Хроники снов

26/05. 15:09

      — С недавнего времени мне снились странные сны. Пугающие. Непонятные. Определённо что-то идёт не так, и мне кажется, что моё подсознание пытается мне так что-то сказать. — Вполголоса проговорил юноша, не сдвигая взгляда, смотря в одну единственную точку на земле.       Даже несмотря на преобладающее отсутствие людей Исак благодаря своей невнимательности или, вернее здесь будет сказать, задумчивости не увидел, что на скамейке, расположенной спиной впритык к той, на которую сели они, располагался дремлющий юноша. Его лицо было скрыто под папкой бумаг, которые служили своему обладателю защитой от солнца.       Если сравнивать или пытаться вспомнить этот сквер, будучи в нескольких исчислительных временных годах, то здешние пребыватели будут казаться мнимыми существами без лиц, потому что все присутствующие формально с надетыми масками, пока отдыхают в парке. Люди пытаются скрыться и уладить душевную нестабильность, что по каким-то причинам не посещает их в повседневной жизни. Оно-то и понятно — студенты.       — Интересный феномен, — резко проявивший себя голос отреагировал на высказывание художника, говоря это с интонацией эксперта в этой области. — Хотя это было недалеко от правды, Исак.       Афтер с Пейнтером резко обернулись, а их сильнейшее недоумение вызвало внезапное появление друга художника.       — С каких пор ты выбрал Эрика личным психологом взамен меня? — С долей шуточного укоризненного сарказма вопросил блондин. — Я вообще-то специализируюсь на этой работе, так что не смей лишать меня профессии.        —Звёзды, Дэст, ты-то тут что забыл? — Растерянно спросил светловолосый, рвано выдохнув от только-только отошедшего шока. Появление младшего брата ≪Виш≫ было здесь не менее неожиданно, чем поведанная Эрику информация от Исака десяти секундами ранее.       — Этот горе-фармацевт уехал в город за чем-то. Как всегда, забыл отдать мне ключ от комнаты, пока я относил документы на проверку. — Заранее отвечая на последующий вопрос, ответил Дэстони, медленно опуская ноги на землю, после чего, убрав с лица папку, сел и повернулся лицом к другу.       Эрик посмотрел на прерывателя их покоя, который итак носил характер хрупкой относительности, взглядом, выжидающим ещё слов, хотя за них говорящему могли влететь такие речевые обороты, что захотелось бы покинуть это место расположения раз и навсегда.       — Мне кажется, что ты испытываешь какое-то мазохистское удовольствие, пока бродишь по улице и ждёшь его. — С сочувствием сказал юноша, улыбнувшись Дэсту.       — И поэтому ты припёрся сюда вместо того, чтобы сидеть в холле своего корпуса. — Сказал Эрик, не сводя взгляда с друга художника. Эрику младший брат Нейтона не нравился от слова совсем. Для этого не было даже каких-то личных причин, исключительно внутреннее презрение и неприятие к этому парню заставляли брюнета так реагировать на любые действия со стороны Дэста.       — Мне нравится природа, Эрик. А спокойствие и весь этот час, что я смог подремать, мне только в удовольствие. Не беспокойся, ваши разговоры я не подслушиваю. — Заверил программиста светловолосый.       — Ты мешаешь. — Довольно грубо и кратко сказал алоглазый.       — Я пришёл раньше вас. А на эту скамейку у меня бронь. — Улыбнулся Виш. Ладонями он подпёр подбородок и посмотрел на Эрика, локти медика-абитуриента стояли ровно на ребре спинки его скамьи. — И ваше место посадки я не трогаю.       — Так, всё. Замолчите оба. — Исак поставил между ними ладонь, хотя, если бы Эрику закралось в голову странное желание вмазать юноше по лицу, рука художника вряд ли бы смогла изменить эту ситуацию. — И вернёмся к начальной теме разговора. Дэст?       — Мы можем поговорить об этом наедине. — Деликатно намекнул блондин, видимо, даже не собираясь уходить с намеченного места.       — Эрик?       — Аналогично.       Исак глубоко вдохнул и медленно выдохнул. Сразу возникла ассоциация, что он весь из себя общительный и открытый, а его друзья малоразговорчивые, угрюмые и молчаливые. Хотя чёрт знает, каковы их мотивы, ведь очень даже возможен такой вариант как лёгкая ревность от каждого из парней в плане общения к творцу. Ведь для Дэстони лишний раз поговорить и встретиться с художником в неформальной обстановке только в радость, а из-за загруженности в учёбе общались они достаточно редко. С Эриком же ситуация запутаннее, ведь его поведение непонятно, но нельзя исключать такой вариант как обыкновенное желание поговорить с новым знакомым, тем более появился такой нестандартный повод, но здесь взаимоисключается тем аргументом, что будь у него вариант уйти от разговора, то он бы ушёл.       — Поговорим по телефону. — Отмахнулся брюнет. — Пока.       Кратко попрощавшись, Эрик ушёл, оставляя за собой в воздухе лишь минутное молчание; вероятнее всего, у его друга сейчас формируются вопросы о таком странном выборе в общении. Потому что именно с таким взглядом Дэстони посмотрел на Исака, так и говоря: ≪расскажешь?≫       Они молча переглянулись, и светловолосый юноша после кивка художника пересел и расположился рядом с ним.       — Начнём с очевидного: почему именно Эрик? — С приветливой улыбкой на лице спросил Виш. Его явно интересовало столь странное совпадение, ведь до этого у этих двоих не было никакого повода даже встретиться. Тем более, что златоглазый и чуть ранее имел неприятный опыт общения с программистом.       — Я не рассказывал? — Удивился художник, почесав рукой затылок. —Видимо, опять забыл. — Что же, думаю, следует сказать, что по внезапному стечению обстоятельств на нашу с Эриком долю выпала работа по компьютерной графике, преподша сказала сделать проект, кстати, вот он, — быстро вынув флешку из кармана, Исак поднял её на уровне глаз, показывая блондинку. — Чёрт! — Беловолосый подскочил и испуганно забегал глазами, ища подтверждение своих самых худших опасений. — У меня осталось 15 минут, чтобы сдать его… — Широко раскрыв глаза, юноша кинул другу быстрое ≪Пока≫ и помчался к самому короткому выходу из парка.       Он бывал здесь не так часто, как хотелось бы, однако короткие, заброшенные и мало кому известные пути на его памяти ещё были. Побежав так быстро, как только умел, Исак в одном кулаке сжимал маленького носителя данных, а другой распихивал и отталкивал множество веток, что находились в опасность близости к глазам, коих лишаться совсем не хотелось.       На улице и за пределами парка не было ни одной живой души. Конечно, до начала летнего сезона осталась какая-то жалкая неделя, и пребывание людей здесь было бы крайне неуместно. Большинство уже сдало свои зачёты, а сессии через месяц, и гетерохром всё-таки, вопреки своим собственным, данным ранее убеждениям, обещал себе пересдать работу. Ведь сейчас он решил уделить внимание более значимым вещам. В особенности когда в его распоряжении целых десять минут, чтобы прибыть в пункт назначения как можно быстрее, что даёт время подумать, о чём всё-таки сказать Дэстони и как правильно это преподнести. Тревожные, необъяснимые сны? Припадки, потеря сознания практически в любой момент? Возможность отключиться посреди пары и даже не заметить этого?       Вполне вероятно. Ведь его организм очень измотан вследствие ужасного режима сна. Ложится ближе к полуночи, а просыпается за пятнадцать минут до занятий — это ли не компоненты плохого самочувствия? Во всяком случае Исак плевать хотел на это, ведь, пока он находится на неком ментальном пике, пока может контролировать своё подсознание или во всяком случае активно с ним взаимодействовать, пока, осознанно лишая себя сна, он может медитировать и пытаться уловить те секунды, чувствуя, что уходит в астрал, он будет продолжать это делать даже вопреки утверждениям друга, что такое поведение ненормально. Просто не может уснуть.       Когда ложится в постель и, закрывая глаза, поворачивается к стене или любой другой части комнаты, он не спит. Дремлет, но в сон не попадает, а если и удаётся, то за эти несколько часов и в помине не чувствует, что как-либо отдохнул или набрался сил. Только эти видения, сны повторяются в хронологическом порядке, но совместно с этим он научился их контролировать; теперь он оказывается в осознанных сновидениях. Двигается как хочет, делает что хочет и, главное, может создавать предметы по мановению рук. Самая его детская мечта сбылась. Как бы глупо не звучало, но в юном возрасте мальчик мечтал ощутить себя волшебником и, лишь махнув кисточкой, иметь возможность воплотить в воздухе образы.       Мечты разбивались о бетонную поверхность реальности, а ожидания прахом рассеивались по ветру. Как печально.

