько позволял вырванный замок.       Встать было сложно. Нет, не так. Встать было невозможно! Я судорожно опиралась ладонями о пол, стены, пыталась ухватиться за раковину, дрожа всем телом от попытки подняться на ноги. Каждое мышечное волокно злобно пищало в голове, прося улечься обратно на пол хотя бы еще на пару минут. Я старалась уговорить собственный вновь участившийся пульс смириться с положением дел, и, как ни странно, это мне удалось. Заледенелая кожа покрывалась мурашками, сердце гулко отбрасывало кровь по жилам, но уже через несколько минут стараний пальцы судорожно цеплялись за края белой раковины. Подолы просторной рубашки в красных пятнах безвольно спускались по бокам. Там, внутри живота происходила очередная война между противоречивым желанием желудка освободиться от отсутствующей еды и насытиться завтраком, дабы получить больше сил. Все в моем организме словно объявило бунт своему хозяину, но главная революция назревала в мозгах.       Я не могла поднять свой взор на зеркало. Просто не могла. Стояла, склонившись и дрожа над белой раковиной, тяжело дышала ртом и не смела поднять взор. Там наверняка замученные зеленые глаза без былого блеска, наверняка вымокшие от крови волосы у лица, темные круги под нижними веками и огромное количество засохшей крови у рта. Но я должна была быть честной: я и не собиралась смотреть на свое отражение. Мне хватало того мрака, что творился внутри груди.       Звук включенной воды приятно поласкал слух и осадил приступ головной боли. Дрожащие пальцы на автомате смывали кровь с лица, сдирали комки засохшей крови на передних прядях темных волос. По хорошему мне стоило принять ванную или как минимум душ, но вряд ли обессиленное тело сможет вынести такие сложные манипуляции в первые полчаса после пробуждения. Этих тридцати минут как раз у нас и не было. Ричард в любой момент может ворваться в комнату и напомнить мне о важности поторопиться. Он не получит язвительных слов в свою сторону, слишком много сил покинуло мой разум, не говоря уже о нежелании смотреть и разговаривать с копией детектива из департамента полиции Детройта. Но я все же получу дозу дискомфорта от резкого холодного тона, что вопреки шуму воды позволит головной боли вернуться.       Мокрым волосам не было дано высохнуть. Ощущая с каждой секундой все больше сил в утихомирившихся мышцах, я медленно вытащила из поясного отсека оставленной экипировки в ванной черную резинку и все так же медленно, испытывая тянущие боли в плечах, завязала высокий хвост. Мои движения сейчас могли быть похожими на те несмелые шаги глубоко старых людей, что отчаянно цепляются за костыли. Они хотят идти быстрее, чтобы убежать от нагоняющего черного катафалка, но в то же время не могут набрать скорость из-за уставшего, старого организма. Именно такой я себя сейчас и чувствовала. Старой, вымотанной, но не видящей смысла в безумной скачке со смертью. Я вообще во многом теперь не видела смысла. Удивительно, как всего полчаса в компании одного андроида могут перечеркнуть половину жизни.       Комбинезон надевался с беззвучными стонами и нытьем всех затекших мышц. Острые края швов на плечах впивались в кожу, делали ее красной с проблеском проступающей крови, однако все те же раны стремительно покрывались новой тканью. Этот процесс повторялся и повторялся, вызывая у меня ранее острые приступы раздражения. Сейчас же я только ощущала легкий дискомфорт, готовая смириться с досадным дефектом экипировки, пошитой неумелой рукой.       Шум воды прервался ровно в ту же секунду, когда я, так и не посмотревшая на себя в зеркало, собралась с духом и вышла из комнаты. Утренний свет еще не проснувшегося города озарял спальню, недавно сдвинутые шторы теперь складками струились по бокам от оконной рамы. Я знаю, это сделал Ричард. Андроид безучастно стоял под телевизором, касаясь краем ботинка впитавшейся в ворс пятна крови. Его взгляд без каких-либо эмоций смотрели на меня, явно ожидая реакции на столь близкое положение к кровавой жидкости, однако Ричард ничего не встретил в ответ. Я лишь недовольно сощурилась от яркого солнечного света и туманно окинула робота в синем пиджаке потерянным взглядом.       Ричард держал руки, сцепленные в пальцах, впереди. Впереди. Он никогда так не делал, все андроиды с не порушенной программой убирали ладони за спины, дабы показать свое уважение и открытость, полное подчинение. Но не Ричард. Ричард держал руки впереди.       Это был важный факт, хоть я и не могла полностью переработать его из-за нарастающей боли в висках. Быстро собрав все вещи в сумку, я вышла в гостевой холл и поставила ее у входа. Темное винного цвета платье осталось лежать на стуле в спальне, практически напротив андроида в синем костюме. Один только взор в сторону одежды вызвал у меня омерзение от воспоминаний тепла мужских пальцев и холода шелковой ткани. И если это было принято мной с облегчением и неким удовольствием, то окровавленный платок, выпавший из открытого кармана сумки на пол посреди гостевого зала принес в душу иные ощущения.       Я бездумно стояла над покрытым кровью платком, мечась в мыслях от желания взять в руки или растоптать несчастный предмет. В комнате я была одна, Ричард все еще ждал от меня указаний в спальне, однако желание подобрать платок было вызвано не попыткой скрыть очередной кровавый след, которых здесь и так было много. Это желание было вызвано скорбью и сожалением.

Или… тоской?

      Платок казался мне опасным оружием, что придумали самые изощренные убийцы, предпочитающие убивать не физически, а морально. В какой-то степени так и было. Ведь я сама для себя стала маньяком, заставляя себя стоять и смотреть на темные пятна крови по белой ткани. Не ведая что творю, я медленно подняла платок с ковра и мягко заскользила по его поверхности холодными пальцами. Оно было там, где находилось его искусственное сердце. Я не видела, как детектив доставал платок из пиджака в темной комнате, но видела, как его уголок любопытно выглядывал из нагрудного кармана под светом ярких люстр приема. Искренне желающий помочь жест позволил мне на секунду другую снова ощутить тепло пальцев обеспокоенного андроида, что в последствие переросло в нестерпимое желание оказаться с детективом еще ближе, еще роднее. И к чему же это привело? К адской боли, разочарованию и отвращению к той, что повела себя как последняя девка. Помню, как он непонимающе и даже с некоторой укоризной смотрел на меня сверху вниз, стараясь понять причину такого неприемлемого желания отдаться незнакомцу. Лучше бы я позволила ему все рассказать, учитывая, что именно с этой целью пришел андроид.       Надо же… усмехаясь от мелькнувшей мысли, я саркастично улыбнулась и сильнее сжала платок. Теперь мне и впрямь противно его имя. Даже мысленно не могу его произносить, настолько больно становится в ощущении собственной ничтожности.       — Прошу прощения, мисс Гойл, — вышедший из-за стены Ричард вывел меня из ступора, после чего платок был спешно запихнут в один из отсеков пояса. То ли это было желание напоминать себе о своей вдруг ставшей низкой самооценке, то ли желание все еще ощущать хоть мельком тепло детектива, но я решила сохранить эту маленькую деталь его по-прежнему прекрасного образа. Ричард сделал вид, что не заметил моих торопливых движений. — Но боюсь, у нас нет времени на раздумья.       Я согласно кивнула головой, тут же подойдя к дивану напротив зеркала. Нет, я не желала смотреть на себя. Однако оружие так и осталось лежать всю ночь на белой ворсовой обивке, теперь приветственно играя бликами в свете солнечных лучей. Не глядя в зеркало, я аккуратно вернула дубинку, ПБ, «малышку» и увесистую «Анаконду» обратно на законное место. Теперь каждый из них чувствовался лишним килограммом, однако на деле все оружие добавляло мне привычное чувство упоительной безопасности. В темной комнате на холодном столе я была так беззащитна… мы оба были безоружны. И мне нравилось эта ставящая нас на одну степень особенность. Сейчас же я буду готова запросто пустить детективу пулю в лоб, не уверена даже, что позже пожалею об этом, сидя за решеткой.       Кому я вру… не могу я пустить ему пулю в лоб, даже если он сам наставит на меня дуло офицерского пистолета. Я лишь попрошу у него побыстрее нажать на курок, обрывая все душевные страдания.       — Вы не станете смотреть в зеркало?       Ричард смотрел на меня со вскинутыми бровями, как бы удивляясь столь неправильному для меня поведению. Ранее я была готова час стоять перед отражающей поверхностью, придирчиво осматривая любую деталь собранного в дорогу бойца. Увы, мне было наплевать на все еще мокрые пряди волос в хвосте и на возможность простудиться, плевать на подозревающий взгляд серых глаз Ричарда. Единственное, на что мне было не наплевать сейчас — на свой взор. Его встретить я боялась.       — Отнеси мой багаж в машину, Ричард, — без тени агрессии я отдала указ андроиду. Тот, едва кивнув головой, взял сумку и оставил меня в одиночестве.       До выхода Камски из номера оставалось меньше трех минут. Часы на уже ставшим одиночном браслете сурово отчитывали секунды, однако никто не собирался впопыхах покинуть отель. Да, мне был противен этот номер. Кровать в другой комнате была точно напоминанием о преступном деле, стены, что недавно пропитывались потоками страсти и желания, вызывали волны истерики внутри. Я стояла боком к зеркалу, поправляла рукава комбинезона и боролась с внутренним страхом от предстоящего дела.       Взгляд усталых зеленых глаз медленно поплыл от тяжелых ботинок к коленкам, от коленок — к поясу с оружием. Я чувствовала, как начинаю наливаться тяжестью в грудной клетке, и все же заставляла взгляд ползти вверх по синей ткани плотной экипировки. Но дальше груди дело не пошло. Дальше был страх и чувство отвращения.       Последние минуты тянулись тяжко, точно густой лизун в руках маленького ребенка. Я видела, как учащается в дыхании грудная клетка, покрывалась мурашками от образовывающихся царапин на плечах. Стойкое чувство омерзения шептало в голове, и шепот его смешивался в шорох голоса второй личности, несмелого писка чужих установок. Мне было так противно смотреть на себя, так отвратительно наблюдать за вздымающейся грудью, что ночью касался чужой. Отныне я чувствовала себя половичком, о который вытерли ноги. Все чувства вторили о ненависти к андроиду-полицейскому, но самое худшее — я все еще считала себя принадлежащей ему до конца своих дней. Гадкое и обрекающее на вечные муки осознание: ты считаешь себя созданной для того, кому это было не нужно.       Истерика была готова ввергнуть меня в пучину страха в любой момент. Я держала пальцы правой руки на серебряном револьвере, готовая от злости выпустить весь барабан прямо в зеркало. Однако уже в следующую секунду медленно закрыла глаза, сделала глубокий вздох и посмотрела прямо перед собой на спящий телевизор.       Нет, сегодня я не стану ввергаться в страх. Вчера ночью я определилась со своей ролью относительно этого мира. Я — охранник. А охранникам не пристало паниковать.       Поездка в машине была молчаливой. Босс сидел напротив, как всегда расслабленно уложив одну руку на спинку черного сиденья. Его глаза были туманными, но в этот раз причиной стало не привычное «наркоманско-мечтательное» состояние Камски. Он устал.       Я сидела на своем месте, держа одну руку на револьвере. Пустой бездумный взгляд в упор сверлил серую футболку мистера Камски, поверх которой был накинут темно-серый пиджак. Утренние лучи полностью осветили улицы города, люди спешили по офисам и иным рабочим местам. Ничто из этого меня не волновало. Я словно пребывала в состоянии сна, при этом механично напрягая каждый натренированный рефлекс в желании среагировать на любой возможный источник опасности. Тишину в салоне прерывала бодренькая мелодия из колонок, но желания узнавать исполнителя сего прекрасного произведения у водителя не наблюдалось.       Что видел во мне сейчас Элайджа? Усталость? Замкнутость? Полное безвкусие к жизни? Чем бы оно ни было, это напрягало его. Именно поэтому спустя десять минут поездки в молчании босс без какого-либо стеснения первым попытался начать разговор:       — Ты не откроешь окно?       Без усилий выйдя из состояния апатии, я безучастно посмотрела в черные зрачки мистера Камски. Босс от такого механичного движения сощурился в некоем подозрении.       И впрямь… окно оставалось закрытым. Блекло глянув на несущиеся за стеклом дома, я без особого интереса отметила гаснущие фонари, капли начинающегося дождя на окне. Уличный дождливый воздух сейчас мог поглощаться моим лицом в попытке поймать момент наслаждения от эстетики. Но все это было… таким безвкусным и бессмысленным, что я тут же с безэмоциональным лицом повернулась обратно к боссу. Мужчина, натирая пальцами левой руки поверхность телефона, слегка вскинул брови в желании услышать ответ.       — Нет, — апатично бросила я всего одно слово, показывая отсутствие интереса к расспросам и беседам.       — Ты ведь любишь смотреть на город, когда тот только начинает просыпаться, — не унимался Элайджа, разговаривая вкрадчивым, но как бы вскользь интересующимся голосом.       — Теперь не люблю.       Что правда, то правда. Не было больше былого удовольствия от лицезрения ярких розовых красок на небе, не было желания смотреть на не частые темные тучи, несущие дожди. В иное время я бы бежала взглядом за ускользающими струйками дождя по стеклу, может, даже наблюдала за шмыгающими по лужам редкими прохожими. В это утро я лишь продолжала смотреть в серые туманные глаза босса, пропуская музыку и красоту окружающего мира мимо себя.       — Как прошла твоя ночь? — Камски словно бы и не желал сдаваться. Его нижняя челюсть ходила ходуном, в то время как покрытый усталой пеленой взгляд пронизывал меня насквозь.       — Все нормально.       — Ты выглядишь усталой.       — Я же сказала, Элайджа. Со мной-все-нормально, — выговаривая каждое слово с особой четкостью, я учтиво склонила голову на бок. Волосы все еще были мокрыми, а сил в мышцах по-прежнему не хватало, однако ничто из этого не могло снизить мое внимание по отношению к состоянию босса. Мистер Камски и сам выглядел слишком тяжко. Темные круги под глазами, время от времени смыкающиеся веки, вялые движения. На удивление даже волосы были небрежно связаны в хвост. — А вот с тобой точно что-то не так. Ты вообще спал ночью?       Элайджа приподнял один уголок губ, точно убедившись в моей все еще теплящейся готовности помочь ему в любой момент. Оно и не удивительно. Вчерашний двойной инцидент — разбитая бровь основателя «Киберлайф» и отказ девианта от предложенной ему души — укоренил в моем мозгу уверенность в своей признанной недавно роли. Человека-то внутри больше нет. Даже интересы личности покинули сознание, оставив только солдата с его желанием отдаваться своему делу безвозмездно.       — Кервен приезжал в отель, — между тем тепло начал объяснять свое состояние Камски, испытав некоторое удовольствие от моей озабоченности его здоровьем. — Я не спал где-то до четырех утра, обсуждал вопросы купли-продажи главного штаба.       Озвученные слова заставили меня оставить свои мысли о мертвом человеке, и теперь смотреть на босса с некоторой тревогой. Ничто иное, как башня «Киберлайф» не могла подразумеваться этим человеком. Нахмурившись, я несколько раз открыла рот, чтобы сказать хоть что-то. Мистер Камски обреченно усмехнулся моей реакции, опустив сонный взор в пол.       — Он хочет выкупить офис? И ты позволишь?       — Мистер Дарк предложил выгодные условия, — не отрывая взора от пола, мужчина хмыкнул. Он мог прятать свое истинное «Я», ведь делает это уже несколько дней. Но я-то знала, насколько неприятно боссу осознавать мысль о скорой продаже некогда созданного им холдинга. — Половина судебных исков от сокращенных рабочих ляжет на его плечи, так что это вполне выгодные для нас условия.       Услышанное слово «нас» придало мне некоторую уверенность, но я не могла ощутить от нее хоть какое-либо облегчение. Сначала девиация и последующий за ней арест, потом роспуск остатков директоров, теперь продажа последнего величия былой компании. Все это не могло не отразиться на Элайдже, пусть тот и старался прятать свои реальные чувства за безэмоциональным лицом и апатичным взором. Я же видела его настоящего и могла срывать с него маски без каких-либо усилий.       — Элайджа, ты же разрываешь себя на куски, — обреченно и ошарашенно пролепетала я тихим голосом.       Камски хмыкнул, посмотрев на меня исподлобья. Сейчас он смотрелся как притаившийся хищник, что вдруг становился жертвой. Знал, что от меня не скрыться за молчанием и ложью.       — Я ведь человек, — туманно протянул босс, откинув голову на спинку сиденья. — И мне свойственно уничтожать то, что принесло дурной опыт. Ты ведь оставила платье в номере отеля, верно?       Сказанные им слова заставили меня сурово спрятать взор без ответа. Да, я оставила платье в номере отеля, но взяла с собой окровавленный платок. Его значимость была куда большей, чем значимость шелковой ткани с остатками страсти на искрящейся поверхности. Этот платок был протянут в знак помощи истерзанной душе, в котором я так нуждалась тогда и так нуждаюсь сейчас.       — Каков наш распорядок дня, босс? — я проигнорировала вопрос Камски, и босс принял это по-своему, хоть и не стал акцентировать внимание.       — Хороший вопрос. Для начала стоит вернуться в Детройт без приключений.       Он не удивил меня, сказав подобное. В другой день я бы восприняла это, как страх быть подвергнутым нападениям, но на деле слово «приключение» несло в себе иной смысл. Ворвавшаяся на прием Рейн с детективом, кровь на лице сотрудницы и попытка андроида высказать ей несуразные вещи — вот что или кто подразумевался под этим словом.       Остатки пути мы проехали молча. Мистер Камски сонно клевал носом, стараясь не уснуть вплоть до прибытия в самолет, который покидал взлетную площадку, уже освещенную яркими солнечными лучами. Я, как и всегда, сидела напротив босса, стараясь держать в форме все свои рефлексы. Получалось недурно. Пока в голове царила полная тишина, а притихший эстет внутри игнорировал белые облака в иллюминаторе, мой взгляд без интереса наблюдал за тем, как Элайджа вставляет в уши белые наушники и почти в ту же секунду погружается в дремоту. Мужчина скрестил руки на груди, опустившись в кресло как можно ниже. Стюардессе был отдан приказ не трогать делегацию, и потому буквально через несколько минут начавшегося мужского сна я встала с кресла и прошла к хвостовой части. Теплый плед был вытащен из общей стопки на верхней полке под наблюдательным взором темноволосой девушки в красном юбочном костюме. Еще через минуту я аккуратно укрывала Камски, радуясь столь нехарактерному для апатичного состояния желанию позаботиться о мужчине. Он больше не вызывал у меня доверия, не вызывал чувства единства душ. Однако это был жест некой дани уважения человеку, что все это время терпел и продолжает терпеть мои истеричные выходки.       Я и впрямь дурная и неблагодарная. Мистер Камски, даже не смотря на то, что мы становились ковбоями у напряженной секундной стрелки, все еще употреблял слова «мы» и «нас», все еще кидался на помощь в попытке успокоить душевные муки. Вчера ночью я предала его, самолично вызвав детектива в свой номер. Видимо, отказ девианта был ответом моей кармы, что потемнела от осознания неблагодарного отношения к боссу. Что ж, так мне и надо.       Усевшись обратно в кресло, я взглядом убедилась в том, что плед плотно лежит на мужчине. Элайджа Камски, слегка поежившись, посильнее укутался в темное одеяло, вызвав у меня нахмуренную улыбку.       — У вас была очень тяжелая ночь, мисс Гойл, — голос Ричарда прозвучал неожиданно, однако я даже не подала виду от внезапности нарушаемой тишины. Я все еще смотрела на босса бездумным взором, когда сидящий в левом ряду ко мне лицом андроид продолжил холодным голосом. — Не желаете рассказать, почему я нашел вас в крови на полу ванной комнаты?       — Тебя это не касается, «Тук-тук», — я говорила без агрессии, даже намека на нее не было. Просто смотрела на босса, исследуя каждую складочку на темном одеяле.       Серые холодные глаза продолжали смотреть на меня, однако уже в следующую секунду Ричард перестал сверлить во мне дырку. Андроид под неуловимый гул реактивных двигателей доставал что-то из своего пиджака, расправлял, бережно осматривал холодным взглядом. Меня не интересовала вещь в его руке, еще меньше интересовало то, что задумал Ричард. Не интересовало… до определенного момента.       — Я слышал вашу тахикардию на протяжении многих часов. Удивительно, как сильно может биться человеческое сердце, заставляя различать свой цикл среди сотни других с первого этажа. Поначалу я решил, что у вас очередная истерика, однако сегодня утром нашел нечто интересное в вашем номере, — Ричард выставил некий длинный предмет вперед, зажимая его двумя пальцами. — Судя по всему, из вашего друга очень плохой детектив, раз он не умеет заметать за собой следы.       Похолодевшее сердце выплюнуло кровь в очередной раз, и это вызвало у Ричарда ухмылку. Я с замиранием в груди взглянула на предмет в руке андроида, собственными пальцами цепляясь за обивку кожаных подлокотников. Последние протяжно скрипнули, после чего послышался щелчок — кожа треснула под натиском ногтей.       Это был черный галстук. Длинный, отблескивающий мутными бликами из-за матовой поверхности. Я чувствовала, как апатия начинает засасываться дырой в желудке, сменяясь страхом и паникой. Испуганный взор скользнул по лицу спящего Камски, в чьих наушниках играла музыка.       — О, не волнуйтесь, — голос Ричарда потеплел, точно он нетерпеливо ожидал от меня именно такой реакции. Иной и быть не могло. Скажет этот придурок боссу о найденном предмете, и остатки моей и без того разломанной жизни пойдут крахом. — Мистер Камски крепко спит.       — Какого черта тебе от меня нужно? — убедившись в правдивости заверений Ричарда, я повернула голову и прошипела ему в лицо. — Пытаешься отыграться за вчерашнее?       — Хочу понять, откуда у вас это странное умение: совершать иррациональные и неадекватные решения в виде постоянного нарушения регламента и желания совокупиться с малознакомым существом, — говоря жуткие вещи обыденным голосом, Ричард продолжал свои манипуляции с галстуком. Андроид медленно поднимал воротник рубашки, заносил тонкий лоскут ткани за шею и так же нарочито бережно завязывал узел «виндзор».       Я кипела от злости и ярости, буквально топла в негодовании и страхе одновременно. Ричард говорил спокойно, точно обсуждал распорядок дня на сегодня. Я же собственными ушами сквозь его слова слышала всего одну фразу: «мне надоело жить, убей меня, пожалуйста». Иначе почему эта сволочь сейчас выставляет меня тем, за кого я и так теперь сама себя принимаю?       — Попытаешься раскрыть еще раз свой рот, и я запихну тебе в глотку револьвер, — злобно процедила я, опасливо поддавшись спиной вперед.       — Вряд ли, — мужские пальцы ловко продевали торчащие концы галстука в петлю, вот-вот готовой стать полноценным узлом. Ричард даже не смотрел в мою сторону. Его гордо приподнятый подбородок позволял рукам выполнять свою работу, при этом взор холодных, но надменных глаз смотрел строго перед собой. — Полагаю, я слишком похож на Коннора, чтобы вы осмелились нацелить на меня оружие.       Я упивалась своим бешенством и в главной степени из-за осознания беспомощности. Конечно, револьвер не отправится ему в глотку. Рука не поднимется убивать того, кто так схож с детективом, чье имя стало противным на вкус. Я ненавидела его, проклинала каждой частичкой души, даже в глубине сознания радовалась скорому отъезду из страны. Лишь бы не видеть этого сраного детектива, никогда не вспоминать о нем и его треклятой розе с именем «Анна». И все же я не смогу выстрелить ему в лоб. Я все так же буду блуждать, нет, судорожно прижимать к себе подушку по ночам в беззвучных рыданиях от внутренней боли. Весь мир потерял для меня свой вкус, но жидкое золото внутри навсегда осело в стенках сосудов, напоминая о минутах единения машины с хищным взглядом и содрогающегося в блаженстве человека.       Он был дуновением ветра посреди жаркой пустыни, заставил сотни колокольчиков звенеть в груди и животе, убедил меня в существовании женщины внутри. И отнял это все за одну минуту. Ненавижу его всем телом и душой. Но за этой ненавистью скрывается куда большее в своей значимости чувство, от которого теперь не было толку.       Я смотрела на Ричарда, пока тот важно затягивал галстук на своей белой рубашке. Вороты последней бережно опустились вниз, и теперь андроид смотрел на меня слегка надменным взором.       — Что скажете? Мне идет? — он сыпал вопросами, стараясь задавить человеческое сознание и ввергнуть его в панику. Наверняка испытывал своего рода удовольствие от моего напряженного вида, треклятый больной ублюдок. — Таким я нравлюсь вам больше? Или же ваш Коннор будет продолжать занимать первенство?       Серые холодные глаза смотрели на меня в ожидании бурной реакции, но я в удивлении для самой себя вдруг ощутила, как отступает злость. В конце концов, все им сказанное — правда, и мне не на что обижаться. Я и вправду склонна к необдуманным решениям, например, поехать в полицейский участок вопреки регламенту или же отдаться незнакомой мне машине прямо за стеной у своего босса. И да, детектив все еще держал свое первенство, пусть задетое женское эго и не позволяло мне в этом признаться вслух. Тем не менее, его имя все еще было для меня противным, и так будет продолжаться еще длительное время.       Все говорят, что задеть мужское эго просто. Но почему-то никто не говорит о женском «Я», которое унизить было куда легче. Достаточно увести ее в постель, довести до пика чувств и оставить одну, сравнив с совершенно другой женщиной.       Я медленно отпустила подлокотники, откинулась на спинку кресла и с беспечной улыбкой посмотрела на Ричарда. Тот все еще продолжал впиваться в меня учтивым, но выжидающим агрессии взглядом.       — А знаешь, можешь сыпать оскорблениями сколько тебе угодно. Называть меня шлюхой или неадекватной дурой. Да плевать абсолютно, — склонив голову на бок, я с широкой улыбкой и скрытой злостью в глазах сверлила андроида взором. Это даже и злостью не назовешь. Так смотрят безумцы, готовые с вожделением отрывать кусочек за кусочком от связанной напротив жертвы. — Но если ты еще раз произнесешь это мерзкое имя, я намекну мистеру Камски о необходимости заменить тебя. Думаю, он с радостью согласится, учитывая твое поведение в последнее время.       Ричард смотрел на меня, не отрываясь, и губы его в какой-то момент вздернули уголки. Мы были словно два старых заклятых врага, что в силу своей воспитанности и тактичности вынуждены совместно распивать чай, цепляя дружелюбные, но фальшивые улыбки. Следы от моих ногтей еще долго будут напоминать экипажу самолета о неоднозначности компании основателя «Киберлайф», я же буду еще сильнее ненавидеть Ричарда за его отвратное сходство с детективом, унизившим меня перед жестокой вселенной.       — Надеюсь, мы друг друга поняли? — я многозначительно кивнула головой в сторону спящего босса. Знал бы он, как много скопилось вокруг предателей.       Уголки губ Ричарда вздернулись в который раз, и серые холодные глаза недобро блеснули. Андроид встал с кресла, резко выдернул завязанный галстук с шеи и надменным жестом кинул его мне на колени. Черный лоскут ткани упал поверх синего комбинезона, как умерщвленная змея, я же невольно вздернула руки, не желая ощущать его матовую поверхность кожей.       — Передавайте привет детективу, Энтони, — он впервые за все время обратился по имени, возвышаясь горой со своими самоуверенно расправленными плечами. В следующее мгновение андроид скрылся в передней части самолета.       Я смотрела на черный галстук и не знала, как поступить. Матовая отблескивающая поверхность манила, предлагала дотронуться и снова вспомнить, с какой силой я тянула к себе детектива на холодном столе. Поторопился бы андроид со своей рукой под юбкой, и я бы отдалась ему прямо там, навсегда запомнив чувство трепета внизу живота от сладкой страсти. Мне было бы абсолютно наплевать на то, что будет после, даже вчера в постели я не задумывалась на вопросы из разряда «как мне потом смотреть ему в глаза». Отказ девианта повлек за собой куда большие проблемы. Теперь я не могу смотреть в глаза самой себе, и это было куда хуже, чем не смочь смотреть в глаза детективу.       Мне хотелось испытать шероховатости черной ткани рецепторами кожи вновь. Воспоминания о щетине на щеке и требовательности языка детектива были черно-белыми, мрачными. Состоялось бы то, в чем я так нуждалась — и все эти воспоминания имели яркий сине-красный характер, но сейчас они были тусклыми из-за угнетающего чувства собственной никчемности. Потому, опасливо взяв галстук, я с силой зашвырнула его в сторону хвостовой части. Черная ткань бесшумно ударилась о мягкую стену самолета и скрылась где-то за барным столом.       Я знаю, сейчас на меня смотрят два серых глаза, и принадлежат они не мистеру Камски, что продолжал видеть сны под звуки музыки в наушниках. Ричард наверняка стоял за стенкой в тени и желал увидеть в моем поведении новые отклонения. Даже наверняка воображал, как я спрячу галстук в отсек пояса, предварительно с тоской пожамкав его в руках. Нет. Я отбросила от себя вызывающий истерию мужской аксессуар, и причиной тому были не серые глаза андроида. Причиной было упоминание о моей же легкомысленности и непотребности, на которую неосознанно намекнул детектив в постели.       «Это не правильно», с тоской пронеслось в глубине сознания. Слова подхватывались шепотом второй личности, и говорил он эти слова иначе. Скорбно, умоляюще, точно с намеком на мое неверное восприятие. Вторая «Я» говорила о том, что слова были сказаны в желании помочь, уберечь от беды, но мое истерзанное вечным одиночеством эго, что вдруг стало считать детектива своей собственностью, восприняло его отказ слишком болезненно и не в том ключе, в каком должно было принять. Он ведь не желал мне зла, я была уверена в этом с самого начала… но все же не могла на него не злиться и не ненавидеть за потушенный пожар, за отдернутую руку помощи, в которой я нуждалась больше всего на свете.       Даже прошлое стало не таким значимым, как то, что происходило вчера в номере. Детектив с карими глубокими глазами удивленно шептал о том, что я ничего не помню, и я же заверяла его в неважности жизни «До», ставя самого андроида на несколько ступеней выше себя самой. Так оно и было. Ощутив один раз способность чувствовать и любить, пусть даже необоснованно и незнакомого мне создания, я пыталась ухватиться за этот шанс всеми силами. Но получила отказ и теперь вынуждена самоуничтожаться, хороня желание еще кому-либо раскрывать свою душу под воспоминания о биении искусственного сердца.       Оно не должно биться. У андроидов нет пульса. Так почему же оно билось, детектив?       Приезд в дом Камски проходил молча. Мы все были словно в трауре: мистер Камски отчужденно и сонливо втыкал в телефон; Ричард рядом с водителем смотрел за окно, пряча от наших взоров диод; я снова погрузилась в механический сон, держа руку на револьвере в готовности уничтожить любого. Нанятый мной водитель слушал какую-то забористую поп-песню, однако неловко смотря на нас, удрученных, поспешно вырубил радио. Теперь шум салона прерывал только ветер из опущенного самим мистером Камски окна. Ему не нравилось отсутствие в моем поведении привычных особенностей, и потому он создавал их сам для успокоения своей души.       Хлоя в синем платье встретила нас как всегда учтиво, с улыбкой на изящном молодом лице. Наше прибытие знаменовалось девятью часами утра, и я было предприняла попытку убедить Камски вздремнуть, как тот поспешно отказался от заманчивой идеи. Мужчина изъявил желание уединиться с машинами в подвале для запланированной диагностики, благо я все же убедила его дать Хлое возможность приготовить нам завтрак. Сам Камски от трапезы отказался, но мне дал время на возможность насладиться кулинарными способностями девушки-андроида. Ричард исчез с поля зрения сразу, как только вошел в дом. Куда машина молчаливо устремилась, меня не волновало. Я лишь злобно проводила спину андроида за соседнюю стену, убеждаясь в том, что тот ушел в другом от Камски направлении.       Приготовленная Хлоей яичница не была для меня вкусной. Нет, она была великолепной с точки зрения приготовления, но я не ощущала ее вкуса. Даже сладкий апельсин, что сочетал в себе и нотки кислоты, запихивался в рот из почтения к стараниям Хлои, нарезающей его несколько минут назад. В который раз убеждаюсь в умерщвленном вкусе по отношению к окружающему миру. Все такое… сырое, обыденное, совершенно чуждое. Как и та река, что теперь несется за окном в комнате с голубыми стенами.       Я заставляла себя стоять напротив стеклянной стены несколько минут. Держала все желающие двигаться мышцы в одном положении, старалась оживить внутри то, что приносило наслаждение от созерцания окружающего мира! Но как бы не пыталась всмотреться в блики несущейся воды, как бы не цеплялась взглядом за сочную зеленую траву и надвигающиеся тучи — не могла найти в них ничего прекрасного. Первые капли дождя алмазами покрыли стекло через несколько минут издевательств над собственным рассудком, и я, одёрнувшись от этого внезапного явления, развернулась к комнате. Не хочу смотреть. Не могу смотреть. Слишком пресно и безвкусно.       Найти себе занятие в условии отсутствия привычного желания созерцать окружение оказалось тяжелым процессом. Я ходила из угла в угол комнаты, переставляла белый стол от стенки к стенке, даже раскладывала и перекладывала вещи в шкафу. Спрятанный жучок был без каких-либо эмоций уничтожен. Как странно… я ведь даже и не вспоминала о нем все это время. Найдя металлический предмет среди одежды, я вдруг поняла, что не особо и сильно злюсь на Камски из-за попытки следить за мной. Злость на босса, как и утренняя яичница, тоже потеряла свой вкус.       Спустя некоторое время я все же нашла себе занятие. Убранное на место оружие не нуждалось в чистке, и потому, переоблачившись в домашние шорты и футболку, я уселась за стол перед компьютером. Браслет приятно обнимал запястье, теперь-то от него, как от диагностирующего аппарата, не было толку. Однако он по-прежнему был готов ловить любые движения в районе нескольких метров по периметру дома, не говоря уже о камерах наблюдения. Именно последними я и собиралась заняться.       Экран компьютера показывал записи за прошедшую ночь. Я не стремилась что-то найти, скорее тыкала по клавиатуре и мышке неосознанно, стараясь как можно быстрее прокрутить предоставленное боссом свободное время. Его-то мне как раз и не хватало. Ведь буквально через несколько дней нам предстоит навсегда покинуть страну, а значит, что все нити, ведущие к прошлому, оборвутся.       У меня было еще три адреса в телефоне, и всего несколько дней на их проверку. Я без какого-либо энтузиазма пыталась сообразить план по санкционированному побегу из дома, намереваясь раз и навсегда закрыть вопрос своего прошлого. Кто же знал, что возможность поехать в город дарует мне сам босс, мягко обратившись ко мне через информационную панель в комнате.       — Энтони, будь добра, — вдруг отозвался вставленный Хлоей интерком, которому уже никогда не заполниться ранее любимой мною музыкой. От внезапности произнесенного за спиной искаженного голоса босса я быстро заморгала глазами и развернулась на компьютерном стуле. По синей поверхности экрана планшета бежала линия передачи звуковых волн. — Приготовь мне кофе. Хлоя сейчас занята, так что тебе придется немного побыть моим ассистентом.       — Уверен? — настороженно, но громко спросила я, в желании быть услышанной мистером Камски.       — Да, уверен.       Интерком погас, оставив меня в недоумении от услышанного. Мистер Камски находится в лабораторном подвале, ведь так? Мне не то, что запрещалось туда спускаться, я и сама не горела желанием осматривать подземные помещения здания. Однако босс учтиво просил меня проявить заботу, и отказать в помощи было не в моих принципах. Посидев с некоторое время бездвижно на стуле, я устало закрыла глаза и сжала губы. Накатившая с самого пробуждения усталость продолжала давать о себе знать, хоть силы в мышцах и наполненном желудке уже не давали организму испытывать сильнейшее утомление и стресс. Прошедшая ночь отзывалась в голове, я даже помню, как вдруг андроид за полуразрушенной стеной отказался встречать смерть на дороге. Он смотрел на меня сквозь темную красную поверхность, предлагая ощутить тепло от его прижатой к стене ладони. И я ощутила ее. Всего одним движением прикоснулась к преграде, облегченно впитывая потусторонний жар. Наверное, это и есть то единственное, что не дало мне умереть на ледяном кафельном полу.       Компьютерный стул натужно скрипнул, когда я встала на ноги и побрела в кухню в поисках кофе. В этом доме кофе пила только я: андроиды пищу не употребляли (хоть Ричард и имел такие возможности), сам Элайджа прибегал к кофейным напиткам только при наличии крупных синяков под глазами и предстоящими долгими часами отсутствия сна. Зеленый чай был не менее бодрящим организм напитком в условии, что сам организм полностью здоров, однако все же кофеина в нем содержалось меньше, чем в самом кофе. Раз Камски решил прибегнуть к этому напитку, значит, ему предстояло много дел. Ну, или как минимум мужчина не желал ложиться спать, предпочтя забить свое сознание делами, а не мыслями и тревогами из-за скорой продажи башни.       На приготовление кофе у меня лично всегда уходило не меньше тридцати минут, ведь я сама вхожу в категорию тех людей, что любят пить кофе, но не варить его. Мистер Камски обычно в это время уходил в подвал с Ричардом для обновления его систем, и, как ни странно, Хлоя в такие моменты все еще находилась в самом доме. Но босс ясно дал понять, что Хлоя занята, отчего и просит помощи именно у меня. Были и другие сомнения относительно приготовления кофе мной, а не умелой машиной. Надеюсь, что эти сомнения не оправдаются, и у Ричарда хватило мозгов держать язык за зубами. В противном случае Элайджа и впрямь получит от меня предложение заменить придурковатого андроида.       Запах у подвала как всегда был «изумительным». Голубая кровь, насытившая воздух, пропитывала стены, осаждалась в легких. В очередной раз злясь от легкомысленности босса, я выставила бегунки на экране у двери на максимум, и над головой в ту же секунду прозвучал гул усиленно работающих вентиляционных двигателей. Кружка горячего кофе наполняла комнату ароматом, смешивающимся с сочившимся из вентиляции запахом дождя. Запах тириума все равно пробивался сквозь все разнообразие воздуха, но уже не так сильно вызывал тошноту и горечь на губах.       С несколько секунд потоптавшись рядом с возвышающейся вверх металлической бронированной дверью, на которой до сих пор красовался голубой треугольник, я несмело дотронулась до панели. С той стороны послышался писк, знаменующий ответ мистера Камски на входящий вызов.       — Босс, — я нахмурилась, стараясь подобрать слова. Ни разу не была в такой ситуации, и даже не знаю: проситься ли мне в подвал или просто уведомить мужчину о приготовленном кофе? Элайджа по ту сторону линии терпеливо ждал ответа, хоть на деле наверняка даже не слушал меня, полностью погруженный в мониторы и программы. — Что мне делать с кофе? Оставить у двери или…       Не успели слова окончательно сорваться с губ, как панель оборвала линию. Одну секунду царила напряженная тишина, после которой внутренний крупный механизм протяжно щелкнул, отодвигая засовы. Стальная дверь отворилась всего на несколько сантиметров, но мне вдруг почудилось, что сквозь эту темную щель вот-вот протиснутся костлявые пальцы смерти. Какая глупая ассоциация, встревоженно подумалось мне в попытке успокоить взбудораженные рефлексы. Воздух между тем вновь наполнился тириумом, заставляя от непривычки прикрывать рот и нос свободной рукой.       Я стояла у двери не меньше минуты. Не могла заставить себя привыкнуть к острому аромату голубой крови, подвальному холоду. Чего уж говорить про безуспешные попытки усмирить разбушевавшиеся нервы, что струнами натянулись перед необоснованной тревогой от вида открытой в подвал двери. Там наверняка куча ярких экранов, несколько металлических столов для диагностики андроидов, просторные холодные стены, выкрашенные в серый или голубой цвет. Воображение рисовало полумрак, в котором единственными источниками света были компьютеры и несколько люминесцентных ламп непосредственно над рабочим местом. Камски наверняка собрал все волосы в хвост, нацепил очки и теперь задумчиво потирает уже покрытый щетиной подбородок рядом с распростертым на столе Ричардом. Все было так невинно в моих фантазиях, если бы не одно «но»: сочащееся откуда-то из глубины сознания мерцание многочисленных экранов, треск оборванных проводов и шорох стекла по полу от чужих ботинок.       Пробивающиеся ассоциации не давали мне взять себя в руки и сделать шаг внутрь уже полностью отворенного затемненного подвала. Лестница, уходящая направо, была покрыта темнотой, как и мой собственный рассудок. Все мышцы ног запротестовали попыткам сдвинуться, солдатские чувства требовали развернуться и уйти. Я могла бы снова сравнить себя с мечущимся в клетке животным, что предчувствует беду. Но нет. В этот раз я была замершей посреди лесного поля ланью, до ушей которой донесся скрежет разламывающейся ветки. Не хотелось мне входить внутрь, еще меньше хотелось ощущать на теле тьму неосвещенной лестницы. Однако выбора не было. Сделав глубокий вздох, я шагнула вперед и, стараясь не расплескать кофе, медленно спустилась по ступеням. Дверь так и осталась открытой.       Не знаю, как долго спускалась, но в какой-то момент мне и впрямь показалось, что эта лестница нескончаема. На деле прошло не больше минуты, которую встревоженное воображение успешно растянуло до бесконечности. Уже оказавшись внизу, я заметила, что все это время цеплялась свободной рукой за холодную стену в желании не грохнуться посреди темноты. Свет ярких потолочных ламп на некоторое время ослепил. Недовольно сощурившись, я опасливо осмотрелась по сторонам.       Здесь было довольно… безопасно. Даже не знаю, откуда у меня возникло необоснованное предчувствие беды, ведь здесь не было ни мерцающих экранов, ни щепок по полу. Просто несколько рядов мониторов за стеклянной стеной с точно такими же дверями, высокий сборочный цех белого света и множество ламп над потолком. Воображаемый полумрак не оправдал себя, напротив: серые стены озарялись так ярко, что даже солнце в летний день позавидует.       Я проходила внутрь медленно, готовая в любой момент среагировать на нависшую в воздухе опасность. Попасть сюда было для меня сродни приговору. Я не признавалась себе в страхе от осязания пониженной температуры и сидящего напротив компьютеров Камски все в той же серой футболке, однако все равно ощущала испуг, подкрепляемый предчувствием нехорошего. Никто, повторюсь, НИКТО не допускался в святые чертоги лаборатории Элайджи, где вдоль стен стояло множество металлических ящиков с наверняка не самым мирным содержимым. Для него подвал был самой важной частью дома, самым значимым помещением, даже значимее, чем собственная комната со всегда зашторенным окном от потолка до пола!       Это как неприкосновенный молот для бога грома и молнии Тора, как бы пошло это не могло звучать для незнающих людей!       Это как история браузера для мальчишки подросткового возраста!       Это как секретный рецепт крабс-бургеров для желтой подводной губки Боба!       Наверное, именно поэтому я чувствую себя решившим попытать счастье Тони Старком, или убирающейся в комнате сына мамкой, или Планктоном с его желанием вырвать рецепт из лап соперника! Последнее, кстати, подходило больше всего. Недаром месяц назад мною был едва ли не взломан компьютер, открывающий металлическую дверь в неизведанное.       Мистер Камски смотрел в компьютеры, время от времени постукивая пальцем по сенсорной клавиатуре. Он не смотрел в мою сторону, кажется, даже не заметил, как я вошла. Это было не удивительно, ведь я старалась идти бесшумно, не привлекая внимание. Мой интерес был полностью обращен на белую стойку с механическими клешнями.       Белая синтетическая оболочка полностью обнаженного андроида отблескивала в свете ярких ламп. Машина стояла на подиуме сборочного цеха, бездумным взглядом пронизывая пространство и время. Ее диод не переливался, но монотонно горел голубым цветом. Тонкие черные трубки отходили от раскрытой затылочной части головы, подсоединяя программные обеспечения робота к диагностическим экранам создателя. Последний, не отрываясь, всматривался в бегущие коды на экране одного из мониторов. В идеально чистых линзах очков в черной оправе бликовали отражения.       Кофе перестал обжигать руку, как и тириум перестал вызывать у меня отвращение. Подойдя почти вплотную к погрузившемуся в сон андроиду, я не смела даже моргнуть. Настолько сильно поразил вид обнажившей свою истину машины, словно бы передо мной был не робот, а вышедший из леса йети, что решил учтиво поприветствовать своих новых соседей. Но то был не йети, а я не была его соседом.       Белый пластик блестел, переливался едва ли не перламутром. Тут и там виднелись симметрично установленные серые вставки; над правым глазом в месте, где должна быть бровь, бежала мелкая черная надпись. Определенные округлости синтетического тела намекали на то, что это далеко не Ричард. Последний в подвале не наблюдался.       — Удивительная красота, — как всегда с наркоманской дымкой протянул за спиной Камски. Я не отводила взгляда от возвышающейся машины, на мгновение забыв как дышать, — не правда ли?       По коже бежали мурашки, вызванные не холодом подвала, а пристальным взором босса. Элайджа, развернувшись на стуле, наблюдал за тем, как я бесцеремонно рассматриваю машину со всех сторон, щурясь и облизывая губы. Это было не просто красиво. Это было так совершенно… холод, истина и стойкость. Ни единого намека на ложь, что скрывается за множеством имитаций, ни одной детали, способной скрыть настоящую сущность созданного человеком разума. Вот она — такая, какая есть. Прекрасная и удивительная.       — Она совершенна, — туманно протянула я, не в силах оторвать взор от андроида. Мужчина, сидящий сбоку, хмыкнул и вновь вернулся к мониторам компьютеров. — Это ведь Хлоя. Где Ричард? Он же сейчас должен проводить обмен данными.       — Ричард изъявил желание провести самодиагностику без моего вмешательства.       «Изъявил желание» беззвучно лишь губами повторила я слова Камски, стараясь распробовать их на вкус. Впрочем, здесь и не было нужды ничего пробовать. Робот говорил сам за себя своим поведением.       Отставив кружку кофе на стол, я обошла Хлою со стороны и осмотрела ее профиль. Никаких ресниц или полных чувственных губ. Только синтетика вперемешку с биополимером. Где-то внутри бьется искусственное сердце, но я все еще помнила слова детектива на набережной. Тириум циркулирует в трубах андроидов непрерывно, что вновь заставляет меня задаваться вопросом о назначении биения заменяющего сердце биокомпонента. Спрашивать у Камски о подобном было опасно. В ответ обязательно полетит вопрос из разряда «откуда ты знаешь, что внутри них что-то бьется?». Не хватало еще вызывать лишние подозрения, учитывая, что я и так уже их начинаю вызывать. Недаром Камски вызвал меня прямо в подвал, куда даже Хлоям был закрыт доступ без сопровождения Элайджи.       — Никогда не видела их такими, — неосознанно сорвалось с губ.       Камски вдруг решил, что слова были обращены к нему, и потому, все еще глядя в монитор, приглушенно произнес:       — Наверняка видела. Просто не помнишь об этом.       Логичное предположение, если верить Камски и предоставленной им моей биографии. Работая на основателя «Киберлайф», не мудрено, что я могла видеть ранее оголенный пластик андроидов. Но ведь я больше не верила боссу, отдавая предпочтение словам Рейн. И потому замечание Элайджи на тему отсутствия воспоминаний о лицезрении истинной сущности андроидов прозвучали для меня как-то иначе: обреченно, загадочно, угнетающе.       Смотреть на белую Хлою вдруг стало дискомфортно. Допущенная мысль о том, что в прошлом я могла вот так рассматривать другого андроида, словно бы сделала этот момент слишком интимным и личным. Я поспешно спрятала взор и уже хотела выйти из вновь ставшего неприятным подвала, как в который раз за спиной послышался мужской голос. До стеклянной двери оставался метр, но, увы — он так и не был преодолен.       — Сегодня утром я связался с Джоном, — потребовалось не меньше трех секунд, чтобы понять, о ком идет речь. Спустя эти самые секунды я судорожно глотнула воздуха, замерев на месте. Босс продолжал наблюдать за мониторами. — Он извинился за то, что без предупреждения был вынужден покинуть город три дня назад.       Ох, как много крылось в этом безэмоциональном нейтральном тоне. Камски говорил так, точно его совершенно не интересовала моя наглая ложь относительно сеансов Дориана, ведь еще вчера вечером в самолете я заверяла руководителя о состоявшемся последнем занятии. Сжимая кулаки, я всеми силами пыталась заставить себя развернуться лицом к Элайдже. Когда, наконец, желание не встречаться взглядом с серыми глазами было переборото, непослушные ноги развернули меня лицом к подвалу. Элайджа, впрочем, и не намеревался отрываться от работы. Его рука продолжала легонько ударять пальцем по нескольким сенсорным кнопкам, отчего всплывающие на экране красные системные коды немедленно удалялись из общей строчки.       Дориан извинялся за вынужденный уезд из города без предупреждения… неужели Джон считал, что кто-то ему поверит. Может, Элайджа и сдавал свои позиции в доверчивости по причине высокой усталости, то я уж точно не намеревалась принимать слова психиатра за правду. Он лгал ровно настолько же, насколько лгала я сама.       — Ты ему веришь? — я не выдавала себя, по крайней мере, старалась. Говорила учтиво, спокойно, заставив кулаки расправиться в ладони.       — У меня нет оснований не верить другу, который не врал мне прямо в лицо, — с этими словами мистер Камски развернулся на стуле, устало откинувшись на его спинку. Помутненный от сонливости взгляд придавливал меня к месту, однако я не спешила чувствовать себя виноватой. В конце концов, в этой комнате не только у меня были секреты. Это нас с Камски ставило на одну ступень, как те самые уложенные рядом пистолеты на холодном столе посреди темной комнаты.       Промелькнувшая мысль о нескольких минутах уединения добавила в мою кровь горечь и недостающее чувство искрящегося золота. Как долго я буду метаться между ненавистью и безудержным желанием снова оказаться рядом — оставалось лишь гадать. В одном я, вдруг ощутившая смесь чувств от воспоминания тепло-холодной руки на коленке, была уверена. Девиант вызывает острые противоречивые чувства, среди которых главенствующей пока еще была ненависть. И все же возникший облик детектива вдруг стал для меня спасительным в этом холодном подвале. Он словно стоял за спиной, незримый, но готовый поддержать меня в этой психологической войне в гляделки с обманутым боссом. Это придало мне некоторые силы.       — Ты соврала мне, — Камски нарушил молчание первым, испытывая на себе надменный взгляд зеленых глаз. — Я бы хотел знать причину.       — Я не хочу больше ходить к мозгоправу, — без какого-либо стеснения или страха выдала я все свои мысли всего одной фразой. Я не врала: желания снова чистить мозги не было, чего уж говорить о чужеродных биографических воспоминаниях абсолютно чужого человека. — Не пойми меня неправильно, твой друг очень хороший психиатр и человек, но я уверена, что больше не нуждаюсь в его помощи.       Мистер Камски вздернул уголки губ, понимающе опустив взор в пол. Иным человеком этот жест мог восприняться, как согласие с решением, однако я же понимала: битва в ярко-освещенном холодном подвале только началась. Нутро подсказывает, что иного, кроме поражения мне не видать. Холодный кафельный пол заставлял босые ноги покрываться мурашками. Испытывая весь спектр злобно-теплых чувств, я мысленно обращалась к воображаемому облику стоящего за спиной девианта с расстегнутой рубашкой и слегка взъерошенными волосами. Казалось, я чувствую его дыхание на своем теле, ощущаю нахмуренный, но ободряющий взгляд. Я искренне надеялась больше никогда его не встретить, но даже сквозь ярость и ненависть четко осознавала: его облик будет преследовать меня на протяжении долгих лет, возникая за спиной в трудные минуты. Сердце будет лелеять теплые чувства, заставляя меня тосковать от одиночества и невозможности отдать свою жизнь по-настоящему важному созданию.       Человек внутри никому не нужен. Камски желает видеть рядом с собой компетентного и верного охранника, Гэвин видит во мне кусок мяса, детектив с вызывающим боль в груди именем хочет сделать из меня другую личность. До истинной меня никому и никогда не будет дело. Еще одна причина разузнать свое прошлое и уже на основе полученного сделать выбор: остаться с Камски или укатить в закат, бросив всех позади.       — Тебе не обязательно быть честной, чтобы я смог видеть тебя такой, какая ты есть, — спокойно, но задумчиво протянул Элайджа, глядя на меня со слегка вздернутым подбородком. Как всегда пелена перед глазами и растягивающий слова голос. В этом был весь Элайджа Камски. — Блеск в твоих глазах потух. Те немногочисленные детали, из которых складывалась уникальность твоей личности, исчезли. Ты меняешься, Тони, и изменения эти начались еще в первый день пропущенного сеанса. Неужели после этого ты продолжишь утверждать, что не нуждаешься в помощи Джона?       Мистер Камски не зря не употребил слово «психиатр», заменив его именем доктора. Сказал бы он это слово, и наверняка бы нарвался на ярость из-за возникшего у меня чувства дефектности. Мол, ты больная, тебе лечиться надо, а не от помощи людей в халатах отказываться. Но Элайджа был мудрым и разумным человеком, всегда умел правильно подбирать слова. Вот и сейчас смотрит на меня в ожидании реакции, которая последовала незамедлительно.       Я опустила голову и уставилась на свои ноги. Услышанное заставило стоящего позади воображаемого девианта с удивлением посмотреть на свои начинающие растворяться руки. Ведь мистер Камски был прав: мир стал безвкусен, пресным, как военная каша посреди активного фронта. Я так ни разу и не посмотрела в зеркало, и потому даже не могла представить, что творится в отражении. И все же была склонна верить Элайдже: блеск не просто потух, он наверняка заменился помутнением, как у стоящей на сборочном цеху Хлои.       Элайджа вздернул брови в ожидании ответа, однако того не следовало. Мужчина, уложив руку на подлокотник компьютерного стула, другой задумчиво потер подбородок. Его туманный взгляд смотрел ровно на меня, хоть я и не могла видеть всех тонкостей его поведения из-за опущенного в пол взора. Я ощущала себя провинившимся учеником перед столом директора школы, которому предстояло решить мою дальнейшую судьбу.       — Ведь ты понимаешь, что твое решение о прекращении сеансов иррационально? — тактично спросил Камски без намека на мою самодурость.       — Понимаю.       — Тогда я очень рад это слышать, потому что сегодня в двенадцать часов доктор Дориан ждет тебя в своем кабинете.       Что ж, это было даже не так страшно, как если бы Камски рвал и метал, а то и вовсе бы уволил меня к чертям собачьим. Несмотря на мое отвратительное поведение, босс продолжал проявлять чудеса терпения и рассудительности. На долю минуты я испытала острое чувство вины, однако после следующих слов Камски тут же забыла о ней.       — В этот раз Ричард отправится с тобой, — мистер Камски развернулся обратно к компьютеру, не желая видеть мое задыхающееся от возмущения тело.       — Ты что, и вправду желаешь ему смерти? Неужели наших с ним вечных перепалок для тебя мало, чтобы перестать принуждать его за мной следить?       Я знала, что моя возмущенная и злостная речь была не к месту. В конце концов, Элайджа только что раскрыл одну из моих страшных тайн, что говорила о предательстве босса его сотрудником. Камски и так действовал излишне тактично, вновь возвращая меня на кресло перед Дорианом. Ему бы вообще следовало отослать меня к прабабке в ад, сократив за многократное нарушение регламента и неподчинение. Здесь, стоя посреди подвала и задыхаясь от злости, я списывала его заботливое поведение на мудрость. Лишь позже уже начинала понимать истинные причины такой преувеличенной опеки над сотрудником.       Тем не менее, пока я сжимала и разжимала кулаки, сверля спину Камски недовольными глазами, сам мужчина проговаривал следующие слова вкрадчиво. Он был полностью погружен вниманием в монитор, но меня нельзя было этим подкупить. На самом деле босс всем вниманием витает вокруг меня — стремительно нагревающую воздух вокруг от злости.       — Разве я говорил, что к чему-либо его принуждаю? — босс сделал несколько ударов по клавиатуре, выведя длинный кусок горящего красным цветом кода на второй экран. — То была инициатива самого Ричарда, и я с ним полностью согласен.       О, как мило! Мальчик начал проявлять заботу по отношению к… к кому? Мне или мистеру Камски? Первое точно вряд ли, а вот второе имеет место быть. Ведь Ричард все еще считал себя машиной, призванной безоговорочно служить своему создателю. Не говоря уже о представшей ему возможности поиздеваться над «верным» сотрудником своего хозяина.       Скрестив руки на груди, я с ехидной ухмылкой заставила Элайджу развернуться к себе своим самодовольным голосом. Облик детектива за спиной постепенно начинал исчезать за своей ненадобностью.       — Надо же. Самодиагностика, инициативы… не кажется ли тебе, босс, что с твоим дружком что-то не так? С каких пор он стал так себя вести?       — Наверное, с тех пор, как ты проявляешь к нему неоднозначный любовный интерес.       Произнесенные разворачивающимся на стуле Камски слова были как гром среди ясного неба. Они не вызвали у меня страха или испуга, но вот возмущения подбавили изрядно. Я все в той же манере держала руки на груди, саркастично вздернув один уголок губ вверх.       — Боже, вы только послушайте это. Несчастный мальчик, так сильно обиделся, что побежал жаловаться своему папочке, — не знала, что могу быть настолько язвительной. Мистер Камски от таких слов удрученно усмехнулся, не сводя с меня взора. Что-то за этим взглядом крылось, и это что-то было нехорошее. Как идеальная гладь затихшего моря перед скорой длительной бурей. — Небось, плакался в жилетку, жалуясь на разбитое сердце.       — К счастью, Ричард избавил меня от этих мучений, — Элайджа, не глядя, сделал несколько ударов пальцем по клавиатуре, и сборочный цех пришел в движение. Однако меня не интересовало то, что происходило напротив. Все мое внимание было сосредоточено на мужских губах, в следующее мгновение произносящих следующее, — однако он поведал мне много интересного, в частности про присутствие в твоем номере постороннего.       Облик детектива за спиной материализовался так же резко, как и движения сошедшей с платформы белой Хлои. Девушка-машина смотрела на меня учтиво, с улыбкой, не смущаясь своего оголенного перламутрового вида. Тот андроид, что незримо для всех стоял позади, напротив: встревоженно перекидывал свой взор с замершей меня на сидящего в кресле Элайджу. Кажется, я даже слышала его шепот в голове, но не знала, кому именно он принадлежит: полицейскому с искусственным сердцем или второй личности. Ведь их голоса были абсолютно идентичны, и теперь один из них вторит всего две фразы, перебивающие биение напрягшихся в висках вен:

Дыши ровно… просто дыши ровно…

      Я дышала. Всеми мыслями обращалась к стоящему слева воображаемому облику и дышала. Нет, это была не вторая личность. Это был детектив, протягивающий в темноте с мерцающими экранами руки.       — Что еще тебе рассказал Ричард? — холодно спросила я, отчего Хлоя рядом с легкой тревогой забегала глазами от меня к Камски. Последний устало вздернул уголки губ.       — Предостаточно, чтобы сделать выводы о ваших отношениях с детективом Коннором, — отчужденно бросил Элайджа.       — Что ж. Раз он все тебе докладывает, то, должно быть, ты знаешь, что он нашел меня в ванной комнате в луже крови, — ехидно переспросил женский голос, заставляя образовавшуюся тишину пропитываться напряжением.       Конечно, он не знал. Ричард не стал бы рассказывать Элайдже такие тонкости моего странного поведения, ведь его мотивы были для меня как на ладони: унизить, показать боссу какая я неправильная, неверная. Андроид, желающий отыграться за вчерашний несостоявшийся поцелуй, рассказал Камски то, что следовало тому знать. Уточнять обстоятельства в виде крови на ковре и лице сотрудника ведь было для этого необязательно, верно?       Завидев, как мистер Камски недоуменно хмурится, я саркастично сжала губы и посмотрела в пол. Желания оставаться в подвале у меня больше не было, тем более что время подходило к одиннадцати часам. В иной ситуации я могла бы не задумываться о возможном опоздании на сеанс, ведь я бы и не собиралась его посещать. Однако там, наверху меня ждал ублюдок-андроид, желающий покинуть этот мир в страхе и ужасе. Избежать сеанса не удастся.       — Не важно, — оборвала я желающего что-то сказать Камски, едва тот открыл рот. — Я больше не желаю слышать это мерзкое имя, и тебе не советую его произносить.       Сделав театральный реверанс как можно ниже, я, не сводя с Камски раздраженных глаз, отчетливо проговорила каждое слово:       — Прошу меня простить, мистер Камски. Но с вашего позволения меня ждет психолог.       Энтони гордо выпрямилась и, кинув в сторону Хлои тяжелый взгляд, вышла из подвала. Ее злобный голос в момент просьбы не произносить имя девианта заставил Камски поверить в наилучший исход ситуации, однако стоило девушке сделать театральный реверанс, как Элайджа с подозрением сощурил глаза.       Возвращаются старые привычки. Язвительность, холод в отношении Камски, даже манера движений. Именно такой же реверанс сделал солдат после первой их совместной работы, когда ту еще звали «Анной». Именно таким же голосом некогда сотрудник подразделения произнес «Время вышло», намекая на его затянувшееся предложение стать его личным охранником с очищенной памятью. Отвращение к имени Коннора облегчало ситуацию, однако Дориан предупреждал: самыми важными во всем курсе психотерапии станут последние два сеанса. Элайджа еще мог успеть оградить себя от надвигающейся опасности, не говоря уже о потери ценного сотрудника. Оставалось надеяться на сошедшего с дороги Ричарда, чьи не самые приятные чувства к Гойл не позволят ему дать последней свершить еще одно необдуманное решение.       Я собиралась недолго. Все мышцы выполняли порывистые нетерпеливые движения, подогреваемые внутренней злостью и желанием убить одно помойное существо. Теперь и его имя язык не поворачивается называть. С этого момента андроид-раб перестанет для меня быть хоть кем-то. Крысой, «Тук-туком», сволочью подзаборной – кем угодно, но точно не тем, кто достоин носить имя.       Привычные белая рубашка, черная юбка и туфли на низком каблуке были надеты в считанные минуты. За окном все еще продолжал накрапывать дождь, и это на долю секунды смирило мой пыл. Теперь в руке помимо сумки с «малышкой» находился еще и плащ. Как раз вовремя, будет во что механический труп заворачивать. Как и в номере отеля, я постаралась поднять свой взор на отражение в зеркале. Не получилось. Мне все еще было противно собственное тело, что желало отдаться незнакомцу без каких-либо корыстных целей. Взгляд так и цеплялся на белой пуговице чуть выше груди, после чего глаза были закрыты под учащенное дыхание от надвигающейся панической атаки.       Он снова стоит за моим плечом, встревоженно осматривая меня в отражении. Я воображаю его тепло на спине, покрываюсь мурашками и понимаю, что злость на ублюдка в белом жакете сменяется горечью от неизбежного одиночества. Я ненавижу тебя, так сильно ненавижу, что даже не могу смотреть себе в глаза, боясь встретить там униженное сломленное существо! Но я все еще хочу стать твоей тенью, сделать из тебя центр своей вселенной, ради внимания которого готова на безумные поступки и решения. Ты оставил меня в одиночестве сгорать на углях потушенного пожара, на долгие годы разломал женское эго. Но даже несмотря на это мне будет не противен твой взгляд. Сейчас мне противны собственные зеленые глаза, к которым не скоро вернется блеск. Как и вкус от окружающего мира, что стал до омерзения пресным.       Сжимая веки и облизывая губы, я снова отвернулась от зеркала, так и не взглянув на него. Зачем смотреть на свое отражение, если я и так знаю, что увижу там? Униженное, сломленное создание. Глупую легкомысленную девку, что попыталась подарить себя незнакомцу, но, оказавшись в постели, была грубо отброшена в сторону. И все же в этом было нечто странное, непонятное. Даже сквозь злость и ненависть, я, стоя в своей комнате с голубыми стенами, вдруг задалась вопросом: на кой черт девиант позволил увлечь себя в постель, если на деле не желал чего-то подобного? Детектив, прикрывая затуманенные глаза от ощущения взбешенного сердечного цикла подчинившейся женщины, с жадностью требовал поцелуев. Его руки уверенно, но неторопливо блуждали по телу, дотрагиваясь до самых сокровенных уголков женской плоти, и все же звук расстегивающейся бляшки произвел на него эффект ядерной бомбы. Андроид тут же отпрянул, вдруг вспомнив о моей неосведомленности относительно его личности.       Вчера мне было наплевать на эти несостыковки. Легкие выхаркивали кровь без боли, внутреннее «Я», получив отказ от того, в ком так нуждалось, выстраивало вокруг меня барьер из ненависти к себе и девианту. Я покрывалась шипами, готовая выплюнуть в лицо детективу все самые жестокие оскорбления, однако всего двумя словами успела ранить его куда сильнее, чем если бы называла нецензурными словами.       «Ненавижу тебя…» пронеслось в голове, точно эхо от стен холодной ванной комнаты. Я и вправду его ненавидела, но сейчас, остудив свой пыл после встречи со всё знающим Камски, пожалела об этих словах. Да, я ненавижу его, ненавижу! Но по-прежнему в нем нуждаюсь, пусть и не желаю себе в этом признаваться.       Отмахнувшись от навязчивых мыслей, я рассеяла облик андроида за спиной и направилась к гаражу. От всего этого больше не было смысла. Любовь, ненависть – какая к черту разница, если через час мне снова промоют мозги, и мир станет таким же, как несколько недель назад. Стойкая уверенность в том, что Дориан подчистит во мне некоторые межличностные отношения была сформирована из ниоткуда. Как истина, которой верят без каких-либо доказательств. Зализанный придурок не даст мне избежать встречи с Джоном. Оставался только один выход: плыть по течению, уповая на удачу.       Ричард все в том же синем костюме уже ждал меня с невозмутимым взглядом посреди просторного гаража. Машина стояла в отдалении от темно-рыжего кадиллака, отблескивая своими холодными серыми глазами и ярким голубым диодом. Он наверняка анализировал мое разгневанное, но надменное выражение лица, наверняка видел, как судорожно сжимают руки несчастный плащ и сумку. Едва между нами оставалось три метра, как Ричард с неким дружелюбием попытался пожелать доброго дня. Я же, не желая видеть наслаждение андроида от моего злого и униженного вида, с силой толкнула того своим плечом, как бы требуя пропустить меня вперед. Этот жест был не обязательным, ведь вокруг оставалось достаточно места, чтобы обойти говнюка с натянутой улыбкой. Однако мне так захотелось прервать противный голос робота, что я не сдержала себя, заставив того своим действием слегка качнуться в сторону.       Тяжелый гул двигателя, так похожий на тот, что доносился сквозь красную порушенную стену, ощущался мной вибрацией во всем теле. Здесь не было шумоизоляции, как в электрокаре Гэвина, не было дорогого салона, способного хоть как-то приглушить рев мотора. Светлые кожаные диваны вибрировали от многочисленных лошадок под капотом, заставляя меня закрывать все окна в попытке заглушить звук.       Дождь накрапывал на лобовое стекло. Далекие тучки не были темными, однако несли за собой нехарактерное по сравнению с прошлыми днями понижение температуры и безостановочные жидкие осадки. Ричард сидел справа, без какого-либо участия осматривая бегущие за стеклом хвойные деревья. Меня-то они интересовали в меньшей степени: я все еще металась между желанием выпрыгнуть из машины, направив ее в реку и желанием сильнее давить на педаль газа, намереваясь закончить с этим днем как можно быстрее. Что-то подсказывало, что кабинет Дориана станет в этот раз чем-то многообещающим. Я продолжала не верить психиатру в его заверения на тему несанкционированного отъезда, и потому хотела как можно скорее посмотреть в его глаза. Пусть он и хороший психиатр и, как следствие, отличный скрытный манипулятор, тем не менее, общее желание утаить пропущенные сеансы неощутимо объединяло нас, заставляя чувствовать некое совместное заговорщицкое состояние. Вся эта ситуация словно бы делала нас врагами, находящимися по одну сторону баррикад в желании раскрыть или обрушить весь гнев на другого человека – на Элайджу Камски.       Леса поспешно сменились первыми маленькими коттеджами, которые вскоре оборвались на въезде в промышленную зону. Высокие стены предприятия «Киберлайф», что окрашивали черные пятна, продолжало функционировать исправно, хоть дым валил только из одной трубы. Цеха наверняка были подожжены первыми. Я вспоминала ряды девиантов, что поначалу смотрели на полыхающий огонь без какого-либо движения, после чего постепенно начали приходить в себя и метаться вокруг забора. Сейчас здесь не было людей с их телефонами, не было пожарных и полицейских. Ворота были закрыты, на территории за ними время от времени мелькали андроиды в синих робах.       Постояв на красном светофоре, я бездумно осмотрела предприятие. Злость на сидящего рядом андроида начала отпускать, я даже на некоторое время забыла о его существовании. Лишь осматривала дым из трубы, думала о скудоумии человечества, что старалось вернуть свое воображаемое превосходство над остальным миром. Остается с ужасом ждать, что еще предпримет человек, и кто в следующий раз пострадает: девианты или сами люди.       – Мистер Камски просил передать вам, что…       – Заткнись, – не проявив никакого интереса к тому, что же там просил передать мистер Камски, я оборвала машину на полуслове.       Ричард смотрел на меня, хоть я и не могла этого увидеть в силу своего повышенного внимания к покрытым черной копотью стенам здания. Едва светофор переменил свет на зеленый, я тут же вернулась уставшим взглядом на дорогу. Андроид рядом не намеревался сдаваться.       – Вы не включили музыку.       И вправду. Я не включила музыку. Даже не подумала об этом, выезжая из гаража или заходя в комнату. Оставаясь среди голубых стен, я всегда ранее наполняла их звуками скрипки, поп-песен или кантри, но сегодня ни разу не приблизилась к планшету на стене, как и здесь ни разу не протянула руку к магнитоле. Вместо этого пропускала через себя звуки мотора и удары мелких капель по стеклу.       Как же все это безвкусно. Удивляюсь, как раньше могла от всего этого получать удовольствие. Словно кусок вырвали из сердца, вставив на его место нечто холодное и твердое. Мне так не хватает собственной задумчивости и подпевающего голоса, что намек Ричарда на отсутствие привычек заставил ощутить себя тоскливо. Андроид, тем временем, продолжал смотреть на меня фальшиво-дружелюбным взором, точно не он несколько часов назад заставлял человеческую душу терзаться от боли в стенах частного самолета. Его излишняя заботливость, что на деле было простым желанием поиздеваться, быстро сменила тоску в сердце на язвительность и гнев.       Господи, откуда во мне столько желчи? Умудрилась нагрубить даже боссу, никогда раньше за собой такого не замечала.       – Ну, что ты, – я нацепила слащавую улыбку, пытаясь говорить как можно саркастичнее и приветливей. – Вдруг тебе снова захочется послушать мой пульс, а музыка будет мешать.       Ричард хоть и был придурком, но точно не тупым. Андроид быстро распознал фальшь в женском доброжелательном тоне, после чего вернул прищуренный взор на дорогу. И здесь я вроде бы даже успела понадеяться на тишину и покой, как салон снова наполнился отвратным холодным, но учтивым голосом. Руки робота мягко зажестикулировали над коленками, как бы подчеркивая важность его мыслей.       – Учитывая, что мы впервые в жизни вынуждены провести поездку в уединении, мы выбрали неверную тактику поведения, – он говорил так просто и легко, как будто прошедший в обоюдных упреках месяц был вовсе не таким уж и значимым. Эти дружелюбные речи и попытки завести разговор начинали раздражать меня, и я знала, что именно такой реакции и ожидает Ричард. Пытается вывести меня, возможно, даже заставить его покалечить. Насколько же ему сильно хочется выставить меня ненормальной, что аж готов быть спущенным в унитаз по кусочкам? – Нам предстоит провести в дороге не менее двадцати четырех минут, так что предлагаю попытаться построить разговор заново. Я могу начать. Добрый день, Энтони.       Руль судорожно сжимался женскими пальцами, отчего на костяшках суставов кожа побелела. Я все так же саркастично ухмылялась, удивляясь необычному стремлению андроида попасть на тот свет. В который раз произнесенное имя этим мужским холодным голосом вызвало во мне бурю негодования, однако я сдержала свой порыв, решив подыграть бездарному актеру:       – Что ж, добрый день, Ричард, – имя андроида было выделено особенно сильно, даже громко. Сам Ричард, получив положительный ответ, кивнул головой и вернулся взором на сырую от дождя дорогу. – Как тебе погода?       – Довольно прохладная в сравнении с предыдущими днями, мисс, – самодовольно говорил робот в синем пиджаке, точно обсуждал новости дня не с заядлым врагом, с которым вынужден делить одну крышу, а со старым добрым другом из далекого прошлого. Все меня в нем бесило. Приходилось сдерживаться от гнева, старательно наблюдая за дорогой сквозь усиливающийся дождь. Дворники поспешно задвигались, стирая капли влаги со стекла. – Средняя температура дня упала на двадцать восемь градусов по Фаренгейту, не говоря уже об увеличивающихся миллиметрах жидких осадков. Что вы думаете об этом?       Ох, это был предел моего терпения. Немного прислонившись грудью к рулю, я прошипела следующие слова с особой жестокостью, осадив настроившегося на приятную беседу андроида.       – Думаю, что ты можешь засунуть себе в задницу жидкие осадки и свою вшивую доброжелательность, – руль вот-вот грозился быть сорванным от того давления, которое я на него оказываю. Различив в шуме двигателя и ударов дождевых капель легкий скрежет, я постаралась расслабиться и откинуться на спинку сиденья. Скрежет немедленно прекратился. – Я не собираюсь терпеть твои попытки вывести меня на разговор после того, что ты наговорил мистеру Камски.       – Я действовал в рамках регламента, Энтони, – Ричарда моя злобность не смущала. Андроид продолжал говорить беспечным голосом, посматривая на редких прохожих за окном. – Думаю, вы, как специалист, должны понимать важность соблюдения правил.       – Прекращай строить из себя правильного. Ты все равно раз и навсегда останешься для меня куском пластика, готовым лизать пятки своему хозяину.       – По крайней мере, я не пытаюсь сделать из себя того, кем не являюсь.       Он говорил спокойно, легко, пока я буквально исходила на дерьмо. Впрочем, это перестало цеплять меня в ту самую секунду, когда кадиллак въехал в бизнес-центр, знаменуя скорое приближение к клинике. Уж там-то меня ждет поистине интересный разговор.       – Вы позволите личный вопрос?       Да чего же упрямое желание самоубиться! Закатив глаза от раздражения, я уже думала включить радио, оборвав этот противный голос, как тут же остановила себя на половине пути. Андроид, что уже несколько часов пытается вывести меня из себя, вдруг учтиво попросил разрешения задать мне вопрос личного характера. Если Ричард в своих бесцеремонных попытках взбесить с легкостью использовал информацию довольно интимного плана (не зря же он сказал «совокупиться с малознакомым существом»), то что же за вопрос меня ждет, раз машина решила получить на него дозволение?       Убрав руку от радио, я бросила на Ричарда мимолетный взгляд, отметив тактичность в его светлых глазах. Замените их карими, искрящимися, и я буду готова разорваться от внутренних противоречивых чувств: злости и желания смотреть в них вечно. Как же будет сложно провести с этим андроидом остаток работы на мистера Камски, при этом находясь от реального объекта ненависти и любви на расстоянии многих тысяч километров.       – Валяй, «Тук-тук». Мне даже интересно, что ты можешь такого спросить, что аж возжелал получить разрешение.       Ричард выждал некоторую паузу, словно и сам находился в некотором удивлении от просьбы получить дозволение. Уже в следующее мгновение андроид с грубыми, но идеальными чертами лица нахмурено уставился на дорогу. Отражение в оконном стекле бликовало мутным желтым цветом.       – Вчера в отеле вы произнесли одну фразу: «Я так и думала», – брови андроида сгущались все сильнее, пока и без того суровый взгляд не стал совсем тяжелым. Я даже порадовалась, что машина не смотрит на меня. Ведь почти таким же взором на меня смотрели карие глаза в свете ламп ванной комнаты. – Что это значит?       – Твой уровень честности – пятьдесят процентов. Ты же не думаешь, что я стану отвечать правдиво на твой вопрос, располагая такой информацией?       Справедливо, мысленно отметил Ричард. Дождь время от времени прекращал стучать по лобовому стеклу, напоминая звуки далеких дней в компании одиночества и ночи. Ричард анализировал шум дождевых капель, даже задался вопросом: а отдаются ли они в памяти Гойл? И все же он не намеревался уточнять подобное у и так взбешенного сотрудника. Только выждал некоторую паузу, формируя не самые приятные для Энтони слова.       – Вы спрашивали меня о том, что я думаю о вас, – Ричард сказал это холодно, но с неким почтением.       Должна была признаться, что я не ожидала такого поворота событий. Мельком бросив на андроида выжидающий взор, я медленно направила машину в правый поток, намереваясь повернуть в соседний район. До клиники оставались считанные сотни метров. Дождь между тем снова начинал обильно поливать дороги.       – Вы агрессивны, нестабильны в своем психическом состоянии, склонны к непредсказуемости и оттого опасны. Большая часть вашего свободного времени посвящена самобичеванию в силу вашей уверенности в своей уникальности, не говоря уже о том, что окружающие люди вам противны из-за вашего чувства завышенного самомнения.       Ричард смотрел на меня холодным взглядом, как будто бы говорил не неприятные вещи своему поистине опасному недругу, а рассуждал о биографии неизвестной мне персоны. В какой-то степени так оно и было. Человек видит себя таким, каким желает видеть, хотя истинной нашей натурой является то, что предстает перед другими людьми. Для кого-то я была солдатом, для кого-то возможным сексуальным интересом, а кто-то усердно пытался высмотреть во мне кого-то чужого. Ричард видел меня агрессивной и злой, и отчасти это была правда. Ведь именно такой я и была с ним на протяжении всего месяца.       Я слушала андроида, даже не стараясь перебивать его. Его смелые речи казались мне забавными и оправданными одновременно. Желание убить андроида быстренько смотало удочки и покинуло рассудок, словно бы описанный Ричардом монстр был спугнут внезапным рассекречиванием.       – В вашей голове множество вопросов, и вы пытаетесь дать на них ответы, при этом не задумываетесь о своем будущем. Каждый раз, находясь рядом со мной, вы покрываетесь шипами и стараетесь унизить меня, оскорбить. Называете «Тук-туком», «куском пластика» или «придурком», но ведь на деле вы ничем не отличаетесь от меня. И вы сами это понимаете, – на этих словах Ричард учтиво склонил голову, ожидая ответной реакции. В силу ее отсутствия андроид уже с полуулыбкой продолжил свои рассуждения, – вам, как и мне, нужна цель или задача для сбалансированного существования. В ином случае вы просто потеряетесь в окружающем мире из-за невозможности принимать разумные самостоятельные решения.       – И? – дождавшись, пока Ричард замолкнет, я расслабленно откинулась на спинку сиденья и вывела автомобиль на парковку. Ключ в ячейке зажигания дернулся, отчего двигатель погрузился в сон. – Каков твой вывод?       В салоне царило молчание, нарушаемое разве что шепотом ударяющихся по крышке автомобиля дождевых капель. Звук смутно отдавался в сознании чем-то знакомым, однако я старалась не сводить прищуренного взора с андроида, что, как и я, находил в этом учтиво-хищном зрительном контакте нечто совершенное, нечто упоительное. Я предугадывала, насколько могут быть неприятны будущие слова Ричарда, однако на свое удивление не испытала злости от услышанного. В конце концов, я сама желала честности. Я же ее и получила.       Ричард с некоторое время молчал, глядя в зеленые глаза, слегка повернув головой. Ему явно не нравилась моя спокойная реакция на происходящее. Наверняка все еще помнил, как от одной язвительной колкости однажды был отправлен в полет через всю комнату с бассейном. Лишь спустя несколько секунд тишины робот вновь раскрыл рот, не сводя с меня немигающего взора.       – Я не соврал, когда назвал вас высокопрофессиональным специалистом, – с намеком на все успешно предотвращенные мною смертельные последствия для Элайджи произнес Ричард. Сейчас, глядя на его полуобернувшийся профиль, я четко улавливала в нем схожести с детективом, и это вкупе с последующими словами андроида заставило меня почувствовать себя слабой, беззащитной. – Но человек из вас никудышный.       Я ожидала примерно такого, однако все же почувствовала некое удивление от услышанного. Удивление в быстром темпе было заменено чувством никчемности. Ричард был прав на все сто процентов, и, как он уже заметил ранее, я понимала и принимала его слова. Я и впрямь никудышный человек. Окружающие меня люди выводят из себя, прикосновения чужой кожи приносят адский дискомфорт и желание убивать. Моим больным рассудком из миллиардов существ было выбрано всего одно единственное, и тому как назло было все равно на раскрывшуюся оголенную душу.       С разочарованной улыбкой откинувшись на спинку сиденья, я убрала руки с руля и осмотрела парковку. Мелкие капли дождя покрывали стекло лениво, словно бы и не желали в этот день покидать холодные уютные облака. Немногочисленные люди двигались по тротуарам, прикрывая головы, и только андроиды беспечно брели по улицам, не желая прятаться от осадков. Никто из девиантов не боялся простудиться, никто из машин не боялся испачкаться или вымокнуть, но причина их желания оставаться на улице подольше крылась в другом: девианты испытывают удовольствие от восприятия окружающего мира. Многие годы заточенные в рамки и ограничения, теперь машины осязают этот мир настолько сильно, насколько позволяли установленные датчики. Мне так хотелось стать одной из них… я так скучала по наслаждению от теплого рассветного луча на пальцах, от приглушенного удара капель по стеклу, от речного насыщенного влагой запаха. Хочу все это ощущать остро, как агрессивный перец во рту, или как кислые нотки ароматного апельсина. Но вместо удовольствия внутри только отчуждение и нежелание тратить время на подобную ерунду.       Мир такой серый и бесформенный. Словно бы исчезнувший в проходе детектив с расстегнутой рубашкой и сжатыми кулаками унес за собой весь спектр красок. Едва подарил возможность желать, как тут же вырвал его с корнями, зацепив даже ту часть сердца, что трепетно сжималась от ощущения солнечных лучей на лице. Я знаю, это состояние будет не вечным. Рано или поздно мир приобретет свои краски, и эстет в груди будет сдавленно ликовать при виде просыпающегося солнца. Но то произойдет не скоро. Детектив сломал человеческую душу, сам того не осознавая.       – Честность за честность, "Тук-тук", – я посмотрела на свои руки, с улыбкой вспоминая вопрос андроида, с которого все и началось. Ричард, видимо, не торопился завершать разговор, терпеливо ожидая от меня ответа на свой монолог. – Ты ведь уже заметил, что окружающие меня люди бесят своими прикосновениями. А учитывая, какие именно ты вообразил себе картины из-за найденного галстука на полу в номере – наверняка подозреваешь, какие эмоции у меня вызывает…       Я едва не произнесла это имя. Рефлексы внутри внезапно застопорили язык, не давая мне совершить ошибку. Да, это было бы ошибкой. Уверена: стоит мне назвать детектива по имени, и из глаз потекут безостановочные слезы вкупе со всеми возможными оскорблениями, вырывающимися из губ.       Ричард не смог не заметить моего внезапного молчания. Робот вопрошающе приподнял брови, став еще более похожим на детектива с мерзким именем. Прошло не меньше половины минуты, прежде чем я смогла совладать с дрожащим голосом и продолжить свое повествование.       – В общем, у меня возникли мысли о возможном допущении фетишей из прошлой жизни. Мне оставалось только проверить теорию на практике.       – Вы ставили на мне эксперимент? – с легким оскорблением уточнил Ричард, тут же нахмурив глаза.       – Тебе ведь все равно не в первой, верно? – язвительно бросив слова, я тут же открыла дверцу и выпорхнула наружу. Автомобиль от таких резких движений протяжно скрипнул. Через несколько секунд тот же скрип донесся со стороны пассажирского места.       Больше мы не разговаривали. Шли сквозь моросящий дождь, вслушивались в собственные мысли и перерабатывали полученную в продуктивной беседе информацию. Хотя я могла говорить только за себя. Что творилось в голове у Ричарда мне было не то, что неизвестно. Мне было абсолютно наплевать.       Выйдя из лифта, я молча шла вперед по коридорам, ощущая нарастающую дрожь в желудке от предстоящей встречи. Ричард плелся за спиной вплоть до темной двери с именной табличкой хозяина кабинета. В какой-то момент мне показалось, что андроид захочет ворваться в эту милую беседу, став третьим безмолвным участником, и потому я, положив пальцы на холодную ручку, со всей строгостью посмотрела на возвышающегося RK900.       – Нравится тебе или нет, но в кабинет ты со мной не войдешь.       Пререкательств не последовало. Вместо них Ричард в синем костюме и в белой рубашке сцепил руки на уровне ремня и встал рядом с дверью, смотря в противоположную стенку. Диод его горел голубым цветом, однако меня больше не волновала его психическая стабильность. Пусть хоть красным дребезжит, лишь бы это существо не казало носа в стены Дориана.       – Прекрасно, – я довольно сжала губы и уже в следующий момент открыла дверь.       Здесь было все так же светло, чисто, но уже не уютно. Несясь по коридорам на всех порах, я и забыла о чувстве неловкости и страха, что должны были окутывать все плотнее с каждым сокращающимся метром. Там, за спиной плелся говнюк, из-за которого у меня могли быть проблемы, и все мысли витали только вокруг него и его почти что идеальной копии. Здесь же, едва нога переступила порог и нарушила тишину стуком каблука по панельному полу, как все должные в такой ситуации чувства свалились на меня сверху вниз.       