***

26/05. 15:38

      — Говори поменьше и попроще. Мы сделали анализ, усомнились в его достоверности и попробовали ещё раз.       — А если они спросят, как делался этот анализ?       — А зачем им это? Анализ-то обычный.       — Для обычного анализа не берётся краденая кровь трупа, чтобы проверить их родство.       — Да, и если ты это расскажешь, оживлённая дискуссия на тему ≪Этично ли убивать мертвецов? ≫ гарантирована. Но поскольку ты сжёг единственную улику—…       — Чтобы прикрыть тебя, а не себя.       — Ты в безопасности. Было пятьдесят на пятьдесят, не было верного или неверного ответа. Тело в земле в ста пятидесяти километров отсюда. Никто ничего не докажет. Так чего ты хочешь?       — Знать, что ты спрятал все концы.       Дверь оказалась незаперта. Очень неучтиво со стороны двух коллег было оставлять её приоткрытой во время обсуждения такой важной для них темы.       — Какие ещё концы? — Юноша с повязкой на правом глазу стоял в дверном проёме и с недоверием смотрел на двух брюнетов.       — Обсуждали тему последнего заседания. — Чересчур быстро отозвался мужчина, который являлся владельцем кабинета. — Парень-подросток с параноидальным психозом зарезал мать, он пытается его защитить, — брюнет кивнул на коллегу, — а я помогаю. В наших интересах, чтобы его не посадили в колонию, но выяснилось, что этот фрик не принимал таблетки, которые ему хотела дать мать в тот день. Силой.       — Откуда такая уверенность? Разве тебе дают медицинскую карту?       — Я хоть и косвенно, но врач, в конце концов. Могу проявить своё обаяние и применить волшебную фразу ≪Расскажи о себе≫.       Умело выкрутился.

Все лгут

.