Мне было страшно. Волнительно. Кажется, даже злобно. Я не решалась оторваться от закрытой за спиной двери, судорожно мяла плащ в руке, успокаивая себя мысленным упоминанием о присутствии «малышки» в сумке. Оружие не поможет мне в психологической войне с психотерапевтом, а вот образующийся воображаемый облик детектива в углу запросто мог протянуть руку помощи. Именно это он сейчас и делал, ободряюще и нахмурено сверля меня несуществующим взором.       – Здравствуйте, Джон, – выдавила я из себя на удивление спокойным голосом, неловко посматривая в сторону мужчины за столом.       Он был молчалив. Даже не обратил внимания на опоздание пациента, как ранее указывая на стоящие рядом часы. Густые брови были сведены вместе, сам пухловатый доктор в сером костюме и с расслабленным галстуком удрученно рассматривал тяжелым взором взятую в руки фотографию. Белая толстая рамка говорила о прекрасной белокурой девушке, что смотрела с навсегда застывшего кадра на своего отца. Я не видела эту фотографию сейчас, так как все еще стояла на входе, не смея войти. Однако доктор Дориан однажды сам показал мне снимок, с теплой улыбкой, но грустными глазами рассказывая об изображенной на ней дочери.       Мне не нравился его вид. Удрученный, тоскливый. Направляясь в клинику, я ожидала встретить укоризну в глазах психиатра, может, даже нечто наподобие негодования, ведь злиться он не мог в силу установленных психиатрических правил поведения. Я уже была готова защищаться, отстаивать свои права, но сейчас, увидев перед собой сломленного мужчину с откинутыми на стол очками-половинками, не могла произнести хоть слово. Воображаемый детектив в стороне молчал, тоскливо посматривая в мою сторону.       Первый шаг оказался самым сложным, однако, сделав его, я почувствовала внутри уверенность и осознание: деваться больше некуда. Хватит скакать по углам, точно испуганный заяц. Я играю на нервах босса, и вот скоро буду играть на нервах и без того уставшего психиатра. Ричард был в некотором роде прав: пора прекратить выполнять решения, не задумываясь о будущем.       – Сегодня год, – я бесшумно села на край сиденья напротив стола, прижимая к груди плащ и сумку, – верно?       Слова стали для Джона тонизирующим коктейлем. Мужчина уложил фотографию лицом вниз, устало потерев глаза натруженными руками. Всего несколько секунд хватило этому человеку, чтобы привести себя в порядок и водрузить очки обратно на нос. Дориан откинулся на спинку, смотря на меня беспечным, полного уважения, взглядом.       – Рад вас видеть, Энтони, – он не желал говорить о своей дочери, и я, ощутив себя лишней в его недавнем уединении, почувствовала себя неловко. Плащ прижимался к груди еще сильнее. – Искренне надеюсь, что у вас были действительно уважительные причины, чтобы пропускать наши занятия.       – Такие же уважительные, как и у вас, чтобы наврать мистеру Камски о несанкционированном выезде из города, – с толикой язвительности ответила я. Снова убеждаюсь в правоте Ричарда. Так и покрываюсь шипами рядом с теми, кто старается спрятать свое истинное лицо за маской доброжелательности.       Дориан вздернул уголки губ. Я смотрела, как мужчина встает со стула, как поворачивается к окну и запирает его. Создание в кабинете абсолютной тишины говорило только об одном: скоро наше молчание прервет звук метронома, вызывающий у меня в этот раз не смирение и готовность подчиниться, а волнение и желание выпрыгнуть в окно.       Я больше не хочу погружаться в сон. Последние несколько дней были полны эмоций и открытий, и пусть они были не самыми приятными, все же они были упоительными и самыми прекрасными за последний месяц жизни! Я как будто пробудилась после долголетнего сна! Да, я ненавижу детектива, не получаю больше удовольствия от окружающего мира, не верю Камски и вообще не знаю, чему верить и чем жить! Однако все эти метания и страдания были частью меня. Вот она я – сломленная, уставшая, но готовая переносить все притязания жестокой вселенной ради собственного «Я». Пусть моя истина не была никому нужна, все же для меня был значим каждый кусочек изломленной души.       Выбора уже не было. Мистер Камски ждал от меня рассудительности, терпеливо пережевав и проглотив предательство. Мне ничего не оставалось делать, кроме как покориться судьбе, которую лепили чужие руки. Отложив в сторону плащ и сумку, я постаралась расслабиться. Облик воображаемого андроида у стены становился прозрачнее с каждой секундой. Он так смотрел на меня… так тоскливо и умоляюще, точно от последующих моих решений зависит его жизнь. Возможно, так оно и было.       Я даже не заметила, как скорбно смотрела в стенку, где якобы стоял детектив. Это не ушло от внимания Дориана, что уже минуту стоял у закрытого окна и всматривался в мое лицо прищуренными глазами. Его голос подействовал кофеином, и я, вдруг испытавшая неловкость от своего состояния, спрятала взгляд в скинутых на пол черных туфлях.       – Полагаю, вам есть чем поделиться, – учтиво осведомился Джон, вернувшись на свой стул.       – Какая теперь разница, – я пожала плечами, намекая на неважность душевных терзаний внутри. – Вы ведь все равно сейчас промоете мне мозги, и все это перестанет иметь значение.       Джон усмехнулся, но возражать мысли на тему промытых мозгов не стал. Мужчина и так знал о моих догадках, и потому не стал употреблять ложь, дабы усмирить внутренние подозрения.       – В таком случае, я хочу услышать все, что пока еще значимо для вас.       Впервые с начала сеанса я посмотрела Дориану в глаза. Пять минут назад в них плескалась скорбь по утраченному близкому человеку, а теперь он смотрит так спокойно и легко, как будто бы обсуждает ворвавшийся в жизнь города дождь. Я не верила его оправданиям на тему выезда из города, видела насквозь даже через профессиональную эмоциональную маску. И все же решилась поделиться напоследок мучающими меня мыслями и чувствами.       Нельзя ведь держать подобное в секрете, женское сердце требует высказать все то, что скоро перестанет иметь важность. Увы, но теперь делиться таким было не с кем. Оставалось довольствоваться малым.       – Помните, я говорила, что… – на мгновение я нахмурилась и застыла с открытыми губами. Начать казалось так просто, а на деле я даже не знаю, какие слова подобрать. Смотрела на сцепленные на столе пальцы Джона и пыталась построить речь. Увы, этого не получалось.       Что мне ему рассказать? О том, как сквозь боль и кровь просачиваются воспоминания из настоящего прошлого?       О том, как самый главный враг босса оказался на деле далеко не недругом, а самым настоящим работодателем?       О том, что всего за один вечер я обрела истинный смысл жизни и тут же потеряла его вместе с вырванным рукой андроида сердцем?       О том, как мир вокруг окрасился в черно-белые тона, а сладкая до этого музыка покрылась темной траурной пеленой?       Во мне так много чувств, и в то же время мне нечего рассказать. Дориан терпеливо ждал, когда приоткрывшиеся женские губы продолжат повествование. В прошлый раз мужчина кинул меня из огня в прорубь, предположив, что мое замешательство связано с состоявшимся по случаю формирования ФБР приемом. Сейчас у него не было предположений относительно моих истинных причин смятения. Если, конечно, Камски все ему не доложил.       Нахмурившись от этой мысли, я вернула взор на мистера Дориана. Психиатр смотрел на меня поверх очков-половинок и, словно бы почувствовав мою догадку, едва заметно кивнул головой. Да. Мистер Камски все ему рассказал.       – Я говорила вам, что я фригидна, – осознание осведомленности Джона о произошедшем придало сил. Там, у стены вновь начался формироваться андроид в расстегнутой рубашке и пиджаке, однако я больше не смотрела на него. Лишь отчужденно блуждала взором по столу, не желая больше смотреть в глаза Дориана. – Но все же оказалось, что это не так. Недавно я испытала контакт с одним существом, и это… это было удивительно.       – Тот детектив из бара? – учтиво уточнил Дориан, на что получил мою ироничную ухмылку.       – Нет, что вы. Этот парень хоть и хороший, но все же ничего, кроме желания убить не вызывает, – я вспомнила неприятные ощущения щетины на щеке, и тут же сравнила их с ощущениями прикосновений щеки андроида-детектива. Даже вынужденный испытывать к себе ярость, андроид по-прежнему выигрывал на фоне остальных. И всегда будет выигрывать, заставляя меня отдаляться от любого, кто захочет чего-то большего, чем робкие взгляды и флирт. – Я говорю о другом. О том, чей голос время от времени шепчет в голове.       Джон приподнял вопросительно брови, что вызвало бы у меня удивление, если бы я не была погружена в свои воспоминания. Слезы начинали проситься наружу, но я держала себя из последних сил, цепляясь пальцами в обивку кресла. Хватит уже истерик. Охранники не истерят.       – Знаете, это как купаться в жидких лучах солнца, – я с едва заметной улыбкой и вздрагивающими ресницами приподняла ладонь вверх и потерла друг о друга пальцы, словно бы показывая свою мысль. – Я даже и не думала, что испытывать такие яркие чувства так… прекрасно. Я готова была раствориться в нем, мне так хотелось потеряться в его тени, и мне было даже наплевать, что я знаю его от силы три дня. Он был так прекрасен… он и до сих пор прекрасен. Я даже сейчас ощущаю его взор со стороны, как будто бы он здесь, пытается поддержать меня морально.       Я не врала. Он и впрямь стоял у стены, смотря на меня тоскливо. От каждого моего разрывающего тишину слова его глаза все сильнее хмурились, а сам воображаемый детектив пытался сделать в мою сторону шаг. Увы, но он все еще плод моих фантазий, и даже его я не стану близко подпускать. Один раз я уже была поломана от собственной глупости. Больше ломать свою психику я не намерена.       Дориан не смотрел на меня. Жизнь в нем выдавали лишь вздрагивающие ресницы с седым проблеском, да рука, что вновь держала фотографию в белой рамке. Все его внимание было направлено исключительно на приятно улыбающуюся белокурую девушку восемнадцати лет, хоть и мои слова не ускользали от его ушей. Я, больше не акцентируя внимание на задумчивом состоянии психиатра, уже дрожащим голосом продолжила излияние души:       – Мне так нравилось находиться с ним рядом. Я была готова идти за ним вплоть до горизонта, лишь бы снова ощутить сотни колокольчиков в груди от одного только взгляда. Разве это возможно? – я уже почти заходилась в рыданиях, при этом сдерживая слезы и умоляюще цепляясь на хмурящемся мужчине взглядом. – Люди всего одним прикосновением заставляют себя ненавидеть, а тут андроид, с которым я даже не знаю что меня связывает. Я сама лично позволила ему найти меня, мне было так хорошо с ним, что я даже не задумывалась о последствиях… просто позволяла прижимать себя, наплевав на чувство собственного достоинства и на то, что может подумать он сам.       Голос вконец осел, и мне пришлось на мгновение замолкнуть. Джон теперь смотрел на меня, слегка опустив голову. Что он видел во мне? Боль? Страх? В любом случае, это подавляло его, заставляя оттягивать включение метронома еще как минимум на несколько минут.       – Теперь я осознаю, что больше никогда не буду принадлежать себе. Я не раб, но я хочу им стать ради совершенно постороннего создания. Знаю, для других это может звучать ужасно, но для меня это словно бы и есть мое истинное предназначение: делать все, лишь бы чувствовать на себе его взор.       – Вы говорите поистине прекрасные вещи, Энтони, – вдруг прервал меня Джон, явно не понимаю, откуда столько боли в дрожащем голосе. – Однако я слышу далеко не самый счастливый голос.       И снова несколько секунд молчания вкупе с прокусанной губой. Железный привкус крови словно бы выпустил наружу немного пара, и я уже не чувствовала себя такой несчастной. Андроид за спиной продолжал сверлить меня умоляющим взором, перепугано перекидывая взгляд с моей спины на сосредоточенного Дориана.       – А потому что единственному, кому я была готова подарить себя, оказалось это не нужно, – я смотрела себе в ноги, пытаясь скрыть боль и отчаяние в глазах от Дориана. Что толку в этом, если меня с лихвой выдавал голос. – Он снова назвал меня чужим именем, сравнил с этой мерзкой женщиной и оставил одну, собирать остатки собственной самооценки. Вы понимаете, каково это? Предложи он, совершенно незнакомое мне создание, сбежать, и я бы согласилась без раздумий! Я шла бы за ним до последних дней, я даже сейчас чувствую, что он и есть моя истинная цель! Но вместо этого он заставил меня ощутить себя человеком, а потом вырвал это с корнями! Да если бы он всадил мне нож в спину, мне было бы не так больно!       Я говорила порывисто, с некоторой злобой, и в то же время с мольбой впивалась в лицо психиатра, точно он был тем, кто мог пролить свет на все непонятности этой ситуации. Словно скажи он всего несколько слов, и те станут панацеей для израненной души. Он ведь психиатр, верно? Психиатры должны помогать! Но почему он так удрученно молчит, хмурясь с каждым моим словом все сильнее, вжимаясь в спинку кресла все глубже? Джон опять держит в руках фотографию, при этом смотря только на меня. Я же не могла остановиться в своих изречениях, пытаясь высвободить копившуюся боль уже не таким злобным голосом:       – Мы с мистером Камски вскоре улетим из страны. Раньше я хотела остаться, чтобы узнать этого… – и снова имя едва не соскользнуло с языка, за что тот был поспешно прикушен, – …андроида. А теперь в этом нет никакого смысла. Всем вокруг от меня нужно что-то: защита, секс, чужая личность. А я сама никому не интересна… и самое страшное то, что я по-прежнему нуждаюсь в нем, и до конца жизни буду нуждаться. Но буду вынуждена ненавидеть его еще очень долго и страдать от того, что не могу подарить себя единственно важному созданию.       Мне больше нечего было сказать. Все уже высказано и выплакано, душа окончательно опустошена, но при этом ощущает облегчение от полученной возможности освободиться от боли. Я чувствовала влагу на ресницах и все еще сдерживала позывы разреветься от безысходности. Чувствую себя загнанным в клетку зверем перед глазами любопытных посетителей зоопарка. Хочется вырваться на свободу, убежать и потеряться на воле, но разве мне кто-то позволит? Даже если я уйду от Камски, откажусь от вылета в Японию. Что тогда? Детективу с мерзким (прекрасным) именем я была нужна ровно настолько, насколько Гэвину андроид-уборщица в доме. Моя цель теперь далеко не Элайджа, и все же заполучить ее у меня не было возможности.       Все руки и ноги связаны, при этом имея полную свободу действий. Хочешь? Беги. Желаешь? Стой. Но не смей протягивать ладони к тому, кто продолжал быть самым дорогим на свете существом, что принесло в сердце любовь и ненависть.       – Вы с ней похожи.       Теплые слова Дориана вырвали меня из раздумий, и только сейчас я поняла, как сильно изменился кабинет. Нет, все в нем было на месте: метроном на столе, терминал с плоским экраном, два кресла и один шкаф. Однако изменился не внешний фон, а внутренний. Мы с Джоном словно пропитывали стены скорбью по утраченным навсегда близким. Разве что его близкий был мертв, а мой – жив и вполне себе здоров в силу невозможности заболеть.       До конца осознав сказанные доктором слова, я с удивлением вздернула брови. Руки старались согреть собственные плечи, хоть в кабинете и не было холодно. Я слышала биение тревожного сердца, но не пыталась его остановить. Пусть этот треклятый Ричард послушает, хоть кто-то в нашем окружении испытает какое-либо удовольствие.       – Не внешностью, – тут же уточнил Дориан, посматривая на фото в руке. – Внутренним миром. Она тоже не любила каблуки, предпочитала старую музыку и считала смыслом жизни – найти того, за кем будешь способен идти за край света. В этом году ей исполнилось бы двадцать… жаль, что вы не познакомились. Вы бы друг другу понравились.       Фотография в его руке была скорбной, хоть с застывшего снимка на Джона и смотрела улыбающаяся девушка. Доктор лишь раз говорил о ней, однако каждый сеанс я ощущала его тоску при одном упоминании о семье. Родитель, что пережил своего ребенка… что мог он ощущать, кроме обреченности и непомерного чувства вины? Доктор лечил чужие больные души, но при этом сам страдал порой сильнее всех.       Слегка поддавшись вперед, я смущенно посмотрела на снимок в руке улыбающегося психиатра. Тот, завидев мое учтивое любопытство, слегка развернул фото. Белокурые волосы, перекинутые на правое плечо; светлые карие глаза с черной окантовкой; тонкие губы телесного оттенка. Она так светло улыбалась, и на вид ей было не больше семнадцати, однако по взгляду казалось, что девушка мудрее и разумней многих более взрослых людей. Мне нравилось на нее смотреть, хоть от снимка и сквозило болью. Я, как и Дориан, неосознанно улыбнулась, на минуту другую позабыв о собственной угнетенной душе.       Вот оно – еще одно редкое единение двух душ, не подразумевающее сексуальное влечение. И я, и Дориан словно были тесно связаны из-за чувств от пережитой утраты, и теперь делились друг с другом душевными страданиями и воспоминаниями о прекрасном.       – Она общалась с молодым человеком. Ну, знаете, как и у многих девушек ее возраста. Я никогда не воспринимал его серьезно, видите ли, в этот бурный период молодым людям свойственно влюбляться по несколько раз за месяц, – Дориан рассказывал это таким легким и теплым голосом, как будто его дочь не умерла в страшных муках от разросшейся опухоли в головном мозге; как будто ему не приходилось долгие ночи и дни сидеть у кровати стремительно затухающего огонька, который сам же когда-то и зажег. Мне не казалось это странным. Как бы сильна не была боль от утраты, все же светлые воспоминания навсегда останутся светлыми, пусть и погруженными в черно-белые краски. – Но когда она оказалась на больничной койке, этот парень и не думал отходить от нее и на шаг. Даже когда дочь в осознании скорого конца пыталась прогнать его, он все равно сидел с ней рядом днем и ночью.       Почему-то мне казалась эта ситуация знакомой. Не желая примерять рассказ Дориана на себя, я мысленно отмахнулась от ассоциаций и удрученно подумала: должно быть, это страшно – смотреть на любимого человека, на шее которого смыкаются пальцы смерти. Видеть, как стремительно исчезает самое прекрасное на свете существо, как оно покидает тебя раз и навсегда, ускользает из пальцев, и ты ничего не можешь сделать. Только сидеть и смотреть посреди холодного асфальтированного пола, умоляя стоящего рядом друга сделать хоть что-нибудь…       На мгновение я вдруг застыла, отвернув взор от фотографии. Дориан, между тем, продолжал:       – Иногда я его встречаю на кладбище, даже пару раз выпивали с ним в баре. Хороший парень.       – К чему вы все это, Джон? – не в силах больше слушать о подобных страданиях, я вырвалась из чертогов разума, вдруг ощутив легкую боль в лобной части. Наверное, мне придется ее чувствовать каждый раз при внезапно вырывающихся порциях прошлого из трещин красной стены.       – Я психиатр, Энтони, – Дориан резко убрал фотографию в сторону, посмотрев на меня с серьезностью, даже суровостью. От него больше не сквозило чувством единения измученных душ, однако мне казалось, что последующие минуты будут решающими в жизни нас обоих. – И, как любой психиатр, считаю любовь и ненависть временным явлением. Любое стойкое чувство постепенно сменяется доверием и пониманием, либо злостью и неприязнью. Но то, что этот парень до сих пор ходит на могилу моей дочери в желании еще раз побыть рядом… это не доверие или понимание. Это нечто, что связывает людей раз и навсегда, даже если их общие нити обрываются на каком-то моменте.       Я не могла осознать его слов. Буквально пять минут назад я изливала ему душу, вожделея получить панацею от всех терзаний, и вот, когда долгожданная «таблетка» была предоставлена – не смогла понять ее действия. Джон видел мое смятение, и потому продолжал без каких-либо смущений:       – Вы считаете, что ненавидите Коннора. Считаете, что он поступил мерзко и оскорбительно, наверняка думаете, что являетесь лишь игрушкой в чужой игре, – произнесенное доктором вслух было похуже панацеи. Точно ужаленная, я резко вжалась в спинку кресла, не смея отвести испуганного взора от блестящих глаз посуровевшего Джона. Я не называла ему имя. Ни тогда, ни сейчас. Тогда откуда он его знает? Джон, неторопливо поправив сползшие очки, говорил уверенно и спокойно, – но спросите себя, как много людей вокруг вас пытаются вам помочь? И я говорю не о мнимой заботе мистера Камски.       Он говорил, и говорил, и говорил, заставляя меня ввергаться в пучину сомнений все сильнее. Я смотрела на него с ужасом и в то же время непониманием, старалась рассмотреть в его глазах ответы, однако все, что встречала – острое желание донести какую-то мысль, что не могла быть озвучена напрямую в силу установленных кем-то рамок. И я даже знала, кем.       – Я знаю, что такое ненавидеть человека, в котором так сильно нуждаешься. Утрата единственного ребенка делает из супругов самых опасных врагов, и, как бы не казалась нам с женой, что вот он – конец, мы все равно перебарывали все стены. Всякий раз ругаясь, мы оба словно ставили черту, и все же непрерывно возвращались обратно из-за обоюдного осознания: кроме нас никого ближе нет. В жизни каждых людей бывают моменты, когда приходится поступиться чем-то ради общего блага сразу двух людей. Так и мы: рвали и метали, уничтожали друг друга, сколько раз мы готовились подать заявление на развод! Мне даже, как психиатру, стыдно вспоминать каждый случай! – Джон сделал нервный смешок, как бы намекая на свою, оказывается, и не такую уж профессиональность. В его глазах подобное было неприемлемым: психиатр с порушенной семьей – это как сапожник без сапог. – Но как бы мы не ненавидели друг друга, все же понимали, что эта ненависть лишь поверхность. Там, гораздо глубже скрывается истина.       Мое молчание говорило больше, чем если бы с губ срывались многочисленные слова и вопросы. Я смотрела на психиатра ошарашенным взглядом, и видит только вселенная, как стремительно метались в мозгах мысли! Джон, что по всем правилам психологического поведения должен говорить спокойно и учтиво, сейчас доносил информацию прерывисто и со слегка сдавленным тоном. Он упомянул имя, что ни разу не было произнесено в этом кабинете мной, он доказывал важность глубинных чувств перед незначительностью поверхностных эмоций. Словно бы пытался заставить меня смотреть на всю ситуацию иначе. И буду честной: у него получалось, хоть я и не могла понять, чего именно от меня требует Дориан. Мужчина, всматриваясь в мои увеличенные от удивления глаза, вкрадчиво нарушил тишину:       – У вас же есть истина, верно?       Что я могла ему ответить? Ничего. Сквозь яростные порывы злости и ненависти я и впрямь ощущала все еще терпкую потребность снова оказаться рядом. Я не могла смотреть в свои глаза, но вот в глаза детектива взглянула бы еще раз. Разве что боюсь допустить подобное из страха испытать ненависть вместо желания подчиниться.       Мечась меж двух огней, я облизнула губы и отчужденно отвернула голову от психиатра. Рядом послышался едва уловимый, но такой теплый смешок, точно мужчина ожидал и понимал именно эту реакцию.       – Дочь часто бывала здесь в последние годы жизни. Приходила в гости, бродила по кабинетам коллег, любила со всеми общаться. Каждый раз, когда в мой кабинет приходили частные клиенты, она называла меня «монстром» и обижалась на меня из-за не совсем добродеятельных услуг, которые я оказываю людям, – доктор Дориан, снова вернувшись мыслями к своей семье, аккуратно взял со стола ручку. Тонкий предмет лениво вертелся и крутился в мужских пальцах, постепенно разбираясь на составные части. Сам Дориан смотрел на ручку поверх съехавших очков. – Не хотел бы я, чтобы она попала в руки такому человеку, как я.       Я не задавалась вопросом относительно оскорбления дочери в адрес отца. Мне казалось, что я знаю причину обид девушки и истину этих самых «не совсем добродеятельных услуг». Именно под этими словами Джон подразумевает прочистку мозгов, в результате которой людям вживляются далеко не самые настоящие воспоминания. Осознание, что помимо меня могут быть и сотни других людей заставило меня нахмурить брови и недобро взглянуть на Дориана. Мужчина, завидев такую реакцию, в который раз усмехнулся, блеснув тонкой металлической оправой очков.       – И все-таки вы с ней похожи…       Несколько секунд молчания, от которых зависело все. С неким облегчением вздохнув, Джон Майкл Дориан неторопливо собрал руку обратно, деловито поправил галстук и развернулся в ту сторону стола, где стоял метроном. Его рука потянулась вперед, и я уже ожидала услышать звук отбиваемого ритма, как вместо ключа метронома Дориан дотронулся одной сенсорной клавиши на компьютере. Монитор издал протяжный гул, выходя из длительного сна.       – На этом считаю наш курс гипнотерапии оконченным, – воображаемый детектив за моей спиной с малой толикой победоносности окинул психиатра благодарственным взором, и кому тот взор поистине принадлежал – мне или детективу – оставалось лишь гадать.       – Но мы же даже еще не приступили к сеансу, – запинающимся языком пролепетала я, стараясь справиться с кучей противоречий внутри. Вот уже месяц психиатр промывал мне мозги, и вдруг решил закончить дело раньше положенного. Слишком много недосказанности, которые уже начинают бесить.       Дориан вернул на меня суровый, укоризненный взор, точно я только что возжелала быть отлупленной ремнем. В его глазах, его движениях и плотно сжатых губах буквально читалось: «я даю тебе шанс, ты можешь бежать отсюда сломя голову, вот оно – то, что ты так долго желаешь, хватай и уноси ноги!». Голос второй личности в голове словно бы поддакивал его внешнему виду, раздраженно шепча о моей глупости. Мне бы бежать! Собирать вещи и нестись на всех порах к машине, подальше от кабинета, подальше от метронома с его ужасным тембром! Я должна ухватиться за единственный предоставленный вселенной шанс сохранить себя саму, и даже больше – получить возможность обрести себя прошлую. А вместо этого в полном недоумении от поведения Джона Майкла Дориана – психиатра и друга Элайджа Камски – сижу в кресле, не смея сдвинуться с места.       – Но мистер Камски считает, что мне все еще нужна ваша помощь, – наконец, выдавила из себя я, ощутив очередной укоризненный взор психиатра.       – Мистер Камски так считает, потому что беспокоится за свою жизнь, – тон Джона был отчужденным, даже заговорщицким. Как будто бы босс мог слышать его слова в этом светлом кабинете, и потому Дориану даже пришлось слегка поддаться вперед, говоря почти шепотом.       Дориан, заприметив мои нахмуренные брови, вернулся к компьютеру, оставив меня кипеть в собственном соку. Я через силу заставила себя встать с места, нацепить туфли и, с силой сжимая плащ с сумкой, скованно пройти к двери. Холодная ручка на некоторое время словно бы вернула меня в реальность, я даже начала просчитывать все варианты и пути отхода от стоящего за дверью Ричарда, однако услышанное в следующую секунду вновь вернуло меня в состояние потерянности.       – Анна.       Имя, как молния среди ясного неба, заставило меня резко обернуться головой на девяносто градусов. Я слышала, как сердце в который раз изменяет свой ритм, ощущала легкие позывы боли в голове, но ничто из этого не было мной же остановлено. Прошедшая ночь вернулась, я снова чувствую себя в постели в окружении света телевизионного экрана и искусственного тепла, что источал прекрасный во всех отношениях девиант. Но в этот раз в голове слышался не удрученный, полный мук и боли голос, напоминающий мне о том, что я не та прекрасная капризная роза из прошлого. Вместо него я слышала перепуганный тон детектива, что сжимал женское плечо, не давая встретившемуся на приеме охраннику пройти мимо.