***

26/05. 15:49

      Преподаватели чаще всего снисходительны к студентам, но что касается сдачи работы в самые последние минуты, так они терпеть не могут. К Исаку обычно совсем другое отношение, нежели к другим студентам: приличный юноша, никогда не выражается бранью, по крайней мере, на слуху лекторов такого не замечалось, одежда всегда опрятная, хоть и не глаженная местами, но, в целом, выглядит даже подобающе и подходяще под дресс-код, на сам факт существования которого абсолютно все плевать хотели.       Когда запыханный художник с нелепо растрепавшимися волосами и капельками пота, стекающими по лбу и вискам, ворвался в кабинет, держась за грудную клетку, в самый последний момент, преподаватель одарил его взглядом ожидаемого удивления. Конечно, уличить Пейнтера в его некомпетентности хочет каждый, кому он не нравится по каким-то причинам, но старшие делать это не особо любят, ведь считай уже взрослый человек двадцати лет должен быть в силе следить за своим временем и грамотно им распоряжаться. И, говоря о некомпетентности, Исак как никто иной знает все мелочи, таящиеся за этим широким словом. Делать всё в последнюю минуту, тянуть до конца, отодвигать дедлайны из-за немыслимых, глупых оправданий — это всё в стиле юноши.       Душу перестало тяготить чувство забытости и, наконец, отпустило, что позволило Исаку облегчённо выдохнуть. Покинув стены учебного корпуса, он неспешно направился обратно в сторону парка, где его ожидал друг. И он знал, что сказать.       Тихий голос светловолосого юноши аккуратно, даже как-то расслабленно по своей наивности выскользал из-под множества слоёв ткани шарфа, что художник натянул себе до самого рта:       — На-на, не лишённый сей тусклости взгляд стал маяком безыдейности. — Пейнтер начал неслышно петь, а еле чувствуемая вибрация от собственных слов небольшими волнами отдавалась в гортань и верх головы, в область висков. — Сдался в музей и в отдельности более не несёт ценности, ведь, — невидимая ухмылка проскользнула по устам во время непреднамеренной паузы, — искусство-хуйня. Не лишённый сей тусклости взгляд стал маяком безыдейности, сдался в музей и в отдельности более не несёт ценности… — отбивая подушечками пальцев ритм песни, игравшей в наушниках, Исак похлопывал по поверхности бедра, слегка раскачиваясь в стороны, и шёл дальше.       Он не стеснялся петь прилюдно, даже когда мимо проходящие кидали на него взгляды. Не делает ничего противозаконного, не нарушает общественный порядок и никому не мешает, дальше уж его дело, напрягаться ли под натиском всеобщего стереотипа, что петь на улице — стыдно. Ему не было стыдно. Ему не может быть стыдно.       — Так одиноко и пусто, прожить эту жизнь есть искусство, мы клеймим свою жизнь этим творчеством, в принципе, даже ненужным, в маршрутке на стёклах вспотевших рисуем окружность и грустную лыбу, и будто есть выбор… — Грустно улыбнувшись, юноша замедлил шаг и совсем остановился около парня с нежно-жёлтой кофтой на плечах. — Мы ждём новых песен и книг, нам всё грустно, везде хуета и везде есть искусство.       — Успел-таки добежать. — Улыбнувшись, выдал факт блондин, чьи ярко-золотистые глаза неотрывно и внимательно смотрели на художника. Ему не впервой слышать певучесть голоса его друга, но иногда это просто завораживает. Порой Дэстони даже дивится и переспрашивает Исака, не был ли его отец певцом. — Что слушаешь? — И, даже не дожидаясь ответа, Виш спокойно сократил небольшое расстояние между ними, и, ничуть не смущаясь, приблизился к лицу Исака, подхватывая пальцами один наушник и поднося к своему слуховому отверстию.

Искусство в словах, искусство в любви, Искусство создалось людьми. Для одних оно — свет, для других — это гниль, Но в общем, всегда всё искусство-хуйня. А не сердце, а гниль, а не сердце, а гниль.