Анна, это же я – Коннор.

      Дориан смотрел на меня искоса, точно желая рассмотреть во мне определенные реакции. Кажется, именно их он и рассмотрел, учитывая, как быстро сощурились глаза и с каким напряжением были произнесены следующие наставления:       – Если ты и вправду желаешь узнать свое прошлое – не бойся головокружений или кровопотерь. Бойся боли от осознания, кто в действительности всадил нож в спину.       Сказав это, Джон поправил очки и, слегка приподняв подбородок, полностью погрузился в монитор.       Я несколько раз пыталась что-то сказать, однако вместо этого беззвучно открывала и закрывала рот. Ни одно слово не было мною проронено, напротив: понимая важность молчания сейчас, я туманно открыла дверь и вышла в коридор. Кабинет за спиной закрылся.       Здесь было куда темнее, чем в стенах у психиатра, однако эта тьма и окутывающая тишина позволили мне сосредоточиться на всем услышанном. Мысли в голове метались, как встревоженные летучие мыши, оставалось только ловить их и пытаться вернуть в общий ряд, дабы выстроить логическую цепочку. Но разве я могла в этом ворохе бессвязной информации найти что-то общее для основы?       Психиатр называл его по имени. Он и ко мне обратился, употребив треклятое «Анна», которая теперь начала не просто раздражать, но поистине, по животному пугать. Сам Джон Майкл Дориан говорил о головокружениях и крови, как будто бы знал, что именно я испытывала каждый раз, ввергаясь в пучину воспоминаний и галлюцинаций. Он знал о моих нестабильностях! Давал отчет о значимости детектива в моей жизни, наверняка как в настоящей, так и в прошлой! Он лично уверял меня вот уже на протяжении месяца в важности сеансов, поддерживал и помогал освоить проявляющиеся после гипноза воспоминания! И вдруг предлагает мне остановиться, взять себя в руки и ломануться за закрытую дверь, окончательно разрушив обломки красной стены.       Что ж… не знаю, кто эта Анна. Но узнать ее личность намерена до того, как покину эти сраные штаты.       Ощущая прилив сил и уверенности, я с боеготовностью взглянула на стоящего рядом Ричарда. Андроид возвышался бок-о-бок, его диод переливался спокойным голубым цветом, сама машина смотрела ровно перед собой. Реакций на мое появление не следовало, и это прибавило к уверенности еще и раздражительность.       – Ричард?       Робот продолжал смотреть вперед немигающим взором. Я провела несколько раз рукой перед его глазами – тщетно. Сделала несколько щелчков вблизи от правого уха – бесполезно. Ричард далеко и глубоко завис в своих чертогах разума, на этот раз уже сам представ слабым и беззащитным. Там, в стенах холодной ванной комнаты в бело-золотых тонах андроид сидел передо мной на корточках, стараясь вернуть в реальность. Это для меня с начала сна прошло всего несколько минут, после которых перед глазами предстал андроид с серыми радужками и совершенными чертами лица. На деле я могла лишь гадать, как долго вшивый кусок пластика вглядывался в испачканное кровью лицо, анализируя каждый удар сердца.       Но сейчас меня не волновала машина с ее странным поведением. В который раз подряд жестокая вселенная предоставляет шанс вырваться из тяжелого речного потока событий, самостоятельно выбрав путь. Столь неестественные для злодейки-вселенной подарки вызывали бы страх и непонимание, ведь именно эта тварь прошлой ночью тыкала пальцем в унизительном жесте, глядя сверху вниз на отчаявшееся забитое под раковиной существо. И вот, мне вдруг предоставлена возможность вершить свою судьбу собственными руками, точно и не было никакого садизма у того, кто смотрит сверху. И я свой путь выбрала еще в тот момент, когда перестала ждать следующего поезда, вопреки желаниям Камски и Гэвина бросившись за уходящим.       Не сводя с андроида пристального и опасливого взора, я сделала несколько шагов спиной назад. Ричард продолжал стоять, пронзая бездумным взором все мыслимые и немыслимые стены. Уже в следующую секунду мои ноги поспешно несли меня по помещениям и лестницам, выстукивая каблуками по деревянным панелям. Ветер встретил мое лицо по-особенному приветливо, на волосы спадали редкие капли дождя. Я даже и не думала прикрывать голову, лишь неслась к машине, поспешно вытаскивая ключи из сумки. Спустя минуту кадиллак катил по дороге по направлению ко второму адресу сообщения, что было выужено из корзины программного обеспечения телефона.       Пронизывающие дождь встречные автомобили неслись на всех порах, при этом не завышая скорости из страха уйти в кювет в мокрую погоду. Изредка попадая в пробку, я нетерпеливо постукивала пальцем по рулю, прикусывала губы и старалась унять внутреннее раздражение вкусом крови. Словно бы мне вчера не хватило этого противного ощущения железа на языке. Время от времени пробки начинали настолько сильно бесить, что кадиллак порывисто съезжал с трассы в первый же поворот, уводящий в глубины кварталов и менее оживленных улиц. В спину доносились разъяренные гудки водителей, но мне было настолько плевать, что я даже несколько раз показала средний палец. В голове от нетерпения проносились все известные оскорбления, удивлена, откуда я вообще могу знать столь язвительные слова. Пожалуй, сам Хэнк Андерсон с его «дружелюбием» позавидует.       Кварталы сменялись один за другим. Навигатор на телефон вел меня уверенно по дорогам, то и дело, что заставляя сворачивать. Окно в салон было приспущено, однако я не собиралась довольствоваться врывающимися каплями дождя на лице или запахом усиливающегося речного ветра. Моя кожа горела, я сгорала от нетерпения поскорее ворваться в свое прошлое, аки ноябрьский сквозняк во внезапно распахнутое окно! Внутри бесновалось множество чувств, и я даже была рада этому странному, совершенно не сочетающемуся между собой клубку из эмоциональных змей.       Едва дверь в кабинет Дориана закрылась, я тут же ощутила уверенность в своих последующих действиях. Готова идти напролом, биться до последнего в поисках самой себя, хочу встретиться «лицом к лицу» с этой мразотной Анной, чтобы наконец плюнуть ей в лицо за поломанное женское эго! Во мне так много чувств: раздражение от петляющего по карте навигатора, что с каждым таким поворотом оттягивал момент появления на заданном месте; злость на окружающих за то, что те не могут напрямую рассказать о моем прошлом, нет, твою мать, все любят играть в прятки, время от времени хлопая в ладоши из разных уголков! Даже здесь где-то зачесалось неуловимое чувство вины перед Камски, что стерпел предательство и снова дает мне шанс, в очередной раз получая нож в спину от нестабильного сотрудника. Все, что угодно: ненависть, ярость, тоска по теплым рукам и лунному свечению на облике девианта – все, кроме одного. Кроме волнения.       Гэвин Рид самолично доставил меня к первому значащему в списке месту, и я до сих пор помню, как долго не решалась выставить ногу из электрокара. Было так страшно, словно бы там меня ждал отряд убийц, а не всего-то несколько разрушенных стен. Тогда я ввергалась в панику от просачивающихся воспоминаний, но теперь я не стану отступать назад, и уж точно не стану испытывать страх. Я хочу узнать, что там! И это нетерпение сказывается на увеличивающим скорость двигателе кадиллака, что явно не был приспособлен к таким порывам страсти.       Нож в спину. Эта фраза так отчетливо впечаталась в память, как будто бы сам Дориан сейчас сидит рядом и повторяет ее из раза в раз. Стремительно сворачивая на дорогу, ведущую к широкой пристани, я сощуренно сжала губы в тонкую полоску и попыталась распробовать слова на вкус. В них было нечто зловещее, неправильное. Именно эти слова я произнесла в лицо Джона, рассказывая о душевных страданиях из-за отказа детектива в столь нужной мне близости. Лучше бы он всадил мне нож в спину, и то это было бы не так больно. Но нож в спину всадил кто-то другой. Не так ли, Джон?       В какой-то момент навигатор мягко оповестил об окончании маршрута, и я, вырванная из раздумий, аккуратно остановила автомобиль. Представшая картина напрочь выбила из головы мысли о Камски, о Джоне с его странными аллегориями на тему «любовь и ненависть», о девианте и противоречивых чувствах в отношении него. Все, что я могла сейчас делать: судорожно сжимать вибрирующий от гула двигателя руль и ошарашенно всматриваться в практически полностью ушедший под воду старый корабль.       Это был «Иерихон». Не такой величественный, каким казался с видеоролика, но все же вызывающий недоверие. Корабль был слегка накренен, практически полностью уйдя под воду. Корма носа все еще оставалась наравне с причалом на таком близком расстоянии, что можно было сделать шаг, чтобы оказаться на ржавой барже. Я, словно завороженная, усыпляла мотор, выходила из салона на улицу, подставляя копну волос каплям дождя. Только спустя несколько минут до ушедшего в транс мозга дошло, что было бы неплохо накинуть плащ. Еще спустя несколько минут я опасливо брела в сторону доков.       Это не может быть правдой. Чушь какая-то. Пальцы судорожно вновь и вновь набирали присланный андроидом адрес в строку поиска карты, и та вновь и вновь показывала мое местоположение. Только с третьей попытки я наконец приняла истину – я все же была здесь когда-то. Недаром ощущаю сейчас запах пороха и гнилой сырости с пробивающимся через многие стены звуком выстрелов по кричащим «людям».       Ступор не мог быть вечным, и я это понимала. Воровато осмотревшись в поиске возможных свидетелей, я недоверчиво двинулась в сторону корабля. Что-то подсказывало, что баржа висит едва ли не на волоске: любой лишний вес может привести к окончательному разрушению гнилой обшивки и потоплению последних все еще сухих верхних палуб. Но это было не все, что вызвало у меня сомнения относительно дальнейших действий.       Здесь было множество цветов, мягких игрушек, аккуратно разложенных у края причала. Крупные капли дождя превращали светло-серый асфальт в темный, однако та надпись, что была оставлена стойкой краской, еще сильнее выделялась на фоне черноты.       – Мы живые, – прошептала я, осматривая огромные белые буквы. Интересно, видел ли это мистер Камски?       Я осматривала игрушки и разноцветные розы, не в силах сделать шаг по направлению к кораблю. Все это было таким скорбным и тяжелым, что вторжение на это место стало казаться святотатством. Многие андроиды, оказывается, почитали это место. Не факт, что некоторые игрушки не были возложены самими людьми, для которых война с мирными девиантами была ужасной, несправедливой! Я воображала, как «живые», подавленные и сокрушенные, приходят в доки, несут за собой пахнущие цветы и тоскливо смотрят на старую обшивку корабля, что в скором времени под действием ветров и бурной реки окончательно уйдет на дно. Его облик останется навсегда в их памяти, вызывая не самые приятные ассоциации, и все же именно его облик будет значиться, как символ достигнутых свобод под руководством некоего Маркуса.       Пришлось приложить немало усилий, чтобы суметь сделать следующий шаг на пути к прошлому. Он может быть отвратительным для многих, да и для меня самой теперь не так приятен, однако я все же застучала по мокрому асфальту каблуками, нерешительно пробираясь к палубе между кучками игрушек и цветов. Вскоре каблук правой туфли гулким звоном отозвался от прикосновения к железному настилу. Стараясь держать равновесие, я взобралась на нос корабля.       Здесь было просторно. Металл под ногами скрипел, и каждые удары дождливых капель и каблуков отзывались внутри корабля легкими вибрациями. Знаю, "Иерихон" в любой момент может кануть в вечность, наверняка утянув за собой девушку в черной юбке и туфлях. Знала бы, куда придется запереться, так захватила бы с собой штаны. Но нет. Мне даже и в голову не пришло проверить адреса заранее, еще будучи в доме Камски!       Голос Ричарда в голове, словно насмешка, напомнил о постоянных неадекватных решениях сотрудника босса. Я раздраженно отмахнулась от назойливой мысли и медленно начала пробираться к центру палубы, старательно запахивая подолы плаща. Я не мерзла: вряд ли температура в четырнадцать градусов и мелкий моросящий дождь смогут вызвать у меня замерзание – однако этот жест был вызван ощущением морального дискомфорта. Мне срочно хотелось скрыть себя от внешнего мира, укутываясь в верхнюю одежду все сильнее. Дрожащие ноги вели меня вперед, и, с каждым метром углубляясь все дальше, я начинала нащупывать нарастающий зуд в черепной коробке.       Плотно закрытая дверь с круглым вентилем посередине отдавалась чем-то смутно знакомым, однако не она меня сейчас привлекала. Почти на середине железной платформы зияла тонкая, черная полоска. Только подойдя ближе, я поняла, что это не краска или посторонний предмет. Железная панель была пробита насквозь неким тонким, но острым предметом, и теперь такие же острые края смотрели внутрь корабля, наверняка освещая дневным лучом маленький участок какой-либо каюты. Я нерешительно опустилась на корточки и провела рукой по металлическому узкому повреждению.       Где твое оружие, Энтони       Просрала я свое оружие       Я хмурилась, щурила глаза, прикусывала губы, потом снова хмурилась и мотала головой из стороны в сторону. Чувство боли в голове нарастало, но все же было без усилий откинуто другими ощущениями. Удивительно, как после прошедшей ночи стало легко и просто заставлять мозг усмирять спазмы, вызывающие головокружение и желание выблевать желудок. Мне казалось, что в воздухе витает морозный запах с ароматом кровавого железа, однако самой крови у меня еще не было. Тогда откуда эти терпкие нотки отчаяния и боли в носу? Закрыв глаза, я постаралась сосредоточить все свои чувствительные анализаторы на происходящем вокруг. Прошлое словно обволакивало меня, проносилось за спиной, перед лицом, заставляло прогнозировать и воображать все возможные варианты.       Вот чей-то холодный настойчивый голос, что просит смириться и проследовать за ним. Кто-то рядом стоит, непоколебимо смотря вперед, и тонкие плечи ощущают родную тяжесть оружия на спине. Ветер играет с распущенными волосами, отбрасывая их назад, ноябрьские снежинки с особым остервенением бросаются в лицо. Воздух наполняется лязгающим металлическим звуком, шумом вертушек над головой, и все это уносится куда-то в город буйным речным ветром. Слышится яростный женский крик, после чего перед глазами вспыхивают яркие синие глаза, наполненные недоумением и страхом.       Такие яркие… такие синие… и откуда это чувство нестерпимой злости в груди?.. струйки бегущей жидкости на руках, что дрожащими движениями подставляют ладони холодному снегу?.. это была… я?       Я резко отдернула руку от зияющей дырки в металлической обшивке и, едва не повалившись на задницу, впопыхах отползла к дальнему краю. Мне не нравилось то, что я видела. Я снова была не собой! Снова смотрела чужими глазами, ввергалась в жуткую истерию от внезапной тишины в голове. Волны мурашек пробивали себе путь по коже, умело обходили черную ткань узкой юбки и плотные манжеты рукавов рубашки. Мне было все равно, насколько сильно испачкается плащ от этих движений, как громко сейчас отзывается на мои действия накрененный нос «Иерихона». Руки рефлекторно цеплялись за железный пол, таща меня все дальше и дальше от этой треклятой железной «раны» с пробивающимся синим проблеском глаз. Не знаю, как долго бы это продолжилось, если бы не вовремя ощутимое отсутствие опоры под рукой в следующую секунду.       Знаете то чувство, когда, задумываясь на лестничном пролете, заносишь ногу и в следующее мгновение не ощущаешь ступеньку? Все рефлексы молниеносно подают сигнал мозгу о возможной опасности, и тот высасывает все силы из желудка, оставляя там только пустоту и страх от неизбежного падения. Именно это я ощутила, вовремя развернувшись и встретив лицом к лицу недалекую водную гладь. Сначала мне показалось, что достаточно вытянуть руку, и кожа ощутит еще холодные волны, облизывающие остатки корабля. Но на деле между мной и водной поверхностью оставалось не меньше пяти метров. Однако ужас на моем лице был спровоцирован не возможным падением в реку, а тем, что вновь начинало пробиваться из красной, испещренной трещинами стены.       Металлический блеск заставлял щуриться, но при этом я держала глаза широко распахнутыми. Пальцы судорожно цеплялись за край палубы, грозясь быть поцарапанными. Плевать. Кожа закроет раны в считанные секунды, а вот память без этих действий вряд ли вернется. Приступы боли в голове подали о себе знать как-то лениво, но я снова задвинула их на дальний план, заставив мозг анализировать полученную информацию. И что же я получаю сейчас?..       Я слышу плеск воды и тихий, прощальный шепот кого-то значимого, кто говорил не голосом детектива-андроида. Этот голос был до першения в горле знакомым, но вызывал он только тоскливые и скорбные эмоции. Такой мягкий, такой слабый…       Шум ветра прерывается рассекающим свистящим звуком и женским умоляющим не покидать вскриком. В какой-то момент крик обрывается, и блеск металла исчезает. Тишина окутывает мой рассудок, я смотрю вниз, но понимаю – в следующие минуты мир погрузится в красную пелену. Следующие минуты станут самыми тяжелыми в жизни одного солдата, которого некто прекрасный из прошлого позже будет умолять очнуться и покинуть корабль. Он будет вести меня за собой, цепляясь за пальцы, сквозь мороз и снег. И я буду следовать покорно, погруженная в туман и смиренное отчаяние.       – Господи… – вырвался хриплый ужас с женских губ, и в следующую секунду изнутри корабля донесся скрежет разрывающихся обшивок.       Внезапно встрепенувшись, я на карачках начала отползать обратно к пристани. Железный пол вибрировал, проржавевший металл так жалобно стонал, что я на мгновение почувствовала себя им: уставшим, готовым пойти на дно. Но нет. К счастью или сожалению, я не собиралась сдаваться. И потому, кое-как скинувшись на причал, я молниеносно встала с колен и испуганно осмотрела пройденный мной путь. Нос корабля ушел под воду еще на несколько десятков сантиметров. В какой-то момент жалобный скрежет прервался, и корабль застыл. Плеск волн, доносимый изнутри корабля, говорил о скором потоплении еще нескольких кают.       Испуг отразился на каждом органе женского продрогшего тела. Желудок стонал, требовал вернуть потраченные силы обратно, чтобы заполнить пустоту. Сердце отбивало чечетку, словно готовясь к соревнованию. Вся кожа покрывалась мурашками, она не мерзла, несмотря на все еще ощущаемый ноябрьский морозный ветер вместо теплых февральских дуновений. Однако мурашки были вызваны учащенным дыханием и пробивающимся теплом на правой руке. Я, не сводя взора с застывшего корабля, неуверенно дрожащими пальцами левой руки сжала ладонь, цепляясь за ощущение чужих прикосновений. Они так желанны, так прекрасны… почти такие же упоительные, как руки детектива на женском трепещущем теле. Меня вот-вот кто-то утянет назад, подальше от места, веющего могильным холодом, но я все еще не могу поддаться мышечной памяти и последовать за некто, что стоит по ту сторону полуразваленной красной стены. Я лишь могу смотреть на ржавую палубу, вспоминая ролик из интернета.       Тот блеск металла, и воинственные движения четырех существ, сражающихся то ли на жизнь, то ли на смерть. Нет… они сражались за время. Всего пару дней, боже, мне нужно было всего пару часов, чтобы удостовериться в безопасности самого удивительного на свете создания, чье лицо до сих пор скрыто от меня кровавой преградой! Но я, точно скованная невидимыми цепями, стою на месте и вслушиваюсь в лязг заостренного металла, сквозь который пробивается взывающий к рассудительности чужой грубый голос. Это были мы. Точнее, я в компании безызвестных созданий, носящих черную экипировку и мешковатую уличную одежду, скрывающую диод. И это ее глазами я вижу сейчас происходящее. Ее руку держат тепло-холодные пальцы, ее ноги несут меня сейчас мимо кварталов, подальше от доносящегося из прошлого скрежета металла и криков вооруженных бойцов.       Я не помнила, как долго шла. Пальцы левой руки пытались сохранить тепло в правой, точно не я вела себя, а тот, кто все это время стоял за стеной в сознании. Машина осталась где-то позади, расстегнутый плащ вместе с волосами откидывался легким ветром за спину. Мои ноги выстукивали по асфальту каблуками, но я слышала скрип снега под тяжелыми протекторными ботинками. На спине больше не было родной тяжести оружия, никто больше не прижимался своим острием между лопаток. Зато вместо прощального шепота кого-то значимого в голове теперь сквозь туман вторила вторая личность голосом девианта.       Дорога заняла не меньше двадцати минут. Я, поглощенная туманом, брела вперед по покинутым живыми и неживыми улицам, мимо зданий с выбитыми стеклами и забитыми дверями. Когда дорога стала казаться долгой, а сознание начало обретать привычные очертания ясности, я вдруг остановилась посреди улицы, не смея сделать шаг. Кто-то вел меня через снег и холод, и этот кто-то теперь повернул направо, все еще сжимая мою продрогшую ладонь. Взволнованно и испуганно хватая воздух ртом, я несмело повернула голову. Еще один ленивый толчок головной боли был спешно откинут назад.       Старое здание, больше похоже на церковь, совсем обвалилось. Крыши практически не было, острые разорваные балки смотрелись, как зубы огромного голодного монстра. Мне не хотелось заходить внутрь, настолько страшно смотрелось это место посреди заброшенных улиц. Однако выбора у меня не было. Я лишь вытянула телефон из кармана, проверяя следующий адрес в полной уверенности обнаружить себя на нужной точке в карте.       Все верно. Это был третий адрес. Но привел меня на место далеко не навигатор, а собственная память и утихомирившиеся мысли, что отдали бразды правления телу.       Тронуться с места оказалось еще сложнее, чем подняться на «Иерихон». Там мной овладел стыд за возможное пренебрежение к чужим девиантским чувствам, а здесь мне было поистине тревожно и ужасно. Я несмело ступала вперед, понимая, что все шаги сейчас в точности совпадают с ранее пройденным ноябрьским путем. Кажется, я даже наступаю на те же места, вместо снега утаптывая каблуками пробивающуюся траву. Вход был высоким и широким, но мне казался таким узким, будто в любой момент здание проглотит меня, оголодав без посетителей. Эхо отдалось в голове новой порцией волнения, я даже встала на одну минуту на месте, не смея проходить вглубь. Так и торчала на пороге, в страхе оглядывая мусор по бокам от стен. Лишь когда нога неуверенно оторвалась от земли, я тут же ощутила некий предмет перед заостренным носком туфли. Нечто деревянное гулко прокатилось по пыльному полу, отдавшись эхом от пустующих стен.       Я отрешенно опустила взор и, спустя половину минуты, опустилась сама. Деревянный длинный брусок красного цвета больше походил на ножны. Впрочем, так оно и оказалось. Неуверенно взяв предмет в руки, я встала на ноги и аккуратно рассмотрела резные рисунки на кроваво-яркой поверхности. Ножны были пыльными, покрытыми царапинами и потертостями, однако цвет благодаря тусклому лаку сохранился отменный. Прямо как та кровь, что сочилась из меня в первый день пробивающихся воспоминаний в ванне. Шершавая поверхность была приятной на ощупь, а сам вид ножен вызывал тоскливую ничем неоправданную улыбку. Голос, утопающий в речных волнах, вновь дал о себе знать. Почему-то я была уверена, что именно этот голос впоследствии преобразовался в мужской приятный тембр, от которого кожа покрывалась мурашками, а в груди все начинало трепетать.       Переставшие дрожать пальцы аккуратно изучали предмет на наличие царапин, пока я туманно осмотрела помещение. Долголетние слои пыли, звук хлопающих крыльев встревоженных голубей, некрупные капли дождя через огромную дырку вместо крыши. Здесь было так много всего, и в то же время ничего. Невысокий подиум чуть дальше покрывал мусор, десятки поломанных и целых лавочек расположены тут и там. Я сделала несколько шагов вперед, не глядя под ноги, и уже в следующее мгновение тишину здания пронзил звук ударяемых деревянных ножен по бетону. Ножны с успехом покинули вдруг застывшие руки, зеленые глаза, не обращая внимания на упавший предмет, тревожно смотрели на опрокинутую справа лавочку.       Не знаю, что это было, но я вдруг ощутила острый позыв всех мышц одновременно. Вдруг налившиеся железом руки и ноги действовали синхронно, точно именно к этому они готовились уже долгие дни. Лавочка была порывисто поставлена на место, я даже несколько раз присматривалась и двигала скамейку, дабы вернуть все так, как было.       Было?.. а как было? Так, что я сидела на холодной деревянной перекладине, поджав к себе ноги и спрятав в коленях лицо? Или так, что я стояла рядом со скамьей, тревожно и раздраженно одновременно всматриваясь в глаза расположенного напротив существа, что просило отпустить его на последнее дело? Или так, что я, почувствовав отчаяние от возможной смерти близкого, кое-как плелась в одиночестве сквозь буран?       Облизнув губы, я с замирающим сердцем медленно опустилась на скамью. Подобрала к себе ноги. Спрятала в них лицо. Сидела и взывала к ней, что вела меня сюда без какого-либо навигатора и подсказок детектива. Ждать долго не пришлось. Уже в следующее мгновение я вдруг ощутила себя совершенно чужим, но в то же время родным человеком. Таким же сломленным и опустошенным, как и я сейчас.       Я (она) подняла взгляд обреченных глаз и первым, за что зацепилась – маленькая трещинка на деревянной спинке стоящей впереди лавочки. Указательный палец медленно прошелся по повреждению, грозясь подобрать в пассажиры занозу. Трещина была успешно оставлена в покое, а вот некто с разноцветными глазами, возвышающийся рядом, осматривался мной (ею) как-то отчужденно. Я (она) говорила ему, и в этот раз этот голос не был холоден. Он был суровым, потерянным, пустым. Все лучше, чем былое абсолютное отсутствие эмоций. Девиант за что-то благодарил меня (ее), но женский голос тут же окликнул его, уже стремящегося покинуть мою (ее) компанию. Не слышу, о чем беседуют отчаявшиеся существа, однако внимание устремлено не в разноцветные радужки андроида, а в самый дальний, самый темный угол церкви. Туда, где в собственных мыслях, как в собственном соку, утопал новоиспеченный девиант, ведущий меня (ее) сквозь холод и безнадегу.       Он мог бросить меня (ее). Мог оставить прямо там, на «Иерихоне», а вместо этого цеплялся за холодные, пропитанные красной и голубой кровью пальцы и упрямо шел вперед, отбрасывая надвигающуюся депрессию в попытке обеспечить двум существам безопасность. Его диод скрывала шапка, но лицо было таким обреченным, а сгорбленная спина такой уставшей, что у меня (нее) не оставалось сомнений – диод горит желтым цветом. Я так хочу к нему подойти, кажется, я даже вскочила с места, разрывая поток пробивающихся воспоминаний, однако она не желала идти к нему. В чем же причина? Почему ты не идешь к нему, дура?! Он же так нуждается в тебе, стоит в темноте и со вздрагивающими ресницами буравит взглядом деревянный пол! Что движет тобой, когда ты самолично отдаешь ему разрешение идти прямиком в центр «Киберлайф» практически на верную смерть?! Ты сокрушаешься над умоляющим понять взором андроида, ругаешь его, сжимаешь кулаки и смотришь на его ладонь, но при этом не предпринимаешь попыток остановить! Только говоришь о приятном знакомстве и предлагаешь не умереть в лапах своего создателя! Глупая, глупая!       Задыхаясь от возмущения, я с яростными стонами сделала несколько рейдов из одного угла в угол. Руки отчаянно просились сделать пару ударов по собственной голове, но я только запускала пальцы во влажные волосы, задвигала спазмы головы в дальний угол и порывисто осматривала окружающую обстановку. Помню то отчаяние, что пропитывало меня и вшивую Анну насквозь, даже помню скорбные мысли в уединении темной отельной комнаты, держа руки сцепленными наручниками за спиной. Чувствую страх, обреченность, готовность пробираться вперед через кровь во рту и боль во всех мышцах, даже испытывать на себе унизительный взор вселенной от невозможности сделать еще пару шагов и убедиться в жизни ставшего центром вселенной андроида. Но не понимаю, не понимаю!       Не в силах больше сдерживать злость, я быстро зашагала прочь от ножен в куче мусора, треклятой церкви и тупой дуры, что звали Анной. Она упустила прекрасное создание, отослала куда подальше, при этом не имея четких мотивов. С чего вдруг она (я?..) повела себя так? Что за безрассудный порыв, при котором значащее существо просит понимания при попытке ринуться прямо в лапы смерти, а она (я!) соглашается, не раздумывая?! Что бы ни двигало этой идиоткой, это все равно привело к смерти девианта. Недаром я вижу его, распластавшегося на груде хлама, под светом автомобильных фар.       – Тупая дура, – злобно прошипела я самой себе, яростно хлопая дверью достигнутого через двадцать минут кадиллака. Даже не стану стоять на месте и обрабатывать все увиденное. Просто ринусь на последний адрес, лишь бы поскорее закончить с этими мучениями прошлого.       Спустя десять или пятнадцать минут бешеного давления на педаль газа я начала ощущать, как отступает ярость. Увы, это могло бы радовать лишь в том случае, если бы на ее место не наступала отодвинутая ранее боль. Я снова постаралась спрятаться от спазмов, внимательно наблюдая за дорогой, и, как ни странно, это подействовало. Я словно обманываю собственный разум, активизируя спокойные головные участки мозга и заглушая тем самым разъяренные наглым вмешательством в прошлое установки психиатра. То, что это было его рук дело уже не оставалось сомнений. Речи Дориана были пламенными и обеспокоенными, а последние слова и имя и вовсе заставили меня идти до последнего, до конца.       Снующие машины покрывались мелкими струйками влаги, которые поспешно стирались ленивыми движениями дворников. Кадиллак ворвался в поток автомобилей слишком агрессивно, и мне пришлось умерить свой пыл под звуки сигнализирующих недовольных водителей. Я снова показала нескольким средний палец, снова забавно чертыхнулась, применив доселе неизвестные мне оскорбления. Вселенная сейчас смотрела на меня с неким недоверием, даже испугом, как будто бы я держала в руке мясницкий нож и ехидно посматривала в ее сторону. В общем-то, именно так я бы и поступила, если бы встретила физическое воплощение постоянно насмехающейся вечности. Живым бы никто не ушел, настолько сильно сердце сейчас было зло от пробивающихся нерадостных воспоминаний.       Навигатор вел меня по закоулкам, стараясь обойти всевозможные пробки. Как минимум несколько аварий было встречено на пути по причине плохой видимости из-за дождя. Последний был не яростным и даже не сильным, однако многие водители все же умудрялись впялиться в задницы друг друга. Каждый поворот в узкие кварталы и улочки растягивали мое время прибытия на место, но мне приходилось терпеливо поворачивать руль от осознания, что в пробках на центральных дорогах я потеряю гораздо больше. Регулировщики работали исправно в таких ситуациях. Их светлые униформы бликовали между рядов машин, сами работники направляли транспорт по более спокойному пути уже в скорые сроки, однако я не желала пытаться проверить местных полицейских на быстроту действий. И потому место назначения с кричаще знакомым названием «Сентропе» было достигнуто аж к четырем часам дня.       Вывеска не блестела, но все же привлекла мое внимание в ту же секунду, как автомобиль заглушил двигатель. В этот раз взяв с собой сумку с пистолетом, я выбралась из машины под дождь и пробралась к невысоким дверям. Мягкий колокольчик приглушенно брякнул, и только один единственный здесь присутствующий обернулся в мою сторону, тут же недобро сверкнув глазами. Я не обратила на него никакого внимания, о чем пожалела через двадцать минут. Лишь отметила странную несуразную галстук-бабочку, черно-белую рубашку и синее полотенце с бокалом в руках. Но и это было забыто через несколько секунд.       Бар был не просто знакомым. Он криком разрывал тишину в голове, отдаваясь эхом от стенок черепной коробки! Стоящий за стеной андроид в окровавленной рубашке вдруг судорожно заметался из стороны в сторону, имитируя взволнованное дыхание. Ноги не вели меня внутрь, тело отказывалось двигаться, в то время как взбешенные легкие напротив судорожно сжимались и хватали воздух крупными глотками. Спустя несколько секунд я все же сделала два несмелых шага.       Белые столики, темные шоколадные тона помещений. Приглушенная музыка из колонок, подключенных к дальнему панельному экрану на одной из стен. Длинные ряды искрящихся бутылок на стеклянных полках за спиной парня-бармена, что посматривал на меня раздраженно и тревожно. И все это под вновь начавшуюся мигать белыми буквами «Н Л ЗЯ» красную стену. Да, это и есть тот бар, что скрывался за спиной андроида. Теплая музыка с душещипательными словами вырывались из трещин стены, но здесь было что-то куда томительней и удрученней. Даже вслушиваться не стану, просто пройду вглубь, осмотрюсь и уйду. Как бы не было важно это место, стоящий неподалеку бармен со своим пронзительным взором не мог заставить меня расслабиться и задуматься о прошлом в полной мере.       Я сделала несколько шагов в центр, задумчиво осматривая столы и диванчики. Ни одной мысли в голове не успело пронестись, как приглушенную мелодию нарушил нагловатый, холодный голос парня за стойкой:       – Заказывайте.       Сказать, что я опешила – это все равно, что назвать Лавкрафта любителем радужных пони, или определить Гэвина Рида как самого доброжелательного человека на свете. Я не опешила. Я знатно так ахерела! Тяжелый взгляд зеленых глаз пронзил мужчину насквозь, но тому было все до фени. Бармен натирал свою пивную кружку, без каких-либо эмоций осматривая идеально чистые стеклянные стенки.       – Прошу прощения? – пытаясь убедиться, что не ослышалась, я со вскинутыми бровями обратилась к бармену в дурацкой бабочке.       – У нас просто так в туалет нельзя, – без каких-либо стеснений пояснил человек. – Так что придется заказывать.       – Я и не собиралась в туалет.       – Да плевать, что вы тут собираетесь делать, – бармен устало выдохнул и отставил кружку на стол с глухим стуком. Его глаза смотрели ровно на меня практически в упор. – Либо заказывайте, либо валите на все четыре стороны.       Отлично. Быть отчитаной каким-то сраным барменом точно в мои планы не входило. Усмехнувшись от такой дерзости, я склонила голову на бок и вскинула брови. Никогда не презирала людей, аргументируя только их работой, но сейчас почему-то чувствовала себя ученым, на которого через линзы микроскопа быкует микроб. Так и хотелось напомнить человеку, где он работает. Впрочем, именно это я и сделала:       – А не слишком ли вы наглый, молодой человек? – с намеком на работу в сфере обслуживания произнесла я.       – Какие клиенты, такие и мы, – продолжал дерзить бармен.       Снова смешок, только в этот раз сдержанный. Уложив сумку и плащ на барный стул, я пошарилась в карманах и вытащила купюру. Последняя была быстро уложена на стол под четко произнесенные слова:       – Двойной виски, – выждав театральную паузу, я громко и укоризненно продолжила, – пожалуйста!       Правая бровь бармена вскинулась вверх, и я уже ожидала, что наглый парень будет намекать на рановатость принятия столь крепкой дозы юной девушкой, однако в ответ послышался только стук стекла и звук проливающейся огненной воды. Больше бармен на меня не смотрел.       Встреченное мною на пороге бара предвкушение от вот-вот настигнувших очередных воспоминаний было грубо прервано невоспитанным человеком. Ничего не оставалось делать, кроме как скрестить руки на груди в нежелании продолжать словесную перепалку с незнакомой личностью и сделать небольшой рейд по узкому бару. Теперь мне здесь ничего не казалось примечательным и важным. Обычные столы и диваны белого цвета, обычная танцевальная площадка, колонки по углам и дверь в уборную. Разве что слева от той самой двери в темной настенной панели зияла дыра с белыми острыми краями. Кто-то, видимо, неплохо так погулял в прошлые дни, раз дело не обошлось без драки.       Потерев пальцами правой руки плотно сжатые губы, я под косым взором наблюдательного бармена подошла к планшету на стене. Здесь, как и у мистера Камски в доме, так же были бегунки вентиляции, пожарной сигнализации, даже одной единственной камеры наблюдения. Мне не требовалось все это искать в самом планшете, достаточно было взглянуть на фирму электроники, что выпускала вот такие «умные» экраны управления массово. Но черт дернул меня все-таки подойти к ней и, завидев папку с музыкой, вопросительно посмотреть на парня в бабочке. Тот, поняв мои намерения, без интереса пожал плечами. Вскоре палец неторопливо перелистывал плей-лист, изредка останавливая поток песен.       Боже, здесь что, суицидник живет? Как много мрака и грусти, под такие песни разве что медляки танцевать, да параллельно вены резать. Лишь изредка среди вороха унылых произведений можно было найти нечто забористое жанра «поп». В одно мгновение промелькнуло знакомое название, и я уверенно ткнула по экрану. Старый добрый ковбой городской дороги вернулся, словно бы заглянув в бар на минуту другую в поисках приключений и шумных девчонок, исполняющих кан-кан.       Блуждать по поиску даже с такой милой душе мелодией мне в какой-то момент показалось скучным, однако в то же мгновение взгляд зацепился за несколько знакомых исполнителей, исполняющих вместе какую-то песню. Я медлила, не знала, стоит ли нажимать. Почему-то казалось, что именно эта песня станет связующим звеном моего прошлого и этого бара. Именно поэтому палец в нерешительности дрожит над панелью, и уже в следующее мгновение нервно одним движением заставляет ковбоя покинуть бар. Стены наполнились тяжелыми нотами грустной мелодии.       Как был прекрасен и тосклив мужской опустошенный голос. Он пел о страшных муках, о желании покинуть этот мир. Может, даже спрятаться, затеряться, хоть на долю секунды! О, как прекрасен и тяжел этот голос, и как много играет во мне, пятившейся назад, подальше от панели и пробивающихся из красной стены образов.

Я думал, что нашел выход из положения… Я думал, что нашел выход из положения… Но ты никогда не исчезнешь, Так что, думаю, мне следует остаться…

      Где моя былая уверенность в поиске прошлого? Где стойкое желание рассмотреть лицо застывшего по ту сторону преграды андроида в синих пятнах крови? Он стоит, не шевелясь, вместе со мной вслушивается в изнывающие слова мужчины, которому подпевает уставший голос девушки. И я сжимаю руки в кулаки, вздрагиваю черными ресницами, не смея нарушить звук уничтожающей все внутри мелодии. Некто, что скрыт от меня вот уже несколько дней за стеной, стоит напротив. Его диод горит желтым, знаки «Киберлайф», насмехаясь, отблескивают прямо в глаза. Он так прекрасен, хотя я и не вижу его лица. Но он не знает о своей уникальности. Возможно, он этого так никогда и не узнал.

Надеюсь, однажды я выберусь отсюда, Даже если на это уйдет вся ночь и сотни лет. Мне нужно укрытие, но я не могу найти ни одного поблизости. Хочу снова ощутить себя живым, но снаружи не могу побороть свой страх…

      Я глотала воздух дрожащими губами, даже и не замечая того, что легкие перестали его принимать. Бармен сейчас смотрел на меня встревоженным взором, но и это ускользало от моего внимания. Я лишь пронзала время и пространство пустым взором, вздрагивая всем телом от не начавшихся рыданий.       Он смотрел на меня. Слушал как я (она) туманно рассказываю о своей прошлой жизни, но слов не разобрать. Его глаза буравят меня, брови сдвинуты вместе в некоем почтении и сожалении. Мне кажется, что тело утягивает холодный атлас, но на деле я (она) источаю огромные потоки жара от желания дотронуться до белой рубашки андроида. Как же я (она) хочу спрятаться от всего мира, подобно парню, что мучительно обреченно растягивает слова. Он пытается вырваться из цепких объятий боли, но, как и я (она), вынужден жить в страхе и вечных страданиях от невозможности быть ближе к самому главному на свете существу.       Не знаю, кто был этот андроид. Не знаю, кем ему приходилась эта Анна (я!), но сейчас я чувствую все то же самое, только в этот раз в отношении другого создания. Детектива, чье имя стало запретным для произношения. Детектива, чьи руки прижимали к себе, заставляя подчиняться, а после оставили на теплой постели, превратившейся из самого прекрасного места в самое ужасное. Знаю, Дориан говорил, что истина всегда важнее поверхностных чувств, но как можно игнорировать ненависть из-за причиненной нестерпимой боли? Он все еще нужен мне, так сильно, что даже объяснить эту странную зависимость невозможно. И я, как загнанный в угол зверек, вынуждена сейчас глотать слезы и пропускать все чувства несчастной Анны через себя. Она любила это создание… я любила это создание. Как люблю того, кому это было не нужно.

Но я знаю, что когда-нибудь смогу вырваться отсюда, Даже если это займет всю ночь и сотни лет…

      Не выберусь. Никогда не выберусь. Я буду вынуждена проживать каждый день в страдании и мраке, судорожно прижимать холодную подушку, понимая свою никчемность. Камски будет нуждаться во мне, как в защитнике, Ричард будет нуждаться во мне, как в подушке для психологического битья, но никому из них я не буду нужна, как человек. Я готова подарить себя детективу, отдать всю, без остатка. И в то же время понимаю, что не имею такой возможности из его нежелания принять человеческую душу. Ненавижу его… и, самое худшее – я его боюсь.       Сглотнув комок в горле, я закрыла глаза и заставила себя отрекнуться от собственных чувств, концентрируясь на Анне. Что она чувствует?.. боль и душевные терзания. Тогда она (я) не признавала этого, пряталась за отчуждением и холодом, путалась в нитях тяжелой музыки, вспоминала нечто приятное уже из своего прошлого. Она (я) смотрела на возвышающегося рядом андроида, что в свою очередь взирал на нее (меня) выжидающим, в какой-то степени молебным взором. Его диод несмело переливается мутным золотым цветом, он ждет, просит ответить ему, и желательно, ответить положительно.       Мужская рука протягивается к ней (мне) нерешительно, в воздухе витает только один вопрос. И как же много душевных метаний внутри слабого женского сердца, что отчаянно пытается сохранить корку льда вокруг! Она (я) так сильно хочет вложить в его пальцы свою ладонь, изучить механическую грудь на наличие тепла, позволить вести себя в танце (подчиниться!), лишь бы скрыться от смотрящей сверху вниз вселенной в воротах серого пиджака с отличительными знаками «Киберлайф». Она (я) чувствует себя предателем, осознает, что одно неверное решение может привести к развалу строящейся долгими годами спокойной жизни в коконе из бесчувственности. С ее (моих) губ срывается холодное «Нет», и сердце, почувствовав прилив горячей крови, судорожно сжимается в тиски.

Разве это не прекрасно? Я совсем одна. Мое сердце хрупкое, как стекло… моя голова тяжела, как камень… Ты разрываешь меня на части, до самой плоти…