      — Друг мой, я, в отличие от тебя, не гетеро и сдержаться рано или поздно не смогу. — С невозмутимым видом сказал более высокий юноша. Хотя отрыв между ними был не более пяти сантиметров. На своей коже Исак мог ощутить тепло, исходящее от Дэстони, а его будто нереальная гладкая кожа скул не оставляла иного выбора, как остановить взгляд на ней. Глаза блондина замерли на одной точке; задумчиво переваривая слова песни и слушая спокойную, приятную мелодию, он медленно посмотрел на Исака.       — Да иди ты к чёрту!       Следом же раздался смех беловолосого. Такого подкола юный студент-медик не ожидал, а учитывая эту ситуацию, когда он хотел проявить сочувствие, потому что при первой встрече заметил несколько разбитое состояние художника, ему говорят это.       — Я шучу! — Выкрикнул Исак в своё оправдание отошедшему от него на несколько шагов парню.       — Шутит он, — пробормотал Дэстони, косо смотря на друга. — Скажи ты это Эрику и получишь на всю жизнь степень инвалидности.       — Сговорились, что-ли? — Теперь пришла очередь художника хмуриться, только на сей раз шуточно. — Сначала Папер говорит, что я смотрю на него как-то не так, теперь ты.       — Так-так-так, а вот с этого момента поподробней. — По лицу юноши с глазами цветом тёплого солнца расплылась хитрая улыбка, на которую белесый фыркнул.       — С Эриком я впервые заговорил на той паре, про которую говорил тебе, — Исак периферическим зрением осмотрел место позади себя и, заметив газон, смягчающий падение, наклонился назад, ухватив за собой блондина, сел, а точнее, неуклюже бухнулся. На отчасти обескураженный взгляд Дэста после такого приземления парень продолжил как ни в чём не бывало, — и позже ПиДжи меня начал подкалывать, что я ≪Как-то подозрительно пристально≫ смотрю на него, однако… — Но фраза осталась словно незавершённой.       — Однако?       — Это в некотором смысле правда. Но события, которые происходят со мной сейчас, слишком дисбалансируют меня, что даже, если бы произошли изменения, я бы не понял. Эрик... он, — выпуская воздух из лёгких, Исак слабо, но тепло улыбнулся. Сердце с трепетом вспоминало моменты, которые они проводили в компании друг друга, насколько бы приторно сладко это не звучало, — определённо другой. Я не чувствую, что в нём та же серость, как в других моих знакомых. Его слова часто отталкивают, но действия, наоборот, притягивают. Да и чего уж скрывать, у него симпатичная внешность. — С беззаботной под конец улыбкой завершил белокурый. Удивительно, сколько информации смог вытянуть юноша с глазами цветом тёплого солнца одним только ≪Однако?≫. Определённо искусство и даже предрасположенность в общении и психологии понимания людей у него есть.       А ведь он не просто так вскользь упомянул программиста в своей комичной угрозе. Юноша сейчас сидит плечом к плечу со своим, определённо, другом, также являющимся потенциальным и абсолютно точно увлекательным объектом наблюдения, что даже самыми ненавязчивыми и незаметными упоминаниями о нужных людях может выудить нужную в настоящий момент информацию. Возможно, даже по этой причине никто не предпочитает доводить будущего психолога до белого каления подобно предельному нагреванию металла, что в зависимости от температуры светится сначала красным, потом жёлтым и, наконец, белым, ведь видеть этого приветливого, милого, обаятельного юношу в злости — это нужно ещё умудриться. В таких ситуациях смело можно говорить, что они с Нейтоном братья, несмотря на все внешние различия.       Старший Виш в далёком, насколько об этом можно судить, детстве был обладателем светлых волос, даже более светлых, нежели у младшего сейчас. Старые фотографии в бережно уложенных стопочках далеко в сумках Дэстони могут сказать об этом. Не выставляет на показ он их по причине личной, не хочет, чтобы даже глаза соседа их видели, ибо настолько сокровенное и дорогое сердцу воспоминание прошлого нельзя никому давать смотреть. На ней брат ему кажется словно хрустальным; такой, какого юноша с пшеничными волосами более никогда не сможет увидеть. Того Нейтона — ранимого, мягкого, хрупкого — не дано больше воспроизвести на реальную ныне фигуру. Взрослея, он становился более молчаливым, углубляясь в книги и изучение отраслей истории военного времени, невербально отдалялся, со временем предпочитая старым книгам отца медицинские энциклопедии. Страсть, или, скорее, неосознанная одержимость, понимать поведение и психологическую составляющую людей тянуло за собой и младшего. И они нашли общий язык; после нескольких лет молчания Нейтон всё-таки открылся ему, но это уже был другой брат.       