      – Здравствуй… – беззвучно шептала я вместе с девушкой, окончательно потеряв самоконтроль, – добро пожаловать домой…       Мир переменился так резко, что я даже не успела сообразить происходящего. Песня едва закончила свои мотивы, как горячий приток крови в голове вернул спазмы сразу в нескольких участках мозга! Теперь пульсировало не только в лобной части. Теперь пульсации отдавались в затылке, в висках, в глубине нервных тканей, даже в позвоночном столбе. Я не могла пошевелиться, судорожно сжимаясь в три погибели на холодном полу. Бармен уже не таким наглым голосом пытался дозваться со стороны барной стойки, но его обеспокоенных слов было не разобрать среди шума вновь мчавшегося поезда посреди прожженной адским солнцем земли.       Я больше не могла стоять на ногах. Медленно оседала на пол, беззвучно открывала рот и старалась смягчить падение выставленными вперед руками. Я должна была спрятаться, причем срочно! Забиться где-нибудь в угол, переждать бурю и шторм в голове, позволить шуму крови в ушах прерваться щелчком машиниста старого состава. Глаза покрылись красной дымкой, ничто вокруг не вызывало во мне адекватных реакций, но организм, натренированный долгими годами, вдруг взял все в свои «руки». Я даже и не поняла, как оказалась запертой в туалете. Только судорожно сжималась в комок, на закрытой крышке унитаза, давила на уши и молила всех известных богов прекратить эту муку.       Больно… так больно… пульсации растекаются по жилам, переносятся вместе с кровью и наполняют каждую клетку, что изнывающе кричат от ужаса. Я словно стала центром галактики, внутри которой взрываются сотни звезд, вспыхивают, как свечки, не дают дышать! Обогащаюсь болью, легкие отказываются принимать кислород и выпускать углекислый газ. Все в мозгах буйствует от противоречий: желание оказаться в центре прошлого и желание избежать смертных мук в объятиях раздирающих пульсаций. Шум крови нарастал, перекрывая нервные дерганья стальной ручки двери.       – Хватит… – я качалась из стороны в сторону, пытаясь крупными глотками поглощать воздух. Тот быстро выкашливался наружу, не желая отдавать необходимый затухающему сознанию кислород.       Мои руки дрожали. Дрожало и сердце. Под сжатыми веками мерцали яркие вспышки света и тьмы, я была этой тьмой, я была этим светом. Некто прекрасный продолжал протягивать руку, при этом пропитываясь синими пятнами крови. Мне так было страшно… так хотелось раствориться в воздухе, лишь бы больше не ощущать, как сотни иголок пронзают тело. Шум беснующейся крови нарастал, и скорый поезд ознаменует очередной прилив крови во рту.       – Хватит!       Крик оборвал сразу несколько звуков: мчавшийся ржавый состав, прозвеневший в глубине сознания щелчок и скрежет дергающейся дверной ручки. Мышцы разом ослабли, точно испытав на себе разряд электрического тока. Я снова пропускала через себя молнии, как дерево посреди пожухлого поля, и, что еще страшнее, снова окрашивала кафельный пол темными пятнами. Железа во рту не чувствовалось.       – Я вообще-то помочь пытаюсь, – укоризненно, даже обиженно отозвался бармен за закрытой черной дверью.       Еще с несколько секунд просидев на унитазе без движений, я дрожащими руками вырвала несколько клочков белой туалетной бумаги и принялась останавливать кровь. Дверная ручка неуверенно опустилась вниз, но сама дверь так и не поддалась. Это меня спасало. Надоело представать перед чужими существами слабой и беззащитной, при этом имея в запасе пистолет. Он все равно мне не поможет, ведь за состоянием разбитости от головной боли всегда следовало усталое желание отдать свою судьбу в распоряжении любому. Но ведь то было в прошлом. Теперь в голове стоял голос Дориана, уверяющего в важности пережидания боли и крови на пути к истинной «я».       – Все нормально, – охрипшим голосом выпалила я, стараясь звучать как можно убедительно. Мышцы на удивление от повторяющейся последней фразы Джона, словно мантры, вернули свои силы достаточно быстро. Я все еще дрожала всем телом, но понимала – больше я не бессильна. Больше этой треклятой боли в голове меня не сломить. – Просто… давление скачет.       – Да как же вы задрали-то уже, – пробубнил бармен. – Вы, и ваша гребаная компания придурковатых полицейских! Пора бы уже поставить запрет посещения легавым…       Мужчина даже не успел закончить свою мысль, как я, ошпаренная от такой внезапной информации, настежь открыла дверь. Послышался глухой стук и протяжное «ай!» – парень, находящийся слишком близко, поцеловал дверь лбом.       – Что вы… черт, простите… – оборвала свою мысль я, виновато посматривая на бармена снизу вверх. Тот в свою очередь не стал ничего говорить. Лишь бросил взгляд на окровавленную бумагу в женской руке и, раздражённо вздохнув, побрел в сторону барной стойки. Я, ощущая новый прилив сил и целеустремленности, семенила следом. – Что вы имеете в виду? Какая компания?       Бармен в галстуке-бабочке смотрел на меня, как на умалишенную. Он вдруг остановился резко у танц-площадки и, удивленно вскинув брови, развернулся всем телом. Координация моих движений все еще была нарушена, однако мне удалось не уткнуться в его грудь носом, едва не окрасив черно-белую рубашку красными пятнами.       – Какая… самая дебильная на свете! То вы тут драки устраиваете, то кровью харкаетесь, – злобно процедил бармен, кивнув головой в сторону помятой стены. – Рид, между прочим, даже еще не заплатил. А мне из-за вас влетело! Надо было вас с вашим сраным андроидом заставить все оплатить, а то, смотрю, вообще совесть по… эй, куда вы?!       Я не слышала, что он говорил. Его слова звучали мне в спину, когда рука судорожно отправляла виски залпом в горло, заставляя миллионы искр воспрянуть перед зажмуренными глазами. Ясность вернулась в ту же минуту. У меня больше не было адресов, да и вряд ли детективу было еще что показать. Но произнесенная фамилия давала понять, где дальше мне искать ответы. И полицейский участок ожидал меня овациями со стороны вселенной, обескураженной моей самоуверенностью и стремлением.       Дороги начинали пустовать. Мне оставалось надеяться, что Гэвин все еще в участке, ведь смена полицейских заканчивалась в пять вечера. Часы давно перевалили этот порог. Сжимая руль дрожащими руками, я чувствовала себя кадиллаком, для которого каждый поворот ключа в ячейке зажигания был тяжелым ударом по старенькому двигателю. Я вместе с машиной тряслась, но при этом ощущала жгучие потоки уверенности в своих дальнейших действиях.       Парковка пустовала, но электрокар оставался на месте. Вне себя от очередного данного вселенной шанса прорваться к прошлому, я быстро вбежала по ступеням и оказалась в пустующем холле. Девианты с голубыми диодами за стойкой регистрации уже собирались по домам, однако, завидев меня, были вынуждены оставить свои сборы. Их взгляды холодно впивались в мое лицо, но это волновало меня в меньшей степени. Гораздо серьезней тревожила не та привычная неизвестная причина этих отчужденных взглядов. Что-то в них было другое, что-то… скорбное.       – Где детектив Рид? – я поспешно подлетела к стойке, сверкая возбужденными глазами. Былой слабости не чувствовалось, но услышанный за спиной голос телеведущей вернул в желудок чувство пустоты. Девианты, словно поняв мой внезапно переменившийся взгляд, вновь начали удрученно разбирать стол.       – …повреждений. Власти заверяют, что покушение было запланировано группой неизвестных людей, ранее принимавших участие в поджоге предприятий, а так же в поджоге жилых помещений, выделенных городской администрацией для проживания андроидов, – неизменная белокурая ведущая новостей с тревогой зачитывала текст, и ее тревога передалась и мне. Нет, сейчас меня не пугала перспектива увидеть убитых девиантов, лужи голубой крови и т.д. Сейчас я была встревожена уложенным на металлическую каталку андроидом смуглой внешности с разноцветными глазами, рука и нога которого были оторваны. Крупные трубки торчали из суставов, оставляя следы тириума на земле. Пока иные машины спешно уводили девианта в грузовик своеобразной «скорой помощи», вокруг происходил хаос из криков и пытающихся смирить толпу андроидов полицейских. – На данный момент известно, что лидер признанной расы «живых» по имени Маркус потерял свыше восьмидесяти процентов тириума в результате взрыва. Как сообщается нашими информаторами, лидер находился на месте запланированной встречи с Элайджей Камски, главой некогда крупной компании «Киберлайф», переставшей существовать в прошедший день. Встреча так и не состоялась, однако…       – Чего?.. – не веря своим ушам, сама себя спросила я.       Какая к черту встреча? Босс мне об этом даже ни разу не говорил. Я, конечно, помнила, как неопределенно отозвался Камски на вопрос о распорядке дня, а так же помнила, что Ричард в машине пытался сообщить какую-то важную информацию от босса. Но ведь сам Элайджа уверял меня в нежелании вмешиваться в войну между андроидами и людьми. Как же много не состыковок. Теперь понятно, откуда столько печали в глазах девиантов у стойки. А еще понятно, кто был тем выражающим благодарность девиантом в старой разрушенной церкви.       Не желая слушать оставшуюся информацию, я торопливо прошла мимо турникетов в серый просторный холл. Кожаный диван в коридоре ранее мной всегда игнорировался, но сейчас я точно завороженная остановилась напротив него на долю секунды. Такой темный, такой знакомый… как блеск начищенного металла в руке и шорох влажной салфетки по железу.       Мужской разговор, что доносился из глубин холла, теперь перерастал едва ли не в крик. Вырвавшись из раздумий, я несмело прошла вперед, выглядывая из-за стен, как вороватая кошка. В холле с серыми столами почти никого не было. Двое полицейских в белых рубашках и черных брюках что-то обсуждали у дальней стены, поглядывая в сторону других двух мужчин посреди зала. Один из них был мне нужен сейчас, как никогда. Вот только ему, видимо, было не до меня. Рид сидел за своим столом, злобно и надменно посматривая на возвышающегося над ним чернокожего мужчину в голубой рубашке. Голос последнего мне не нравился, и все же я аккуратно приблизилась на расстояние, что позволило расслышать разгоряченные слова.       – …устал от твоих выходок, Гэвин! – практически орал мужчина, облокотившись ладонями о стол. Синий галстук от порывистых движений плеч человека едва заметно блуждал по идеально чистому столу Рида. – Ты нихрена не делаешь, но зато только от тебя и слышны недовольства!       – Я впахиваю здесь, как вшивый папа Карло! – таким же тоном отвечал Рид. Как много злости и ярости в нем было. Похоже, мужчина старается показать свою брутальность всегда и везде, а не только в компании молодых девушек. – А теперь еще заниматься вашим пластиковым дерьмом?! Да идите вы все к черту!       – Хочешь или нет – это твоя работа! – чернокожий не унимался, давя на Гэвина в кожаной крутке все сильнее и сильнее. Те двое, что стояли у дальней стены, теперь искоса перекидывают ехидные взгляды с меня на спину Гэвина, видимо, получая удовольствие от унижения коллеги перед глазами одной из знакомых. – Или ты выполняешь то, что я тебе скажу, или можешь смело катить нахрен отсюда!       Гэвин не стал отвечать. Только забавно чертыхнулся, как чихнувшая собачка, и ударил по столу ладонями. Я чувствовала себя лишней, понимала, что сейчас я здесь никому не нужна, но все же не могла уйти прочь. Встревоженное лицо детектива заставило даже забыть о вопросе, с которым я пришла. Еще дальше этот вопрос был задвинут сознанием после того, как чернокожий мужчина выпрямился и обернулся ко мне. Увидеть здесь посетителя в столь поздний час он вряд ли ожидал, но мелькнувшее недоумение и злость в темных глазах на все сто процентов уверяли в иной причине следующих слов:       – Какого черта посторонние в участке?! – мужчина порывисто бросил это в лицо Рида, и тот, завидев меня, раздраженно процедил сквозь зубы.       – Она со мной.       Чернокожий офицер блеснул яростными глазами, после чего удалился в стеклянный кабинет. Последний отдавался чем-то смутно знакомым, но мне не хотелось думать о прошлом. Гэвин Рид однажды бросился мне на помощь, даже дважды проявив заботу. Не могу я вот так требовать от него разъяснений касательно бара «Сентропе», видя, в каком расположении духа пребывает детектив.       Полицейские у дальней стены медленно ретировались в сторону кабинета чернокожего мужчины. Спустя некоторое время компания людей сидела у стола, посматривая на нас сквозь стекло.       – Что случилось? – вместо приветствий сразу выплеснула я все свои смятения.       Гэвин постукивал пальцем по сенсорной клавиатуре, закрывая множество системных окон на мониторе. От него веяло молниеносными потоками злости, ярости и мужских духов с цитрусовыми нотками. Пробивался даже запах кофе и машинного масла, но я не обращала внимания на окружающую его физическую атмосферу. Куда опасней была эмоциональная аура вокруг намеревающегося снять куртку детектива.       – Ну, надо же, вернулась, – Гэвин проигнорировал мой вопрос, пытаясь скрыться за саркастичной улыбкой. – Накаталась со своим боссом по бесконечным просторам штатов?       – Гэвин, прекращай! – я уселась на рядом стоящий стул, разбивая своим вознамерившимся узнать правду видом все попытки Рида уйти от разговора. Мужчина закатил глаза и снова вернулся к экрану. – Твой сарказм сейчас некстати. Лучше объясни, что у вас тут произошло?       Некоторое время царило молчание. Рид, облокотившись о стол, сощуренно смотрел на меня, словно бы прогнозируя последствия своей будущей честности. Видимо, я все же вызывала в нем не самые дурные чувства, раз в следующее мгновение детектив в серой футболке бросил злобный косой взор на стеклянный кабинет.       – Сраный участок… давно надо было валить отсюда, – исчерпывающий ответ. Я нетерпеливо развела руками в стороны, мол, поясняй давай, и Гэвин откинулся на спинку стула, буквально выцеживая слова сквозь плотно сжатые зубы. – В нашем щенячьем патруле убавление. Пристрелили одну из заводных кукол. И теперь угадай, кого пытаются поставить на ее место?       Тут к бабке гадать не ходи, ответ лежал буквально на поверхности. Однако я, вскинув брови, попыталась выудить у детектива куда более значимую информацию беспечным тоном.       – А кого пристрелили-то? – словно бы невзначай спросила я, в надежде не услышать одно единственное имя. Надежды мои оправдались.       – Да я хер знаю… какую-то бабу с азиатской внешностью. Они же там почти все на одно лицо, как сраные китайцы, – с этими словами внутри меня точно разом все выдохнуло. Да, я ненавижу детектива-андроида, но все же хочу ненавидеть его живого, а не мертвого. Если детектив окажется убит, то мне и самой будет недалеко до пули в лоб. Гэвин между тем продолжал, сверля кабинет яростным взором. – Теперь сиди здесь, как придурок, гоняйся за людьми в попытке арестовать за поломку очередного долбанного чайника. Теперь дел невпроворот, этот старый маразматик еще и документы по делам к себе домой упер. Совсем мозги пропил со своим любовничком.       Даже думать боюсь, кого именно называет Рид любовником. Уверена, что догадки мои верны, но учитывая, как сильно жался ко мне детектив на холодном столе – вряд ли у андроида были предпочтения к алкоголикам-лейтенантам с язвой вместо языка.       Рид вновь смешно чертыхнулся, скрестив руки на груди. Ситуация вообще сама по себе была забавной: заставить Рида работать с андроидами в одной упряжке… да это все равно, что Темного лорда Волан-де-Морта заставить раздавать детям-грязнокровкам игрушки. Разве что при условии, что последние будут напичканы ядами.       Усмехнувшись от этой мысли, я в который раз удивилась тому, насколько легко можно почувствовать себя ребенком рядом с Гэвином. От Рида моя ухмылка не ускользнула. Мужчина подозрительно сощурился, глядя на меня с чуть приподнятым подбородком.       – Чего?       – Ты так смешно чертыхаешься, как будто чихаешь.       Лучше бы я этого не говорила, учитывая, как злобно сейчас сверкнули светлые серые глаза детектива. Он как будто бы решал, запульнуть ли в меня чем-то увесистым, или обойтись ключами из куртки с тонким кожаным шнурком.       – Шучу, шучу! Расслабься! – я поспешно подняла ладони вверх, с улыбкой глядя на Гэвина. Его мои слова точно не расслабили. Он снова вернулся к монитору, раздраженно поигрывая нижней челюстью. – Слушай, ну хочешь, я заберу эти документы и привезу тебе. Мне все равно особо нечего делать до конца вечера.       Не могу согласиться со своим внезапным порывом сказать подобное, однако все внутри и вправду просило предложить помощь неплохому человеку. К тому же будет хороший шанс увидеть этого лейтенанта еще раз, задав парочку вопросов.       Рид этой мысли не обрадовался. Стального цвета глаза холодно сверкнули в который раз, после чего мужчина поддался слегка вперед, говоря приглушенно, но злобно:       – Вот еще. Не хватало тебе по старым маразматикам кататься. Сам съезжу, – Рид откинулся обратно на спинку, как бы показывая свою решительность. – Не в первой.       – Да брось! Ты пока здесь работу сделаешь, а я быстро документы в руки и прямиком в участок. Заодно потренируюсь в словесных дуэлях, – перед глазами тут же всплыла машина с прекрасными чертами лица, но с холодными серыми глазами. – А то, знаешь ли, в последнее время мне прямо-таки требуется тренировка, чувствую задницей.       На раздумья у детектива с легкой щетиной (подстригает, что ли) ушло не больше половины минуты. Гэвин кидал взоры то на притихший стеклянный кабинет, то на экран, то снова на меня. Я терпеливо ждала его ответа, не желала торопить и уж тем более давить. Мужчине и так неплохо досталось, учитывая, как тяжело ему будет работать с ненавистными ему существами. Однако Гэвин Рид уже в следующую секунду неопределенно взмахнул рукой, мол, валяй. Я же, решительно кивнув головой, молча встала и побрела на выход.       Упущенная возможность узнать у детектива все обстоятельства относительно драки в «Сентропе» не огорчала даже несмотря на то, с каким нетерпением я гнала кадиллак к полицейскому участку. Расспросить Гэвина я всегда успею, тем более, что сам детектив в первый же день «знакомства» намекнул на былую агрессию и несколько ударов по его роже. Я бы, может, даже и не удивилась бы словам бармена на тему затеянной физической перепалки, однако парень с бабочкой на шее упомянул слово «вас», содержимое которого заключалось в «ты» и «тот сраный андроид». Именно это и заставило меня давить на педаль газа, а теперь вот так просто покидать участок без ответов. Ведь если под сраным андроидом подразумевается никто иной, как робот за красной стеной, значит, именно Хэнк – напарник машины – сможет пролить свет на сей вопрос. Тем более, что выдалась такая удивительная перспектива увидеть лейтенанта, имея весомую причину в виде документов для детектива Рида.       Я была почти у коридора, ведущего к информационным стойкам, когда вдруг осознала: вот он – четвертый дарованный вселенной шанс подобраться ближе к красной стене. Один был просто нелепым случаем; два – стечением обстоятельств; три – нелепым совпадением; но четыре – желанием кого-то свыше проложить мой путь сквозь тернии лжи и темноты.       – Эй, Гойл!       Голос Рида, что отозвался эхом от притихшим стен, отдернул меня. Я недоуменно обернулась к детективу за столом, при этом осознавая, сколько на самом деле пар глаз на меня смотрит.       – А ты адрес взять не хочешь? – с некой подозрительностью повышенным голосом спросил Рид. Ему и не стоило повышать тон, ведь в участке было так тихо, что можно было услышать пошмыгивание простуженного носа одного из мужчин в кабинете чернокожего офицера. Я же, щурясь от осознания странной детали, беззвучно открыла рот.       Нет, я не хочу брать его адрес. Я знаю путь в дом лейтенанта так ясно, как будто бы проделываю его каждый день на протяжении многих лет. Я не знаю улицы, не знаю номера коттеджа, но более чем уверена, что руки сами будут поворачивать руль в нужном направлении. Может, мы были и не такими плохими напарниками, лейтенант?       – Да, – неуверенно протянула я, не желая вызывать у Гэвина подозрений. Мужчина, не спуская с меня взора, взял уложенный на стол телефон в руку. – Да, пожалуй… что-то я совсем об этом не подумала.       – Ага, – без веры отозвался Рид, и у него были причины мне не верить. Одни только нахмуренные женские брови говорили сами за себя.       Сообщение с адресом пришло на телефон, но я даже не стала смотреть в экран. Лишь отбросила от себя связное устройство, наверняка подозревая, какую именно улицу встречу на темных строчках. Успокоившийся дождь перестал поливать улицы, позволяя машинам не намного увеличить скорость. Я нажимала на педаль, пыталась построить в голове более или менее адекватный диалог с прыскающим ядом Андерсоном, но даже в моей голове воображаемый седой офицер, горда подняв подбородок и сложив руки на груди, яростно отбивался от всех попыток завести разговор.       «Надо же… подружка Рида приперлась. Обслуживаешь своего нового хахаля?» пронеслось в голове хриплым басовитым голосом. Я вновь попыталась подойти с другой стороны, сердито поджав губы.       «Не утруждайся. Не интересны мне душевные излияния сраных дезертиров», Андерсон в голове скривил лицо, выплевывая слова с отвращением. Я же начинала терять терпение, судорожно сжимая руль и злобно посматривая на горящий красным светофор.       «Подлизывать будешь своему любимому боссу, а от меня держишь подальше, терминатор!»       – Проклятье! – шикнула я в ответ на гул двигателя под капотом. Даже воображаемый лейтенант не переставал пестрить оскорблениями и кислотой! Это же как хорошо я его знала, что наверняка могла спрогнозировать любой его ответ в духе «Пошла вон, собака сутулая»? Все мимолетные встречи до этого намекали на то, что это общение будет именно таким: язвительным, раздраженным, полным обоюдной ненависти. – Ну, уж нет, мужик. Я из тебя всю душу вытрясу.       Поездка заняла не меньше тридцати минут, и вечер начинал окрашивать рассеивающиеся тучи в яркие розовые оттенки. Дождь покрапывал местами в разных районах, улицы наполнялись снующими туда-сюда людьми. Каждый из них либо торопился домой, либо просто прогуливался по городу, уткнувшись в телефон. Гораздо тяжелая обстановка творилась у мэрии города. На секунду другую забыв о пункте назначения, я притормозила у величественного здания красного цвета.       Иначе быть и не могло…       Андроиды заполонили едва ли не всю территорию администрации. Многие группы стояли так плотно, как будто намеревались отбиваться от разъяренных местных силовых структур, хоть на горизонте не наблюдалось ни одного вооруженного силовика. Кто-то из девиантов держал электронные плакаты, один вещал в громкоговоритель. Я не вслушивалась в его голос, наверняка знала причину скоплений рассерженных андроидов, что требуют теперь окончательно решить проблему беснующихся «защитников человеческой уникальности». В лицах каждого проявлялась уверенность и стойкость. Даже боюсь представить, как бы я повела себя, узнав, что кто-то попытался убить моего лидера. Впрочем, представлять и не приходилось. Любой покушающийся на жизнь Камски подписывал себе едва ли не смертный приговор в моих глазах.       Оставив митингующих без внимания, я заставила чертыхающийся кадиллак двинуться дальше по улице. Автомобили время от времени останавливались в моей манере, некоторые водители даже выходили наружу в желании поддержать девиантов. Удивительно, как много людей теперь принимают машины, как равных. Может, человечество не такой уж и отстой.       Мысли о Маркусе, Камски и девиантах у здания мэрии сопровождали меня всю дорогу. Я старательно пыталась их откинуть, отдавая предпочтение прогнозированию диалога со старым хрычом, но те не желали покидать ни меня, ни машину. Так и ехала я, настойчиво ощупывая сознанием этот странный ворох из сложившейся ситуации.       Камски, Маркус. Маркус, Камски. Встреча лидера девиантов и создателя андроидов, взрыв. Взбешенные толпы машин, террористические группировки. Человек, что не желал встревать в войну между двумя мирами, теперь соглашается на беседу. Уж не стал ли Камски зачинщиком теракта в желании уничтожить того, кто уничтожил его? Разрушенное предприятие будет еще долго отзываться в напряженных струнах мужского «эго», уж я-то Камски знаю: он не показывает вида, и все же буквально кипит в скорби по утерянному детищу. Не говоря уже о его вчерашней утренней речи на тему «человеку свойственно уничтожать то, что принесло горький опыт».       Автомобиль медленно завернул на улицу и тут же остановился под давлением тормоза. Я не желала вставать посреди проезжей части, пусть даже такой пустынной, но нога самопроизвольно нажала на педаль, и теперь впереди простилается асфальтированная дорога с низкими бордюрами. На территории каждого дома виднелась прорастающая трава, оттеняющая серый холодный бетон сочными красками. Вечер подступал незаметно, лучи уходящего солнца накрывали крыши коттеджей теплым золотым одеялом. Я смотрела вперед, старалась понять, как оказалась здесь, будучи ушедшей в ворох разнообразных мыслей. Почему-то знала, что большинство домов здесь пустует, знала, что стоит повернуть голову и перед взором предстанет двухэтажный бордовый дом с белой треугольной крышей. Увы, коттедж так и не был мною осмотрен, ровно как и стоящий на подъездной дорожке серый Reno. Я лишь под сбивчивое биение сердца сглотнула комок в горле и поспешила утянуть машину дальше по дороге. Дом девианта остался позади.       Взгляд старательно цеплялся за потухшие окна, пытался разыскать знакомые стены, может, даже лица. Уже у самого конца улицы я начала терять терпение, вознамериваясь достать телефон, однако последнее здание отозвалось в голове взволнованным шепотом второй личности.       Одноэтажный уютный коттедж с отсутствующим гаражом. Темного цвета двухдверный кадиллак стоит у бордюра, заехав передним колесом на дорожку. Я видела этот кадиллак в тот день, когда лейтенант приезжал к Камски в одиночестве. Еще раз машина предстала передо мной в вечер посещения детектива-андроида и Андерсона дома Элайджи, после чего в голове отозвались сотни встревоженных рефлексов, а из носа упали первые капли крови. Надо же… я как будто возвращаюсь к началу.       Припарковав ревущий автомобиль по ту сторону улицы, я неуверенно выползла наружу. Что-то подсказывает, что это будут не самые приятные минуты в моей жизни. Холодный просчет так и не смог договориться с воображаемым Хэнком Андерсоном, и затея пообщаться с лейтенантом уже не кажется мне такой хорошей. Но первый шаг сделан, теперь пути назад нет. И вот, ноги, выстукивая каблуками по асфальту, несут меня, запахивающуюся в плащ, к дверям домика.       Несколько робких звонков были проигнорированы. Не думаю, что лейтенант вне дома, учитывая, что одна из форточек открыта. В какой-то момент терпение начинало лопаться, и я допустила мысль о забавности ситуации, при которой я ввалюсь в дом через окно с криком «здарова, мужик, я от Рида!». Обреченная усмешка сошла с губ, и я уже хотела снова надавить на дверной звонок, как дверь лениво отворилась. На пороге стоял уставший Андерсон.       – Какого хрена… – прошептал офицер, всматриваясь в меня прищуренными голубыми глазами.       – Прошу прощения, лейтенант, – на секунду мне показалось, что язык был проглочен, однако как ни странно голос мой не дрожал. Я смотрела на мужчину учтиво, слегка приподняв брови вверх в знак интереса. Сама же не спускала глаз с его седой всклокоченной копны волос. Похоже, офицер был разбужен. – Я от детектива Рида. Он просил забрать у вас какие-то документы по андроидам.       Сказанные слова словно бы пролили свет божий на голову человека, и Андерсон, усмехнувшись, чуть вздернул подбородок. Серая просторная футболка была слегка заляпана уже присохшими жирными пятнами, длинные свободные шорты закрывали ноги до колен. Не так уж и представителен этот человек с таким звучным статусом в полицейском участке.       – Да неужели, – не без иронии произнес офицер. – И что? Ломанулась на другой конец города ради своего нового дружка?       – Я бы не хотела, чтобы наша очередная встреча превратилась в словесную перепалку. Давайте просто закончим с этим делом, и я покину ваши святые чертоги.       Как бы я не пыталась держать себя в руках – выходило плохо. Женские губы сжимались в тонкую полоску, зеленые глаза впивались в мужчину не без раздражения. Брошенные последние слова были полны язвительности, но лейтенант Андерсон не стал на них реагировать. Дверь аккуратно отодвинулась в сторону вместе с хозяином дома. Офицер кивком головы предложил войти внутрь.       Этот момент стал для меня куда волнительней, чем момент выхода из машины. А ведь я даже не знала причины такого странного чувствительного порыва. Ноги несмело несли меня в коридор, и дальше я заходить побоялась. Стояла у открытой двери, ощущая сквозняк спиной и осматривая темные помещения, освещаемые лишь светом из кухни и висящим телевизором в гостиной.       Здесь был беспорядок. У педантичного Рида бы, наверное, инфаркт случился от вида разбросанных остатков фаст-фуда на обеденном столе и наложенной кучей верхней одежды на диване. Я блуждала взором по представшему участку здания, цепляясь за все, что освещает уличный свет из открытой двери. Андерсон скрылся уже в то мгновение, как незваный гость вошел в дом, предоставив ему возможность украдкой осматриваться. Отодвинутые обеденные стулья, холодильник со стикерами, одна единственная фотография на столе. Содержимого не разобрать, но оно и не требовалось. Я знала, кто там изображен и кем он приходится офицеру.       Отец, что потерял единственного ребенка… я так много знаю о вас, офицер, и при этом не могу ничего о вас сказать. Знаю, как это будет выглядеть – ненавистная девчонка, что выкладывает едва ли не всю вашу биографию жизни, при этом по всем законам логики которая не должна о вас ничего знать. Сама побывала в этой шкуре, разве что в моем случае подобное привело к буре эмоций и жадным пальцам девианта на бедре.       Нечто мокрое и холодное коснулось обнаженной голени. Я испуганно отдернулась в сторону, приподняв руки, однако уже в следующее мгновение радостно тянулась к переминающейся с лапы на лапу крупной собаке.       – Привет, Сумо!       Ладони были уже в пяти сантиметрах от нетерпеливой грузной морды пса, как тут же были прижаты к собственной груди. Их словно ошпарило кипятком, и сербернар от такого движения даже настороженно замер. Его нос старался принюхаться ко мне, всем своим видом собака показывала уверенность в знакомых ему запахах, однако моя реакция ему показалась странной. Странной она казалась и мне, вот только основная странность была в имени, что произнесли губы. Благо, в следующее мгновение в проходе показался Андерсон, держащий в руках кипу белых бумажек.       – Фу, Сумо! – тут же гаркнул мужчина. Взгляд его сурово сосредотачивался на моем ошарашенном лице. Создавалось впечатление, что лейтенант говорит это не собаке, а мне. – Не трогай ее, еще амнезией заразишься.       Я была не просто обескуражена его злобной шуткой. Издеваться над человеком и его проблемой… этот лейтенант все ниже опускается в моих глазах. Выпрямившись и не сводя оскорбленного взора с мужчины, я приняла кипу документов в руки.       – По-вашему, это смешно? Вы всегда так «тепло» принимаете своих гостей?       – Получила свои вшивые документы? – офицер махнул рукой в сторону открытой двери. – Теперь выметайся отсюда.       – Сколько уже можно ядом плеваться?       – Столько, сколько понадобиться, чтобы перевоспитать твою дурную башку.       Наш разговор начинал переходить на крик, и это было спрогнозировано мной заранее. Дурная затея была ехать сюда. Вряд ли этот человек сможет мне что-то дельное сказать, кроме как полить отборной грязью из ржавого ведра.       Да ему можно свою фирму открывать! Так и вижу вывеску с мигающей стрелочкой по направлению к дому: «Только сегодня! Не проходите мимо! Изысканные оскорбления и унижения от старого маразматика всего за полцены».       – Да что я вам сделала-то?! – уже вовсю сокрушалась я, смотря на мужчину уверенно снизу вверх. Хэнк Андерсон скрестил руки на груди, с раздраженным видом выслушивая мои претензии. – Вы только и думаете, как оскорблять меня, ничего не объясняя! Я ведь даже не знаю вас, зато получаю столько необоснованного дерьма в свою сторону, что хоть год деревья в саду удобряй!       – Вы посмотрите на эту несчастную, бедную душеньку. Я сейчас расплачусь, – не спуская рук с груди, язвил лейтенант. – А ты езжай на улицу Томпсон, глядишь, прольется божий свет на твою макушку, макака ты несносная.       Я задыхалась от возмущения, буквально пропитывала окружающие темные стены своим негативом, лейтенант Андерсон делал это вместе со мной. Разве что я говорила громко и порывисто, сам же лейтенант надменно растягивал слова чуть приглушенным тоном. Была бы у нас возможность кипеть, и гостиная давно бы стала сауной. Пес от таких агрессивных порывов неспешно ретировался вглубь дома, однако не его движения заставили нас замолчать. Андерсон, нахмурено поиграв нижней челюстью, смотрел мне за спину. Лучше бы я не поворачивалась.       Детектив в синей полицейской униформе смотрел на нас тревожно, перекидывая взгляд карих искрящихся глаз с одного на другого. Злость, что плескалась в сосудах вместе кровью, молниеносно утихла. Теперь на ее место пришли страх, чувство униженности и ненависти к нему.       Закрыв глаза и попытавшись усмирить сжавшееся от боли сердце, я развернулась обратно к возвышающемуся рядом офицеру. Знала же, что могу его здесь встретить, знала, что он живет рядом, и все равно приперлась, заставляя свою самооценку под его взором падать еще ниже! Не выдержу этого больше. Еще вчера в ванной все молитвы были направлены на просьбы больше никогда не встречать столь прекрасное создание, и вот я снова стою перед ним, в этот раз вместо желания сблизиться испытывая желание провалиться сквозь землю от стыда. Не смотри на меня, пожалуйста, не смотри… не могу я стоять спокойно под твоим внимательным взволнованным взором, не могу договориться со взбешенным сердцем, что теперь пропускает удары. Ты его слышишь, уверена, что даже пытаешься проанализировать мой уровень стресса, возросший до девяноста процентов.       Не в силах терпеть это издевательство, я с яростью взглянула на Андерсона и с силой впихнула ему в руки бумаги. Мужчина этого не ожидал, отчего листы с шуршанием разлетелись по полу.       – Знаете что! Катитесь вы к черту! Вы и ваши чертовы бумаги! Сами отдадите своему треклятому Риду! – я шипела, буквально исходила на ярость, умудрялась затыкать вознамерившегося что-то ответить лейтенанта, при этом успешно игнорируя взор карих глаз в спину. Терпение окончательно лопнуло, как мыльный пузырь. Иначе и быть не могло. – Задолбало, что весь ваш гребаный отдел смотрит на меня, как на убийцу Кеннеди! Уже сил нет терпеть эти ненавистные взгляды и оскорбления без каких-либо объяснений!       – Так может, извилинами нужно пользоваться, а не задницей?!       – Сейчас задницей пользуетесь только вы, лейтенант!       Мы выплевывали друг другу в лицо все больше и больше дерьма, в то время как детектив за спиной боялся вмешиваться в эту словесную перепалку, хоть и предпринимал попытки открыть рот. Все же ему повезло, что он ничего не успел сказать: точно бы получил в морду. Неизвестно даже от кого именно: взбешенной меня или еще более взбешенного седого напарника.       Я уже хотела развернуться и уйти прочь, остановив поток ненависти на этом пороге, однако лейтенант Андерсон, видимо, был готов полностью погрузиться в омут из оскорблений. Мы могли остановиться, здесь и сейчас. Не дать себе пасть ниже плинтуса, показывая свои истинные не самые приятные сущности. Но кое-кому было мало сказанного, и потому в спину прилетело следующее:       – Беги, беги к своему гению-пижону, истеричка.       – Да лучше остаться с мистером Камски, чем работать с вами – кучкой придурков! – я резко обернулась, уже сойдя с одной ступеньки вниз. Если этот идиот и вправду не остановится, то я, как снежный ком, начну катиться без возможности затормозить. – Он, по крайней мере, грязью с ног до головы не поливает! Не знаю, как протекало наше сотрудничество, но теперь и знать не желаю!       – Ну и пожалуйста! – Андерсон, кинув оставшиеся немногочисленные листы на пол, громко захлопнул дверь.       – Ну и не за что! – в той же яростной манере крикнула я в ответ.       Яркие краски покрывали небо. Звезды начинали пробиваться сквозь пелену затянувшихся туч, как бы стараясь согреть своими тусклыми лучами город. Я могла бы сейчас смотреть на них, упиваясь красотой галактики, а вместо этого насыщаюсь яростью к Андерсону и ненавистью к стоящему за спиной детективу с удивительными чертами лица. Последний не решался нарушить мой покой своими движениями. Спина сквозь ткани плаща и рубашки испытывала на себе тяжелый обеспокоенный взор, отвечая сворой мурашек на коже.       Простояв в тишине не меньше половины минуты, я, не глядя на андроида, постаралась пройти мимо к своей машине. Руки судорожно сжимались в кулаки, мне было так злобно и страшно, что я готова была спрятаться в доме этого сраного Хэнка Андерсона, параллельно выгнав разъяренного хозяина на улицу. Я опять осознаю себя центром вселенной, на который со всех сторон тычут множество насмешливых пальцев. Я была практически уже позади детектива, как плечо ощутило мужскую ладонь, бережно заставляющую затормозить.       – Анна, стой…       – Не смей, – мой голос был больше похож на шипение гремучей змеи. Она настороженно смотрит в глаза нарушившего покой, грозно гремя своим хвостом. Так же и я: судорожно вырываю плечо из руки андроида, смотря ему прямо в карие глубокие глаза. – Никогда больше не приближайся, иначе в следующий раз я выстрелю.       Я не кричала, но голос мой дрожал. Я не прикасалась к детективу, но при этом меня била мелкая дрожь от воспоминаний отчужденного «Прости, но ты не Анна». Джон Майкл Дориан уверял в неважности поверхностных чувств, и я была с ним в некотором роде согласна, но как же мне было страшно рядом с этим существом. В его нахмуренных блестящих глазах и приоткрытых от невозможности все высказать губах можно было прочитать больше, чем если бы он оправдывался за вчерашнее. Умерщвленный внутри человек не позволял мне смотреть в лицо девианта слишком долго, и я, прикусывая губы до крови во рту, понеслась обратно к машине. Вскоре дверь за мной захлопнулась, сама же я откинута на спинку сиденья.       Так много чувств и в то же время пустоты внутри. Ненависть смешивается с обреченным осознанием своей принадлежности детективу, я ощущала все тот же поток противоречивых чувств целый день, и он успешно задвигал голод, сонливость, некоторое время даже шум крови в голове. Несколько часов назад я задавалась вопросом: что испытаю к девианту с темными жесткими волосами и тепло-холодными руками после того, как смогла остудить бушующую ненависть? И я получила ответ на вопрос.       Страх.       Я боялась. Тряслась, пыталась согреть себя руками, подавляла позывы наполнить салон автомобиля рыданиями. Губы дрожали вместе со всем телом, черные ресницы слипались от проступающей влаги на глазах. Мне не хотелось ехать дальше, желание искать свое прошлое на некоторое время поглотилось тревогой за собственное будущее. Нет, я больше не хочу видеть его. Никогда больше не хочу испытывать на себе щемящий сердце взгляд темных глаз. Руки девианта теперь приводят меня в паническую атаку, чувствую себя натренированной собачкой Павлова с выработанными рефлексами на раздражитель. Страх был тем самым защитным рефлексом. Детектив с прекрасным, но омерзительным именем – раздражитель.       Он блуждал по моему телу, заставляя сгорать в жаркой постели под синим светом телевизора. За стеной находился босс, что доверял своему сотруднику жизнь, и это осознание добавляло в кровь адреналина. Я готова была подчиниться детективу, с упоением впитывая искусственное тепло и истинный холод совершенного создания. Мне бы хотелось уснуть в его объятиях, прислушиваясь к биению имитированного сердца. Все эти чувства, желания, зависимости и чего-то большего были испытаны мной впервые за все осознанное время, и, кажется, они оказались моим личным наркотиком. Как жаль, что сам поставщик «запретных» эмоций решил раз и навсегда выработать во мне защитный рефлекс на столь прекрасные ощущения в груди.       Пассажирская дверь открылась, и кузов качнуло от усаживающегося на сиденье существа. Мне не нужно было открывать мокрые глаза для того, чтобы знать наверняка своего незваного гостя в лицо. Детектив сидел рядом, тревожно и виновато одновременно всматриваясь в мое трясущееся тело. Я же наполнялась желанием выпрыгнуть из машины, лишь бы сохранить мнимые остатки собственного достоинства.       – Я же сказала, не приближайся ко мне, – злобно шикнула я, стирая проступившие слезы с ресниц. Весь мир теперь вызывал у меня только отчуждение и незаинтересованность, и вновь это создание стало единственным, что будоражит яркие чувства. Даже лейтенанту Андерсону с его язвительным языком не под силу напрячь во мне все струны, как делает это девиант в синей плотной экипировке, молчаливо смотрящий на мой сотрясающийся облик.       Девиант нерешительно поднял руку с колена и уже хотел протянуть к моему лицу ладонь, как я, сама того не ожидая, резко вжалась в водительскую дверцу. Не хочу! Не могу! Его рука стала для меня точно символом приближающейся волны боли и унижений, я больше не хочу слышать в голове насмешливые крики вселенной, не хочу чувствовать себя мерзкой, никому не нужной дешевкой! Все во мне бушевало и просило не приближать к себе детектива, чья рука сейчас резко отдернулась назад. Я не смела поднимать на него взор, лишь вжималась в дверь и судорожно глотала воздух ртом. Какой же жалкой я сейчас была… и все же не такой жалкой, как вчера на похолодевшей постели.       – Ты боишься меня? – почти шепотом с удивлением спросил андроид. – Я ведь не хочу причинять боль.       Его голос как музыка звучит в моей голове второй личностью, и это единственное совершенное произведение, которое я была бы готова слушать с упоением всю жизнь. Но сейчас шелестящий мягкий тембр девианта, чье имя я больше никогда не смогу произнести, вызывал у меня только дикое отчаяние. Я как маленький зверек, загнанный в угол жестокими мальчишками-подростками.       Нет. Не так.       Я – несчастная овечья душа, единственная душа в стаде, что пасет волк в овечьей шкуре.       – Больнее ты уже не сделаешь, – хриплым и натянутым голосом прошептала я, со вздрагивающими ресницами глядя в упор на коленку детектива. Не знаю, что читается в его глазах, и знать не хочу. Самооценка была уничтожена, чувство собственного достоинства вот-вот грозится пробить днище машины и спуститься на несколько сотен километров вниз, намереваясь сказать «здрасти» ошарашенному дьяволу. – Что я тебе плохого сделала?..       Тишину салона нарушил стук первых капель по железному кузову. Мир плакал вместе со мной, поливался слезами, захлебывался в рыданиях вместо меня. Я не желала показывать этому сраному детективу своих душевных метаний, все еще держала себя на плаву, понимая, что в любую минуту разревусь от животного страха. Детектив молчал, впиваясь в меня умоляющим не говорить подобное взором. Но я больше не могла терпеть. Снова метаться в ужасе от осознания своей ненужности столь значимому существу? Хватило мне восприятия себя, как поганой дешевки в глазах единственно-важного малознакомого создания, которому я была готова подарить себя без остатка.       Девиант сидел на месте, не намереваясь покидать машину. На что он надеялся?.. не знаю. Я вот на возможность сохранить хоть какое-то достоинство и самообладание, при этом не испытав очередной приступ душевной боли через холод стола и жар постельного белья.       – Тебе так нравится издеваться? – постепенно наполняясь злостью, говорила я. – Ты и так сломал меня окончательно, вырвал все, на что я надеялась. Что тебе еще от меня нужно?       Стук капель усилился, темные тучи скрыли еще не ушедшее полностью солнце. Звезды больше не улыбались сверху, не приветствовали галактики и созвездия уходящий в сон город. Первые фонари начали освещать улицы, и я, все еще дрожа каждой мышцей, закрыла глаза.       Этот звон был бы таким восхитительным, а запах дождя прекрасным, если бы не растоптавший все внутри сидящий рядом девиант с настойчивыми губами и удивительными, такими реалистичными родинками на скулах. Он больше не смотрел на меня. Его суровый взор пронзал лобовое стекло.       – Оставь меня уже в покое, – срывалось с губ без каких-либо попыток обработать сказанное в голове. Он был мне нужен. Очень сильно. И сейчас нужен. Но Дориан был не прав: пусть ненависть и была поверхностной, скрывающей истинные чувства, все же страх быть униженной окончательно перебороть невозможно. – Уйди.       Последнее слово было сказано обреченно, устало. Я выжата в который раз за последние несколько дней, снова превращаюсь в апельсин в руках Хлои. Мне так и не хватило смелости поднять взор на детектива, чьи руки вчера ночью блуждали по телу, вызывая звон миллионов колокольчиков в груди и животе. Я ввергаюсь в воспоминания о требовательных поцелуях детектива, окрашиваю воспоминания о туманном взоре теряющего одежду детектива в черно-белые цвета. Но ведь мне ничего не остается делать, кроме как пытаться защититься от боли и унижений вселенной, действующей через главной цели моей жизни.       Я все же пересиливаю себя и поднимаю косой взор на девианта. Он же обреченно смотрит вперед, сжимая кулаки на коленях.       Ты все так же прекрасен. Удивителен. Притягателен. Я все так же вижу тебя своей галактикой, хочу раствориться в твоей тени и идти за тобой до конца, до края вселенной. Несколько дней назад я мечтала встретить того, кто заставит делать безрассудные решения и желать быть ближе хотя бы ненадолго, и вот, мне встречаешься ты. Тот, чье имя, кажется, выгравировано на женском сердце. По-прежнему хочу таять в твоих руках, хотя бы просто поглощать твое тепло всем телом, но, боже, как же страшно мне от одной только мысли снова быть брошенной на углях потухшего огня! Твои изощрения в пытках не знают границ: дать воспламениться и плеснуть ушатом холодной воды, заставить ассоциировать себя с грязной уличной девкой! Ты как будто намеренно уничтожаешь меня, как личность, ломаешь всевозможные границы самооценки, занижая ее до уровня расплавленного ядра Земли! Хочу к тебе так сильно, стать твоей капризной розой, чтобы с тобой каждый день встречать рассвет и наблюдать закат. Но тебе это нужно ровно настолько, насколько мне – мое одиночество.       Терзаясь в сомнениях и противоречиях, я смотрю, как девиант молчаливо открывает дверь и уходит в дождь. Сердце в груди кричит, рвется наружу, но все защитные рефлексы словно зашивают рот толстой ниткой, не давая мне получить очередную дозу унижений. Вскоре девиант скрывается в доме Андерсона. Вскоре, мне кажется, он навсегда исчезнет из моей жизни, оставив после себя лишь искусственное тепло прикосновений на коже и сломленное женское «эго».       Прийти в себя оказалось не так-то просто. Не меньше пяти минут я, содрогаясь от сдерживаемых рыданий, смотрела на дом со вспыхнутой лампой на крыльце. Знаю, он смотрит на меня через окно. Может, к нему присоединяются голубые глаза вредного лейтенанта, что еще долго будет находиться в возбужденном состоянии от злобной перепалки. Сердечный цикл еще долго сбивался, легкие прерывисто глотали воздух, заставляя меня с кашлем выдыхать углекислый газ. Все просится к нему, выйти из машины и броситься к двери в попытке получить еще немного тепла от главной цели всей моей жизни. Тем не менее, животный страх унижений не дает мне сделать первый шаг на асфальт. На кой черт этот детектив вообще надо мной издевается, показывая озабоченность в жизни человека, но при этом не имея стремления идти на сближение?! Ах да… я же не Анна. Я была не я.       Ключ зажигания пробудил двигатель. Сотня лошадиных сил взревела львиным рыком под давлением нажимающей на педаль газа ноги. Такие действия могли запросто спалить к чертям собачьим весь бензин, не говоря уже о ремнях двигателя. Но эти звуки вызывали во мне некоторое упоение от утихающего страха и злости.        – Я все равно тебя найду, тварь, – прошипев это ударам капель по лобовому стеклу, я рванула с места по направлению к выезду из жилого района. Дом лейтенанта со всеми его населяющими сейчас существами остался позади.       Разговор с офицером и впрямь выдался неприятным, более того: встреченный мною детектив, что прошлой ночью прижимался всем телом, окончательно дал мне понять мои реальные чувства и ощущения к нему. Страх, боль и нестерпимую потребность стать практически собственностью его рук. Я не смогла узнать ничего нового от старого офицера, кроме полученного в этот день очередного адреса: улица Томпсон. Сомнений не было. Педаль газа вдавливалась в пол все настойчивей.       Вечер близился к завершению, и редкие гуляки в лице девиантов и людей выползли наружу под шепот моросящего дождя. Здание мэрии не пустовало. Андроидов здесь становилось все больше, к моему не удивлению, митингующих даже восполнили ряды полицейских. Я бы могла сейчас судорожно искать среди синих униформ одного единственного детектива с блестящими зачесанными прядями волос и всегда ровной уверенной осанкой. Даже когда девиант сидел рядом на пассажирском сиденье, он все равно источал притягательные потоки стойкости и мужественности. Сейчас злость меня уже отпустила, рефлексивный страх развеялся из-за отсутствия раздражителя, и я не ищу взором спину детектива в этой толпе. Я и так знаю, где находится моя вселенная.       Надо же… все больше удивляюсь тому, насколько сложна человеческая психика. Многими веками поэты и певцы воспевают удивительное чувство, благодаря которому люди находят свою родственную душу. Как-то на просторах интернета я даже наткнулась на восхитительную историю, на деле миф древних времен. Строки тогда мне казались розовыми соплями, но сейчас они иронично воспроизводятся в голове. Все мы когда-то были едиными и целыми, все имели свое продолжение в том, кто держал нас за руку, не переставая. Но кому-то прогневанному сверху захотелось разлучить родственные души, вырвав их с корнями друг у друга и раскидав по всей планете. Кажется, я чувствую себя такой душой. Угнетенной, стремящейся стоять плечом к плечу с собранным из пластика созданием, которое по всем законам природы не должно иметь чувств и гендера. Но как же детектив прикасался ко мне прошлой ночью… как трепетно гладил волосы на подушке, как прекрасно сверкали его глаза, отсвечивая орущим телевизором. Он был со мной здесь, всем телом и программами, но при этом остался верен кому-то другому, чье имя теперь начинает разрушать все мои рамки. Я ненавижу ее, хочу найти и уничтожить, придушить собственными руками! Так сильно сцепить на ее горле пальцы, как сейчас они сжимают скрипящий от давления руль! И все же понимаю, что от этих желаний и этого гнева не будет проку. Окружающие настойчиво называют меня чужим именем, даже Дориан окликнул меня иначе, не как обычно. Я не готова была осознать эту истину, отталкивала от себя реальность, не желая признавать свое истинное «Я». Хоть и гнала машину сквозь сумерки и дождь, навстречу новым воспоминаниям.       Дорога заняла не меньше сорока минут. Перебраться из одного района в другой под поздний вечер стало той еще проблемой. Местные офисные работники, да вообще все медленно перебирались из рабочих зданий в жилые дома, и теперь приходилось торчать едва ли не на каждом светофоре в пробках. На одной из таких дорог я, уже успокоившаяся и раздраженная от безделья, принялась шариться в телефоне. Сообщение от Рида с адресом лейтенанта и улицей Зендер-стрит (кто бы сомневался), уведомление о кончающейся батарее и несколько пропущенных звонков. Как ни странно, я не испытала ни удивления, ни страха, увидев в адресной строке звонящего имя босса. Да и черт с ним. Я слишком задолбалась за этот день, чтобы продолжать вкупе с прежними эмоциями еще и вину ощущать. Пусть хоть сквозь землю провалится сейчас, я все равно не вернусь домой, пока окончательно не обрету себя саму.       Улица Томпсон не казалась мне знакомой. Я медленно проезжала мимо разноцветных и разношерстных коттеджей, которые в своей величественности, казалось, выросли прямо из земли. Большинство зданий были жилыми, по крайней мере во многих окнах горел свет. Автомобиль прогнал меня по дороге от одного конца улицы в другой один раз, и я, совершено ничего не понимая, припарковала кадиллак у обочины крайнего дома. Странно. Лейтенант Андерсон отчетливо назвал именно этот адрес, правда, не назвал номера дома. Однако я не могла перепутать слова даже в порывах злости.       Неужели подарки вселенной на этом закончены? Отрицательно мотнув головой вдруг возникшей из ниоткуда мысли, я заглушила мотор и выбралась наружу. Дождь продолжал идти, оставляя на темных волосах мелкие капли.       Хмурый взор блуждал по крышам коттеджей, тут и там потихоньку зажигались все новые и новые лампы на крыльцах, уличные фонари освещали дорогу. Я нерешительно сделала несколько шагов по тротуару, поняла, чего именно мне не хватало: пешего передвижения. Руки не могли привести меня к нужному месту, используя руль автомобиля – ведь я никогда не водила машину по этой улице… мозги не могли подсказать правильное направление – ведь память была разделена уже не пульсирующей стеной с огромными острыми краями наверху. А вот ноги… ноги могли. И именно они вели меня вперед, позволяя глазам блуждать по жилым участкам.       Вот свет в окне серого высокого коттеджа. Старушка в компании молодого человека с всклокоченными волосами мило пьет чай на кухне. Судя по лицам, оба человека приходятся друг другу родственниками: так много схожих черт. Меня интересовали не родственные связи. Меня интересовало клетчатое одеяло, скинутое на лавочку на крыльце ее дома. Такое знакомое, такое… теплое.       Спрятав нахмуренный взор, я прошла еще дальше. Окна маленького уютного домика с белыми стенами не горели, однако на крыльце сидели двое девчонок-близняшек в компании молодой женщины. Вся компания тепло укутанная и с кружками вкусно пахнущего горячего шоколада о чем-то беседовала. До ушей сквозь шум дождя доносятся обрывки слов, и главное их содержание – предстоящая поездка к бабуле на ферму. Я некоторое время стояла в отдалении, тревожно всматриваясь в семейку матери-одиночки (откуда я это знаю). Вот они – счастливые и светлые, улыбающиеся и любящие. Вот я – уставшая и съежившаяся, мокрая и скорбящая по убитому человеку в груди.       Женщина, скользнув взором по моему силуэту, вдруг нахмурено сжала губы в тонкую полоску. Меньше чем через минуту дети были поспешно уведены в дом, в окнах загорелся свет. Даже не удивлена такой реакции. Чувствую, что на то есть причины, хоть и не имею никакого желания бежать к порогу дома и расспрашивать женщину о моей биографии.       Следующий, зацепившийся взор, дом оказался через несколько участков по другую сторону улицы. Красное здание с двумя этажами и острыми крышами. В доме горело лишь одно окно, выходящее в гостиную. Подсматривать не хорошо, я все еще отдаю себе отчет о том, как много законов могу сейчас нарушить, и все же не могу отказать себе в возможности немного окунуться в знакомые очертания лица мужчины в окне. Человек в плотной серой футболке наполнял бокал чем-то горячительным. Он некоторое время смотрел в сторону телевизора, и вот – его взор, точно почуявший чужое присутствие, обратился ко мне.       В голове яркими красками взыграли странные ощущения, как будто бы кто-то испуганный цепляет меня за руку и пытается просить помощи одним только взглядом серых глаз. Я слышу, как угнетенный яростный голос шипит в ответ «Беги», и некто в белой униформе «Киберлайф» уносится прочь, оставляя свежие следы на ноябрьском снегу. Человек из гостиной смотрит на меня, держа бокал у рта. Его лицо покрыла щетина, как покрывают сейчас капли дождя мои волосы и плечи в плаще. Испуган ли он или просто потерян, мне было все равно. Я лишь сильнее запахнулась в вороты верхней одежды и безучастно побрела вперед. Мужчина, подлетевший к окну, провожал меня взором.       Что-то было не так, что-то было не то. Я дошла до конца улицы, но так и не смогла нащупать нечто важное, что не позволяло покинуть квартал. Вряд ли лейтенант подразумевал каких-то странных людей в чужих домах, что тревожно выглядывают из окон в поисках женского силуэта. Постояв на том от машины конце улицы несколько минут, я вдруг поняла, что потеряла это самое знакомое нечто. Упустила, как упускает воздушный шарик увлеченный салютом ребенок. Обреченный вздох сошел с моих губ, и вот, бредя по направлению к кадиллаку, я вдруг по инерции поворачиваю голову направо. Идти дальше не хотелось.       Маленький домик с наверняка немногочисленными комнатами и отсутствующим светом на крыльце смотрелся так неприятно посреди этих огромных широких зданий. Все они были идеальными, совершенными, наверняка достойными своих хозяев. Этот дом был иным. Блеклым, отчужденным, как темное пятно на ярком солнце. Я кусала губы, ощущала дрожь в теле от внезапного волнения. Ладони быстро покрылись легкой влагой, и причиной тому был не дождь, а холодный пот. Я даже знаю, кто чувствует себя так: интроверты и социофобы, что вынуждены пользоваться общественным транспортом, и которым вот-вот придеться просить водителя остановиться.       – Трусиха, – шикнув самой себе сквозь зубы, я постаралась выпрямить спину и смелой походкой направилась в сторону темной двери. Свет в окнах горел, намекая на возможного жителя этого дома. Я понимала, как глупо могу выглядеть в глазах человека, который, возможно, меня даже и не знает, однако волнение и пропасть в желудке не давали мне спокойно пройти мимо. Здесь явно что-то было, и это что-то подразумевалось Андерсоном. Упускать такой шанс я не намерена.       Стук в дверь раздался не сразу. Несколько секунд кулак держался в воздухе, и вот, поборов горечь во рту, я все же сделала несколько ударов по деревянной поверхности. Кто-то по ту сторону спешно шел к двери.       Что бы мне ответить человеку, вот-вот представшему передо мной? Кто это будет? Вдруг он как-то связан с моим прошлым? А если это очередной работодатель или еще какая вражеская личность? Так много вопросов, знать хотя бы на один из них ответ. Я облизывала губы, старалась смирить перепуганное дыхание, но получалось плохо. Нарастающий шум шагов отдавался увеличивающимся стуком вены на виске, что заглушал даже звуки дождя за спиной. Мои волосы мокры, плечи осунулись от тяжелого дня. И я все же готова идти до конца, превозмогая голод, усталость и желание скрыться в кустарнике, пока дверь еще не отворилась.       Скрип дверного замка и последующий резко ударенный в глаза свет гостиной не позволил мне даже спрогнозировать успешность полета в ближайшие кусты. Я хлопала глазами, смотрела на удивленно смотрящего на меня человека, что, в отличие от непрошенного гостя, был сыт и свеж. Парень с черными глазами смиренно ждал от меня ответа, всем своим видом показывая истинную тревогу внутри. Предстал бы на моем пороге промокший до нитки человек с пустым взором – я бы и не так себя чувствовала. Из гостиной доносился звук работающего телевизора, в воздухе пахло приятным ароматом кофе.       – Добрый вечер, – кое-как выдавила я, глупо хмурясь и облизывая губы. – Я тут проезжала мимо и… в общем, кажется, в этом доме у меня осталось нечто важное, и я…       Паренек смотрел на меня так учтиво, словно бы не было ничего в том страшного, что в поздний час его покой потревожил абсолютно незнакомый человек. Его белая футболка болталась на подтянутом теле, ноги покрывали черные просторные штаны. Даже несмотря на холод его черных глаз, парень все же смотрелся весьма приветливо со своими ямочками в уголках губ и светлыми пшеничного цвета волосами. Ему не приходилось смотреть на меня сверху вниз, ведь мы были практически одного роста. По всем законам психологии этот человек должен вызывать у меня хоть какое-то облегчение, но на деле я сейчас чувствую себя глупой дурой, ворвавшейся в жизнь чужого человека.       Сжав губы и закрыв глаза, я отрицательно покачала головой.       – Извините, – так и не дождалась я ответа от парня. Хотела только попросить прощение и, развернувшись, вернуться под дождь, сойдя с крыльца. – Наверное, я зря пришла…       – Энтони Гойл, верно? – вдруг с дружелюбной, наполненной удивлением улыбкой произнес парень. От его порывистого движения, точно он только что сделал открытие, дверь аккуратно качнулась и жалобно скрипнула. – Вы бывший жилец?       Дождь так и не осыпал мои плечи и волосы. Глаза все сильнее хмурились, пытались разглядеть в лице человека нечто знакомое, однако это было невозможно в силу того, что парня я не знала. Уверенна в этом на все сто процентов! Как и в том, что маленький дом скрывает для меня куда больше интересного, чем на первый взгляд.       – Откуда вы знаете? – я с подозрением заглянула себе за спину, начиная ощущать себя участником шоу со скрытыми камерами.       – Я заехал совсем недавно, но кое-что нашел в доме на ваше имя.       Его голос был таким теплым, а я была внутри так холодна, что, казалось, эта смесь ни к чему хорошему не приведет. Я не доверяла ему, парень же напротив – всеми своими движениями показывал излишнюю приветственность. Дверь в который раз протяжно скрипнула, и хозяин дома широким жестом пригласил пройти внутрь. Выбор был очевиден. В следующее мгновение тепло стен и аромат кофе обволокли меня со всех сторон.       Осматривать стены приходилось аккуратно, не привлекая к себе подозрительность нынешнего хозяина дома. Впрочем, тому моя скованность и недоверчивость не казались неприятными. Парень босиком обошел стоящий справа кухонный стол, как бы давая мне время освоиться.       Светлая гостиная тут же привлекла внимание своей компактностью и приятными спокойными тонами стен. Бежевые, светлые. Напольное узкое зеркало было выставлено практически у окна рядом с выходом, над тумбочкой висел телевизор. Я бы не сказала, что в памяти здешние виды чем-то отзывались, однако андроид за красной стеной всем телом прижимался к той спиной, взволнованно вслушиваясь в мои мысли.       – Давно вы здесь живете? – я попыталась развеять неловкую тишину, не желая при этом встречаться взглядами с парнем.       – Пару недель назад, – хмыкнул за спиной человек, уперев руки в бока. – Приехал с долговременной командировкой из Буффало. Вообще-то, обычно я снимаю квартиры, но в этот раз решил домик. Все же приятней иногда по утрам выходить на задний…       Он болтал так просто и легко, как будто бы говорил все это не незнакомому человеку, а давнему другу из школы. Мои руки грелись в карманах плаща, хоть и не замерзли. Все же таким образом я показывала свое нежелание сближаться, пусть даже в плане эмоциональной мимолетной связи. Парня ничего не смущало. Он продолжал лепетать своим простодушным голосом о каких-то особенностях своей биографии под опешивший взор зеленых глаз.       Я хмыкала. Слушала. Осматривалась. Снова хмыкала, пыталась показать отсутствие интереса к жизни незнакомого человека. Прервать хозяина дома было бы некорректным, ведь я и так потревожила его покой. Однако когда парень вдруг замолк, я тут же поняла, что упустила вопрос в его речи. Этот вопрос был направлен в мою сторону, как и заинтересованный взор черных глаз.       – Что, простите?.. – туманно отозвалась я, вызвав у парня очередной всплеск дружелюбия на губах.       – Вы давно съехали отсюда? – парень повторил свой вопрос.       Знать бы самой, парень. Знать бы самой.       – Не могу точно сказать, – я шарилась руками в пустых карманах, отчужденно смотрела в лицо паренька. Его мой взгляд совсем не смущал. Он держал руки опущенными и с некоторым пониманием кивал головой. – Но думаю, что прошло уже достаточно времени.       – Ну, думаю, что собирались вы впопыхах, раз забыли свои вещи, – хозяин дома сложил руки на груди и снова кивнул головой в знак понимания. – Я-то сам по себе очень рассеянный. Помню, однажды…       Опять словесный поток ненужной информации. Учтиво кивая головой, я попыталась всеми силами сосредоточиться на окружающей обстановке. Все бы ничего: каждая деталь была мной изучена уже в прошедшие десять минут, однако одна вещь вдруг зацепилась в моем сознании и теперь просится быть изученной поближе. Красные и синие уже въевшиеся пятна, выглядывающие на краю передней стороны спинки кресла.       Какие красивые цвета. Какие опасные цвета. Пропуская весь поток информации незнакомца через себя, я взволнованно подошла к мебели и осмотрела ее с передней стороны. Пятна были блеклыми, словно кто-то старательно пытался стереть их чистящим средством с белой обивки. Но они все еще были четкими, переплетались между собой и оставляли новые оттенки. Женская рука нежно сжала приятный материал, накрывая ладонью сразу два цвета. Сквозь пелену нахлынувших воспоминаний пробивался блеск металла, хриплый недовольный голос Андерсона и боль в правом плечевом суставе.       Девиант однажды собирал плечо своего напарника по кусочкам, и то было правое плечо. Я помню эти слова, как будто бы они были произнесены прямо сейчас, над ухом. Голос детектива ввергнул меня в рефлексивный испуг, и ладонь быстро оставила обивку в покое. Больше мне касаться ее не хотелось.       – Что здесь произошло?       Грубо прерванный парень нахмурился и недоуменно посмотрел на кресло. Я ожидала, что тот сейчас скажет нечто вроде «да я тут малюю иногда картины, вот и испачкался», однако парень не спешил стирать задумчивости со своего лица. Губы скривились в манере «да черт его знает», после чего мужские руки были уложены на талию.       – Если честно, то я думал, что это осталось после вас. Хозяин дома живет в другом городе, так что он не особо заморачивался относительно состояния дома. А вы были последним съемщиком, – некоторое время я ощущала на себе встревоженный взор парня, при этом сама продолжая взволновано смотреть на запятнанную обивку кресла. – Но, судя по вашему лицу, вы тоже не особо понимаете, откуда взялись эти пятна крови.       Так это кровь. И почему я не удивлена. Даже напротив: чувствую фантомную боль в плече, пытаясь развеять его ощупыванием пальцами левой руки.       – У вас все в порядке? – уже не так дружелюбно, но с тревогой попытался осведомиться хозяин дома.       – Не знаю, – я выдавала информацию легко, полностью погруженная в мысли. Пробивающиеся воспоминания должны были мной ловиться, точно мухи в паутину, однако сейчас они были такими прерывистыми и блеклыми, точно окончательно уставший мозг не желал сотрудничать. Оставалось только хмуриться и кусать губы. – У меня некоторые проблемы с памятью. Извините, надо было раньше предупредить.       Я ожидала непонимающих и неловких взглядов, даже вопросов относительно подробностей моего состояния, однако ничего из этого не последовало. Движение головы паренька выдернуло меня из раздумий, и я рефлекторно среагировала на действия хозяина дома.       Он смотрел себе под ноги с неким пониманием ситуации. Руки теперь были скрещены на груди, намекая на зажатость и волну неприятных воспоминаний в голове человека. Улыбка все еще не сходила с его губ, однако на этот раз она была обреченная. Нарушить тишину мне не улыбалось, а вот ему – знатному болтуну – очень даже хотелось.       – Амнезия, да? – глядя себе под ноги, почти прошептал светловолосый парень. – Знакомое дело.       Вопросов от меня он не дождется в силу того, что все вопросы успешно задавались одним лишь только взглядом зеленых глаз. Мои брови нахмурились, левая рука перестала мять нывшее плечо. Гостиная вдруг стала не такой уж и теплой. Как будто бы кто-то нарочно открыл окна в разных комнатах, пустив между нами сквозняк. Не так должны себя чувствовать незнакомцы, ох не так.       – Два года назад, – парень поднял на меня взгляд словно бы улыбающихся глаз, и я в который раз удивилась, как неестественно добро смотрятся черные, сливающиеся со зрачками радужки. – Авиакатастрофа. Не знаю, что делал бы, если бы не родные и друзья.       Отвернувшись от человека, что стал иначе восприниматься из-за пережитой подобной проблемы, я попыталась сосредоточиться на кресле. С одной стороны парень вызывал некое уважение и чувство совместно пережитого ужаса, с другой – желание вырваться из дома как можно скорее. Ощущать на себе жалостливые взоры не переживших подобное людей было неприятно, а уж понимающие взгляды того, кто прошел через тот же кошмар – еще хуже.       Парень между тем не собирался останавливаться, украдкой с тревогой поинтересовавшись:       – У вас ведь… есть родные и друзья?       – Раньше казалось, что есть, – протянула я, снова вознамериваясь опустить руку на кресло. Увы, сделать мне это не позволил защитный рефлекс в виде страха на упоминание андроида-детектива с его рассказом о поврежденном плече напарника.       – Вам это о чем-либо напоминает? – с намеком на кресло спросил парень.       Ох, напоминает, парень. Так сильно напоминает, что я снова испытываю смесь из тянущей в груди потребности стать частью жизни девианта с удивительными глазами и из страха снова быть униженной, сломленной до конца. Сознание пытается зацепиться за блеск начищенного металла и запах какого-то чистящего вещества, который тут же сменяется воспоминанием о нехватке воздуха в грудной клетке. Испугавшись, что я и вправду не дышу, я отчаянно сделала несколько глотков кислорода. Нет, все в порядке. Легкие работают. Тогда отчего мне кажется, что кислород не разносится по артериям, а нечто чужеродное в голове пытается остановить меня в желании сказать сраное слово «Спасибо»?!       – Нет, – соврала я, отвернувшись от спинки кресла. Это было сделано как раз вовремя. Там, под телевизором на темной тумбочке мелькнуло нечто маленькое и знакомое. Но такое милое и приятное, что я вдруг ощутила приятный (в кой-то веке приятный) привет из прошлого. Маленький паучок, сливающийся цветом с мебелью, стоял практически на краю. Тоненькие лапки несколько раз прошагали в сторону, тут же замерев на месте. – Эй, дружок! Я помню тебя!       Откуда этот порыв радости? Я как будто ребенок, которому вот-вот подарят собаку! Парень с усмешкой смотрел на то, как девушка подходит к тумбочке и садится на корточки, дабы получше рассмотреть многолапого вредителя чистоты. Мне же было абсолютно все равно, что подумает нынешний хозяин дома. Насекомое вдруг показалось мне родным, даже роднее, чем Камски или детектив.       Шальная мысль пронеслась так быстро, что я не успела сообразить своих следующих слов. Паренек в ответ на такое предложение несколько раз умиленно усмехнулся, все еще держа руки на груди.       – Вы не против, если я его заберу?       – Кого? Паука? Да без проблем! – парень всплеснул руками. – Он уже надоел постоянно свою паутину ставить. Никакого терпения не хватает ее каждый раз снимать с телевизора!       – У вас не будет баночки или чего-то подобного? – я встала на ноги, смущено посмотрев в черные глаза.       Парень покопался в одном из кухонных шкафчиков и, освободив спичечный коробок, протянул мне незамысловатую вещицу. Согнать паука в коробок казалась сложной задачей, но на деле все оказалось проще. Паук, пометавшись несколько раз туда-сюда, сам нехотя заполз на картонку. Одна его лапка была словно поднята в воздух и грозно потрясена. Надеюсь, однажды ночью я не найду в своих тапках паутину в знак мести.       – Вы говорили о чем-то с моим именем, – я напомнила парню об упомянутой вещи, старательно фиксируя коробок в кармане плаща. Хозяин дома, точно пробудившись от созерцания столь милой картины, потряс в воздухе пальцем и скрылся в коридоре. Даже идти следом не буду. Я и так знаю, что там будет – спальня с высоким шкафом и кафельная ванная комната.       Оставшись в одиночестве, я уже не так смущенно продолжила осматриваться по сторонам. Кофемолка и кружка с остывшим кофе рядом. Длинные плотные занавески. Невысокий холодильник. Тьма, просачивающаяся из открытой настежь двери подвала.       Последнее заставило меня ввергнуться в необоснованную дрожь. Атмосфера вокруг точно накалилась, я чувствовала, как внутри все холодеет, но при этом как нагревается кожа и сокращаются мышцы желудка. Там, внизу словно бы проносился чей-то легкий голос, мягкий шепот, так сильно похожий на голос главы подразделения. Перед глазами мерцали экраны, где-то рядом доносился стрекот оборванных кабелей. Мне не нравилось все это слышать и ощущать. Буквально телом чувствую нарастающую панику и желание броситься наутек. Страх перед детективом теперь сменился испуганным ожиданием длинных рядов бойцов, что вот-вот выйдут наружу из подвала, нацелив на меня свои ружья. Постояв несколько секунд в нерешительности, я сделала парочку несмелых шагов вперед и дрожащей рукой закрыла дверь. Шепот и воображаемые мерцания тут же оборвались.       – Вот, – парень оказался рядом так резко, что я едва не ударила ему по инерции в лицо. Повезло тому, что у меня еще сохранились какие-никакие рефлексы. – Нашел здесь, за диваном. Должно быть, упало, а вы и не заметили.       Слова приятного молодого человека пронеслись мимо. Я смотрела на темный почтовый пакет, на котором значились строки с получателем в виде штата, города, улицы и здания. Отправителем была я. Мое имя значилось на шелестящей упаковке, однако самого адреса, то есть этого дома не было.       – Я попытался пробить адрес, но интернет все время показывал, что это какое-то правительственное учреждение, – светловолосый доброжелательный парень почесал затылок, стоя рядом практически в метре. – Так что я не стал особо сильно пытаться что-то сделать. Все равно бесполезно. И, наверное, даже опасно.       Не могу спорить, безымянный парень, вполне возможно, что ты прав. Я настороженно мяла пакет, пыталась прощупать содержимое, но сделать это было не так просто. Нечто мягкое внутри не позволяло окончательно понять, что это и каково его назначение. Единственным способом наверняка узнать был только один – раскрыть пакет.       Парень стоял рядом, скрестив руки на груди. За недолгое время общения я поняла, что нынешний хозяин дома вполне общителен и приветлив, но так же и не стеснителен. По крайней мере, ему ничего не мешает стоять в метре и ждать, когда же я открою пакет. Черные глаза нескрываемо сверкали любопытством, парень перешагивал с ноги на ногу, в нетерпении ожидая от меня дальнейших действий. Удивительно, что он его раньше не раскрыл с таким-то рвением.       Нахмурившись от этой мысли, я неловко посмотрела на молодого человека. Тот, видимо, поняв, что лишний, смущенно почесал затылок и отступил на шаг назад.       – Больше вы ничего здесь не находили?       – Нет, пожалуй, – по-простецки хмыкнул паренек, рассеянно осматривая гостиную. – До меня тут вроде никто не жил как минимум месяц, так что не думаю, что мог упустить что-то еще.       Я кивнула головой в знак доверия. Он и вправду говорил честно. Его глаза без какого-либо смущения или страха быть раскрытым смотрели ровно на меня, приветливая улыбка не сползала с губ. Разве что он вновь смотрел с неким пониманием, как будто бы между нами была необъяснимая связь, создающаяся между людьми со схожими жизненными трудностями. Может, он и пытался эту связь выстроить из благих побуждений (типичный сангвиник***), то я эту связь всячески отвергала. Мне вполне хватало ментальной связи с Дорианом – человеком, копающимся в моей голове – и детективом-андроидом, что однажды коснулся человеческой души, впервые обнажившей себя на холодном столе посреди лунного света.       – Так вы… теперь в поисках себя, да? – аккуратно, осознавая острие ножа, по которому ступает, спросил парень. Ему все еще не приходилось смотреть на меня сверху вниз из-за невысокого роста, но теперь это не прибавляло мне уверенности. Уж слишком часто в душу кто-то пытается влезть в последнее время.       – Стараюсь, как могу, – не сводя взора с пакета в руке, пробубнила я.       – Видимо, очень хорошо стараетесь. Раз нашли этот адрес.       – Мне подсказали, – я говорила немногословно, всем своим видом показывая нежелание делиться такой информацией. Парня это не останавливало. Повезло ему, что у него такие отзывчивые глаза и приятный приветливый голос. Даже злиться на него нет сил из-за всего этого искреннего дружелюбия в сторону окружающего мира.       – А говорите, что не знаете, есть ли близкие, – с укорительной улыбкой отозвался паренек.       Пакет перестал шуршать после этих слов. И правда. Та сторона, что принимается мной как враги и злые личности, на деле все наше знакомство стремительно подкидывает мне ссылки на прошлое, в то время как Камски – якобы самый близкий человек – даже дома родного мне показать не желает. Рассерженный голос лейтенанта Андерсона продолжает вторить о новом доме, новой экипировке и новых друзьях с таким намеком, как будто бы он был частью всего старого: старого дома, старой экипировки, старых… друзей. Но то, как мужчина брызжет яростью явно не может быть показателем приятных отношений в прошлом.       Потерев переносицу пальцами правой руки, я постаралась разогнать ворох стремительно возвращающихся сомнений на тему близких людей из прошлого. Вчера на кафельном полу отельной ванной я дала себе обещание больше не экспериментировать с человеком внутри, тем более, что тот был успешно умерщвлен андроидом, прижимающимся к женскому телу в теплой постели. Достаточно будет наконец узнать свою личность и эту говеную Анну, но, самое главное – услышать все из уст Элайджи Камски. Не знаю, почему мне было это так важно. Просто хотелось и все.       Сотовый телефон на обеденном столе разорвал молчание. Мы оба по инерции обернули свои головы в сторону: я – испуганно, хозяин дома – удивленно. Спустя несколько гудков устройство оказалось в руке парня, и тот, отвернувшись, приветливо заговорил с кем-то на том конце. Похоже, этот человек вообще оптимист по жизни. Везучий малый…       – Да… серьезно?.. я же сказал, что завтра сам заберу… – парень говорил о чем-то, судя по его словам, важном для него, однако его голос по-прежнему был светлым и лучистым. Ну прямо-таки солнышко посреди тяжелых туч осени! Я не вслушивалась в его слова, пропускала их мимо себя, однако когда парень вознамерился выйти из дома – тут же напряглась из-за возможного шанса раскрыть пакет в одиночестве, здесь, в этом доме. Там, где он был найден. Там, где меня все связывало с прошлым. – Да они не так важны были… хорошо, хорошо, с меня бутылка… сейчас выскочу.       Пакет снова шуршал в руках от попыток прочувствовать содержимое. Молодой человек, нацепив джинсовую куртку, учтиво с улыбкой посмотрел в мою сторону. Милые ямочки по углам губ тут же оживили его лицо, придав искрящимся черным глазам еще больший позитив.       – Я выйду буквально на десять минут, коллега привез документы, – с его губ сошел смешок, как будто бы мы оба знали этого коллегу и оттого ситуация должна была казаться нам обоим комичной. Но нет. Я не улыбалась, искоса глядя в его сторону. – В общем, никуда не уходите.       – Я могу воспользоваться уборной? – вместо положительного ответа задала вопрос я.       Парень кивнул и тут же скрылся в темноте под дождем. Солнце окончательно погрузилось в сон.       Я не блуждала в поисках ванной – и без того знала, где она находится. Дверь закрылась за спиной, и я, усевшись поверх крышки унитаза, начала судорожно разрывать черный пакет. Во мне не было страха, не было волнения. Лишь стремление поскорее увидеть содержимое и встретиться «лицом к лицу» с Анной. Ведь это ее вещь, не так ли? А значит, в ней я могу найти ее саму, а может, и себя.       Черные разорванные края смотрелись, как языки пламени. Едва был сделан первый разрыв, как пакет замер, смирив свое шуршание в женских руках. Это была ткань. Черная, плотная. Запах крови и тириума просачивался наружу почти неуловимыми, но неприятными ароматами, видимо, слишком долгое время пакет был закрыт. Ванная комната вновь наполнилась шуршанием, и в этот раз он был куда настойчивей. Вскоре пакет выпал на пол, и из вытянутых рук вниз заструился черный комбинезон из плотной ткани.       Я знала эту вещь. Кожей всего тела ощущала, как приятно утягивает экипировка все изгибы женской фигуры. Она наверняка будет сидеть, как влитая. Даже не стоит этого и проверять…       Неосознанно участив дыхание, я резким движением откинула от себя экипировку с неприятным запахом и тут же принялась стягивать с себя одежду. Плащ с пауком в кармане (боже, надеюсь, он живой после этого), юбка и рубашка, туфли – все летело на кафель, пока в зеркале не начал мельтешить представший только в белом белье женский силуэт. Штанины надевались порывисто, я прыгала то на одной ноге, то на другой, понимая, что от торопливых движений лучше не станет. И все же, чертыхаясь в голове, яростно натягивала рукава, застегивала собачку. Схватив все вещи в руки, я быстро выскочила из ванной и устремилась в гостиную. Что ж, придеться перебороть сломленное эго и свое чувство собственного омерзения в стремлении разглядеть себя с ног до головы в напольном зеркале.       Одежда отправилась на спинку перепачканного кресла. Туфли вернулись на ноги, и теперь вместе с комбинезоном военного назначения они смотрелись неестественно, глупо, но меня не волновало сочетание всех элементов внешнего вида. Я стояла напротив своего отражения, не в силах отвести взор широко распахнутых глаз от торчащих на груди черных ниток. Пальцы не смело прошлись по поврежденному участку, и в голове тут же вспыхнули золотые звезды с перекрещенными катанами.       Катана… где ты, подруга?..       Комок в горле был поспешно проглочен, хоть тут же и вернулся обратно. Я блуждала взором по черной ткани, отмечая явные недочеты в виде повреждений и порезов на плечах. Черная ткань и вправду сидела как вторая кожа, изящно подчеркивая все линии тела и натренированных мышц. Множество карманов на ногах, блестящая собачка практически у горла. Мне почему-то сильно не хватало белого цвета, все еще казался образ далеким от идеала. Словно бы под плотной тканью комбинезона должно быть что-то еще, может, футболка. Или майка? Некоторые места экипировки были жесткими, тяжелыми, и не стоило гадать даже, чтобы знать причину: именно эти места источали запах тириума и присохшей крови. Среди всего этого аромата ощущался еще один – неестественно морозный и настораживающе пороховой.       Как бы мне не хотелось, но все же пришлось сделать то, чего не могло сделать сознание в течение всего дня. Я с несколько секунд смотрела на дергающуюся металлическую собачку, после чего все же смогла поднять взгляд выше горла. К подбородку, к женским губам. Кончику носа, к… глазам. Зеленым, блестящим, но таким непривычно пустым. Черные зрачки поглощали меня, как особо впечатлительных квадрат Малевича, и вот я, глотая воздух ртом из-за учащенного биения мышечного двигателя, ввергаюсь в новые потоки прошлого, сочащихся из трещин красной стены. Руки на рефлексах медленно стаскивали припрятанную на запястье резинку для волос и так же медленно завязывали волосы в хвост. Ни один шов не давил и не обжигал своими неровностями, даже в плечах. Напротив – было тесно, но очень приятно. Как-то по родному. Некоторое время ничего не происходило, однако едва руки оставили убранные назад пряди в покое и опустились ровно по швам, как в голове вспыхнула вереница событий как будто бы чужими глазами.       Серый холодный участок… улицы просыпаются, кое-где виднеются спешащие на работу люди и сопровождающие их андроиды. Утро было на удивление прохладным, однако солнечные лучи озаряли стены департамента полиции Детройта. Она (я) вылезла из такси и неторопливо, держа строгую солдатскую осанку направилась через пешеходный переход. Какая-то девочка юного возраста неспешно шагает мимо раскрытых ворот участка, с любопытством заглядывая на его территорию. Доля минуты – и любопытная мордашка штурмует опору электропередачи. Крови не было, хоть ее (меня) это не интересовало. Она (я) лишь сопроводила уже несущуюся вперед девочку взглядом, после чего направилась в сторону дверей.       Снова безликий напарник с яркими знаками «Киберлайф», снова лейтенант, что брызжет мне в лицо ядом. Она (я) вспоминает боль в бедре от сквозной пули, слышит недовольный ор Гэвина Рида, доносящийся из стеклянного кабинета капитана. В ухе доносится гудок и приветливый голос молодой женщины, после чего собственный вторит:

Тысяча-триста-девять

      Всего три слова, и череда событий резко сменяется. Города заменяются другими, солнце пролетает над ней (мной), как будто бы кому-то наскучило это кино, и он пытается промотать. Она (я) вспоминает холодные голоса коллег-убийц, таких же взращенных и таких же покорных. Лица заказчиков сменяют друг друга. Арабские шейхи, великобританская королевская семья и швейцарский шпиц ее величества принцессы Меган, японские якудза со жгучим саке. Нахальная женщина-заказчик, возжелавшая полного подчинения солдата и потому получившая фингал после несостоявшегося поцелуя. В воздухе звучит голос Эмильды Рейн, отправляющей Анну (Энтони) на новый заказ. Мичиган. Детройт. Полицейский департамент.       Она (я) опять слышит приглушенный, но разборчивый голос андроида, что укорял ее (меня) из-за пристреленного девианта. Чувствует жар горящего бака в темных стенах заброшенного здания, в воздухе стоит запах тириума и пороха, за спиной что-то шуршит. Блестящее лезвие грозится снести голову напарнику в любой момент, но она (я) не может разглядеть его лицо. Оно как будто размыто, как будто кто-то не дает рассмотреть глаза и иные очертания, замыливая картинку. Она (я) чувствует боль в правом плече, адреналин в крови от одного только взора на чернокожих андроидов-операторов, и тепло… тепло мужских пальцев, перекрывающее любые дискомфортные ощущения. Перед глазами бликуют вспышки света, снова приветливый женский голос и требование идентифицировать себя, снова бешеная скачка сердечного цикла от излишне близкого положения напарника в сером пиджаке. В реальности я задыхаюсь от скорби и тоски, но в сознании она задыхается от жгучей боли и прекрасной близости рядом стоящего андроида, что пытается помочь встать со стола. Она любила тебя так сильно, кем бы ты ни был. Как я люблю своего недосягаемого детектива, хоть у меня на то и не было причин.       Крик лейтенанта, речной запах и громкий выстрел. По лицу сидящего рядом мальчишки с простреленной ногой струились слезы, шум двигателя урчал похлеще, чем мотор кадиллака Камски. Здесь она (я) чувствовала отчуждение, вину, хоть по идее и не должна ничего чувствовать. Накапливающиеся слезы на глазах, холод ночного ветра, дурманящий аромат вина во рту. Чей-то голос, что едва не заставил глотку отправиться не в том направлении, из-за чего легкие поспешили откашлять влагу. Очередной язвительный голос Гэвина Рида, от которого тянет запахом алкоголя, обещание засунуть бутылку в задницу и револьвер в глотку. Тепло нагретого красного атласа, звуки щемящей душу мелодии. Его рука, протянутая в приглашении потанцевать. Господи, как она (я) хотела сказать «Да»! Как сильно желали руки обхватить мужскую талию и прочувствовать жар под плотным пиджаком, как хотела кожа ощутить на себе прикосновения его пальцев, почувствовать структуру волос! Ее (меня) кидает в дрожь от одного только представления в виде двух раскачивающихся в такт музыке прижимающихся друг к другу тел, и я сейчас, стоя напротив зеркала и глядя в свои черные зрачки, покрываюсь мурашками. Как много чувств в ней (во мне), как много запрещенных подразделением эмоций. Как много просачивающихся наружу слез, обжигающих слизистую глаз на холодном ветру. Как много горечи во рту перед двумя сидящими за столом существами.       Холодная улица, усеянная снегом. Машина мчит по дорогам за черту города, неся их (нас) в сторону несуразного темного здания. Лицо андроида все так же не видно, но она (я) знает – он больше не предложит руку ни в знак приглашения, ни в знак помощи. Он, как и она (я) старательно избавляется от ошибок в «системах», уже жалеет о порывистом решении предложить станцевать. Анна (Энтони) в поисках успокоения цепляется за нечто длинное за спиной, закрывает глаза и подставляет лицо снежинкам. Ярость бушует внутри от одного только упоминания имени, и смех лейтенанта Андерсона звучит словно унизительная насмешка сверху. Солдат и андроид укоризненно смотрят на старика, стирающего смешливую слезу с глаз, после чего напарники удаляются в сторону резиденции. Она (я) помнит, как делает шаг на оставленный андроидом снег, как борется с сонно-потягивающимся чувственным человеком внутри, как крадется в сторону двери. Теплые помещения с высокими стенами принимают ее (меня) плеском воды и желтым диодом на виске андроида-напарника. Рука с пистолетом не дрожит, но Анна (Энтони) мысленно умоляет его не делать выстрел. Пистолет исчезает. В душу впиваются серые затуманенные глаза мужчины.       Со стоном вздохнув, я задержала воздух в легких. Элайджа Камски с некоторым восхищением осматривает ее (меня) с ног до головы. Учтиво задает вопросы мягкий, мечтательный голос нынешнего босса, его собранные в хвост волосы смотрятся, как хохолок настороженной сойки. Теплые мужские пальцы вкладывают в женскую руку пистолет, но уже в следующее мгновение перед глазами блестит «Анаконда». И мир вокруг рушится, и трещит вселенная по швам. Пистолет дрожит, зависнув в воздухе, крик умирающего в муках солдата в голове проносится эхом, отзывается от стен. Теперь он мертв, как и надежды на безбрежное, свободное от вечных потерь и утрат будущее.       – Видимо, вы были очень… необычным человеком в прошлом, – раздался сбоку напряженный голос.       Я вырвалась из потока воспоминаний так же резко, как была ввергнута в него. Черные зрачки молниеносно расширились, глаза поспешно спрятали взгляд. Парень, что незаметно вернулся с улицы, стоял в проходе и нахмурено смотрел на порезы черной экипировки. Мое дыхание было сбивчивым, воспоминания прервались и теперь неизвестно когда вернутся. Это огорчало. Я так и не узнала, кто был тот андроид, что сейчас в голове суматошно пытается всмотреться в красную стену, ударяя в порывах отчаяния ладонями по преграде. Но вот что знала наверняка, так это одно.       Рейн не врала. Камски же погряз во лжи.       Пока я сжимала кулаки и прерывисто дышала от нарастающей злости, молодой человек аккуратно снял куртку. Его движения были медленными, а взгляд черных глаз таким встревоженным, точно в любой момент внезапный гость мог снести ему голову голыми руками. Но я не была убийцей. По крайней мере, теперь.       – Я хотел предложить вам остаться на чашку кофе, – голос паренька больше не был приветливым. Всем своим видом хозяин дома показывал желание избавиться от меня как можно скорее, и я не могла его винить. Экипировка резко поменяла хрупкое женское тело, преобразив его в машину для уничтожения неугодных. Осанка подтянулась, плечи боеготовно развелись в стороны. Даже гордо вздернутый подбородок словно кричал «я убью тебя, парень, и даже руки не испачкаю». – Но, видимо, не стоит.       – Верно, – вновь глядя в пустые, но готовые убивать глаза произнесла я. – Не стоит.       Я двигалась уверено, больше не показывая былого смущения и отчуждения. Мое вдруг ставшим хозяйским состояние заставляло парня чувствовать себя дискомфортно, но мне было наплевать. Плащ быстро скрыл экипировку, оставшаяся одежда быстро схвачена в руки. Я прошла мимо обездвиженного парня и выскочила под дождь. Теперь у меня было многое за спиной, и это не дом из прошлого. Это воспоминания Анны. Мои воспоминания.       Парень провожал меня встревоженным взором, кажется, он смотрел за тем, как я погружаюсь на водительское сиденье, как вспыхивают задние фары, как просыпается двигатель. Я так и не спросила его имени, а ведь он был очень дружелюбным и добрым. Даже не сказала спасибо… и почему меня это сейчас не волнует?       Автомобиль гнал на полном ходу по пустынным дорогам. Время показывало девять часов вечера, большинство жителей покинули улицы под шум стихающего дождя. Крупные лужи блестели в лучах уличных фонарей, многие вывески в этот вечер горели по-особенному ярко из-за отражения в покрывающейся рябью водной глади. Асфальт блестел, блестели и мои глаза впервые за весь день.       Камски врал. Каждый день. Каждый час. Каждую минуту. Я об этом не просто догадывалась, я знала это наверняка, но теперь получила реальные доказательства в виде собственных воспоминаний из прошлого. Его светлые глаза учтиво блестели в дневных лучах заснеженного окна, шелковый халат шуршал от любых движений. Несколько Хлой находилось рядом, одна из них была опущена на колени перед глазами того андроида. Желтый диод переливался так тревожно, контрастом отдаваясь среди голубых светодиодов пиджака. Не знаю, кто из нас любил его: Анна или я – но все равно ощущаю его важным, таким желанным, как детектив у холодного стола в лунном свете. Но помню, как ненавидела Элайджу Камски, что заставлял его выстрелить в Хлою. Что заставлял меня выстрелить в него.       Дорога была на удивление быстрой и пустой. Все светофоры как по команде включали зеленый свет, и я в который раз благодарила жестокую вселенную за ее необоснованные приятные подарки. Погруженные во тьму хвойные леса перестали вызывать страх, я давила на газ и цеплялась за руль, грозя его оторвать. Где-то в кармане плаща сидел паук, и мне хотелось верить в то, что он еще жив от таких порывистых движений. Еще больше мне хотелось верить в то, что у Камски были причины от меня скрывать подобное.       Площадка перед домом встретила меня как-то отчужденно, неприятно. Речушка, покрываясь мелкими каплями дождя, шуршала под деревянным мостом, и весь этот мир как будто бы предчувствовал нагнетающее состояние моей души. Я шла уверенно, неслась по гаражу к двери в здание, попутно прижимая плащ к груди, дабы закрыть вид экипировки подразделения. Какая же она приятная, такая естественная, словно бы я родилась в ней. Помещения сменялись быстро, мне даже не приходилось отдавать себе отчет о том, куда я иду и что меня ведет. Просто топала по направлению в одну единственную комнату, где в подобное время суток мог быть босс. Предчувствие не ошиблось.       Камски сидел в кресле в дорожной одежде. Зеленая расстегнутая толстовка с белой молнией, темно-синие джинсы, серая футболка и белые кроссовки. Его волосы были собраны в хвост, на носу красовались черные очки. Взгляд уставших глаз смотрел в экран телефона, сам мужчина расслабленно откинулся на спинку, установив одну ногу на другую. Несколько Хлой стояло по обеим сторонам от самого босса, учтиво заведя руки за спиной. Я знаю – одна из них та самая Хлоя с неординарным поведением. Однако меня не интересовали ни она, ни Ричард у бассейна в белой экипировке, что тут же сощурил глаза и угнетающим взором преследовал мой приближающийся к Камски силуэт. Откуда-то из колонок сверху доносились звуки пианино, и эти звуки поджигали огонь в моих глазах. Эхо ударяющихся каблуков по кафелю стих в нескольких метрах от Элайджи, и теперь я смотрела на него сверху вниз тяжелым, стальным взглядом.       – Не желаю думать, что мои звонки были нарочно проигнорированы, – туманно отозвался босс, не глядя в мою сторону. Его палец неторопливо листал страницы на экране, мое сознание неторопливо выстраивало систему диалога с мужчиной. Увы, ничего доброго в прогнозах не предусматривалось. – И потому, дабы спасти ситуацию, спрошу: ты потеряла свой телефон?       – Нет, – грубо и кратко отозвалась я.       Босс поднял на меня свое серые глаза, глядя исподлобья. Как много я доверяла этому человеку, как много он утаивал от меня. Помню слезы на женском лице, помню молчание босса, сидящего рядом, что пытался утешить страдающую душу одним лишь присутствием. Месяц совместной жизни был таким легким и простым, я даже испытывала нечто, похожее на материнские чувства к человеку и его безопасности. Первый удар по верности солдата был нанесен еще на приеме по случаю формирования отдела ФБР в Детройте, однако сам эффект от удара был испытан на белом столе с жучком в руке.       Да, я доверяла ему. И теперь желала услышать правду, на основе которой и буду строить свою дальнейшую судьбу своими…

Своими, Хлоя…

      …руками.       – Ричард сказал, что ты покинула Джона в одиночестве.       Давай, давай, Элайджа. Дави на меня, задавай вопросы, призывай к охраннику внутри. Пока ты еще можешь это делать.       Прижимая вороты плаща друг к другу, я усмехнулась, все еще глядя надменно на босса сверху вниз.       – А что, наш большой мальчик перепугался?       – Наш большой мальчик должен был сопровождать тебя до дома, – Камски говорил без злости или гнева. Его голос как всегда был спокойным и безучастным, точно он говорил о малозначимых вещах. Наверное, настолько же малозначимых для него, как девиант по имени Маркус, ставший жертвой взрыва из-за несостоявшейся встречи. О которой, конечно, меня никто не предупреждал.       – Прости, я задержалась, – снова холодно ответила я, игнорируя намеки Элайджи на оставшегося в одиночестве Ричарда.       Какое-то время нас обволакивала музыка. По стеклянной стене за спиной Элайджи больше не бесновался дождь, зато неслась река – такая же бурная, как и огонь внутри меня. Сразу три пары глаз смотрели на меня в упор: голубые женские и две пары серых. Кто-то смотрел испуганно, кто-то – злобно и сурово, кто-то – настороженно. Нетрудно было догадаться, кому какие принадлежали. Никто из присутствующих не мог смирить мою боеготовность, мою уверенность. В машине желудок несмело урчал от голода, но сейчас он словно смолк, дав возможность выстоять эту битву за собственное «Я».       Камски усмехнулся в своей привычной манере. Ему не нравился мой взор, но почему-то вдруг он решил сменить тему. Мужчина встал с кресла и сделал несколько шагов по направлению к двери, ведущей в коридор со спальнями.       – Тем не менее, я рад, что ты успела.       Должна была признать, эта фраза на мгновение пошатнула мою стойкость. Я нахмурила глаза, собрав складки на лбу, и Элайджа, заметив эту реакцию, остановился у двери. Да, он ожидал от меня именно этого. И я среагировала ровно так, как он и хотел. Как и всегда.       – Успела? К чему?       Босс слегка улыбнулся. Следующие его слова почему-то не стали для меня удивительными, зато пролили свет на многое.       – Мы уезжаем сегодня ночью, – выждав паузу, мужчина хмыкнул, как бы напоминая о наших былых планах, о которых я могла случайно забыть. – В Японию.       Я смотрела в его глаза. Он смотрел в мои. Мы – ковбои. Мы – двое нанятых друг на друга киллеров, что долгое время делили между собой душевные страдания, крышу над головой. И вот кто-то из нас должен был первым занести курок, чтобы навсегда уничтожить былое. Не знаю, чем это все обернется. Вполне возможно, что я услышу поистине страшную историю, при которой заботливый и внимательный босс останется заботливым и внимательным боссом. И все останется как прежде: друзья, соратники, руководитель и его сотрудник. А может, былое родство навсегда канет в лета, и мне придется оставить этого человека навсегда. Бродить по городу, искать место, куда можно было бы приткнуться. Где можно было бы прожить оставшиеся дни в полном одиночестве.       В одиночестве… самом страшном для меня аду.       – Почему? – опомнившись от смятения, я вернулась в былую уверенность и стойкость своих намерений, все еще держа вороты плаща закрытыми. – Нам ведь до отъезда еще несколько дней.       – Я закончил все свои дела, так что мы можем покинуть штаты гораздо раньше.       – И ты думаешь, я в это поверю?       Камски смотрел на меня выжидающе, точно знал: сейчас будет тяжко. И я оправдала его домыслы. Глядя на мужчину с вызовом, я медленно, как обычно делают стриптизерши, развернула по очереди вороты бежевого плаща. Верхняя одежда сбросилась на пол, и теперь всем взорам здесь была представлена черная солдатская экипировка с множеством карманов и торчащими нитками на груди, где должна быть эмблема.       Я смотрела на мужчину и мысленно усмехалась от прозвучавшего выстрела воображаемого ковбойского револьвера. Пару минут назад Камски ждал от меня реакции на оповещение о приближающимся отбытии. Теперь реакции ждала я. И она последовала.              Женский, облаченный в черный порванный комбинезон силуэт, стоящий посреди комнаты с бассейном, контрастом играл на фоне классической мелодии, витающей в воздухе. Здесь было так светло и красиво: изящная водная гладь, величественные стены, богатая мебель и барный стол. И я – в изрезанной экипировке с наспех заколотыми на затылке волосами, источающая легкий аромат крови и тириума с порохом. Я словно вестник войны в мирном царстве. Камски это знал. Потому его тяжелый взор сменился недоумением, а позже – отчужденным туманом. Диагностический браслет был оставлен на столе в городе Кливленд, но он и не требовался, чтобы кожей ощущать подскочивший уровень стресса возвышающегося мужчины.       Пока я гордо держала боевую осанку, сжимая кулаки и надменно поднимая подбородок, Элайджа слегка вздернул брови. Этот жест был таким легким, как будто перед ним был не сотрудник, уже в наглую вскрывающий его сундук Пандоры, а всего лишь досадное недоразумение в виде изрисованной подростками стены дома. Как будто он лишь сожалел о скором потраченном времени на чистку кирпичных блоков. Всем своим видом показывал легкость восприятия, но меня-то обмануть было невозможно. Я все так же знала все его маски и приемы. Ему был страшно. Мне было уверенно.       Мистер Камски, хмыкнув и отвернув взор в сторону окна, протянул привычным наркоманским тембром:       – Полагаю, разговор будет малоприятным.       О да, босс. Он будет неприятным. Как бы он не стал последним. И даже не потому, что былое соратничество вот-вот навсегда исчезнет. А потому, что я должна тебя ненавидеть. Должна желать твоей смерти.       Ведь я как бездушная машина, созданная людьми – имею свой номер. И номер мой: один-три-ноль-девять.