Они даже жили в раздельных комнатах, ибо того пожелал старший у родителей, взамен давая клятвенное обещание учиться с большим усердием. Воля того была исполнена, а Дэстони, имевший при себе такое качество, которым плохие люди легко манипулируют, как привязанность, очень нуждался в брате. И, не до конца осознавая всё положение, стал стремиться к тому же и смог же достучаться, дотянуться до него. И Нейтон ответил взаимным интересом. В промежуток с тринадцати- до шестнадцати-лет брюнета они буквально не общались как семья. Всё ограничивалось заезженным ≪Привет-пока≫, а дверь в его комнату всегда была закрыта на ключ, исключением не было и отсутствие фиалковоглазого в доме.       Со временем волос стал темнеть, глаза приобретали более глубокий, затуманенный оттенок, голос становился ниже. Иными словами, взрослел и морально, и биологически, а после получения результатов о поступлении в желанный колледж съехал.       Что уж утаивать, младшего ребёнка любили больше…       Лёгкий ветер единым порывом, шумя, пронёсся рядом, в ухо проскользнул голос художника:       — Дэ-э-эст, — уперевшись ладонями в землю, зазывал того Исак, — в медитации ты меня не переплюнешь, сдавайся. — Несильно толкнув того кулаком, улыбнувшись, сказал беловолосый. — В транс впал, что-ли?       — Ух, — парень покачал головой, выпрямившись. И правда, словно попал в другую реальность, а очнулся снова в своей. Моментально его посетило желание наведаться к брату или хотя бы позвонить ему. — О чём мы говорили?       — Пф, — Пейнтер отвёл быстрый взгляд в сторону: невольно ему привиделся образ себя, когда абстрагируется от всего и вся — но возвращая его на место в следующий же миг, — мы молчали. О чём-то вспоминал?       — Да. Пять минут назад ты сказал, что, в связи с нынешними обстоятельствами, даже если и что-то чувствуешь к нему, я не имею ввиду романтическую сторону, но даже если так, то… не заметишь. Твоё физическое состояние настолько расшаталось, что больше не можешь контролировать эмоциональное?       — Ты как никто иной знаешь, что притворяться я умею, даже когда всё плохо. — Голос белокурого стал тише, больше в нём не улавливалась та беспечность, что была минутами раннее. — Дело в том, что я продолжаю пить лекарства, без них мне никуда. Но я не могу разобраться. Когда не принимаю, я сплю спокойно, но взамен не хочется ничего делать, как это обычно бывает, когда я их не пью. А если принимаю, то не могу спать спокойно: всё время в какой-то прострации, ночью не ощущаю времени, но одновременно оно мучительно долго тянется, и только если получается задремать, то попадаю в осознанные сны, после которых словно и не спал вовсе. И, к тому же, посреди дня могу потерять сознание, а такое уже было, и поймать какое-то видение. Но весь мой болезненный интерес привлекает то, что в этих снах каждый раз я словно поднимаюсь на новую ступень, новый уровень и, кажется, вот-вот достигну последнего, а, открыв глаза, вновь вижу перед собой комнату и, смотря на часы, замечаю, что прошло либо десять минут, либо двадцать, либо час. — Смотря всё это время в землю перед собой, художник словами старался наиболее чётко воспроизвести все детали, дабы друг смог понять и помочь. — Я не высыпаюсь. Очень хочу спать весь день, могу отрубиться во время разговора, да даже сейчас только силой воли держусь. Зато меня спасает медитация. После таких ночей я могу по несколько часов сидеть, и всё в порядке. Относительном. — Завершил художник. Но, вопреки всему, его здоровье было далеко не в порядке, и даже не в том, о котором юноша упомянул.       — Из всего этого можно сделать вывод, что дело в лекарствах. — Как можно аккуратнее попробовал начать свою мысль блондин, ведь то, о чём хотел донести студент-медик, очень бы противоречило планам Исака. — Поэтому я предлагаю, нет, даже настаиваю, чтобы я сделал анализы и проверил кровь на гормоны эмоций и в какой пропорции они там, потому что есть такое подозрение, что ты что-то перепутал. Я предполагаю, что у тебя передозировка. Как много ты пил в последнее время?       — Мне интересны эти сны, хоть и кажется, что рано или поздно они плохо отразятся на мне. — Издалека начал художник. — Поэтому, дабы не давать своему организму засыпать по естественным причинам, я пью их немного свыше нормы, чтобы эти сновидения не прекращались. — Показательно измерив пальцами объём превышенного количества на глаз, показал Исак. — И сегодня немного больше обычного днём, не стоит заморачиваться, правда.       — Исак, — юноша с волосами более тёплого оттенка нахмурился, а поджимая губы, сжал одну руку в кулак, — ты понимаешь, что доведёшь себя таким образом до границы дозволенного?       — Я нахожусь на границе нервного срыва, друг, а не дозволенного. — Отшутился беловолосый. Ещё одно его ужасное качество — шутить в не предназначенных для этого ситуациях. Вот нет у этого юноши чувства такта, и всё. — Хотя я её уже давно перешёл? — С выражением лица ожидаемого ответного кивка он мельком взглянул на друга, тяжело выдохнув.       — Это одна из форм мазохизма, ты понимаешь это?       — Я… — Исак задумчиво устремил взгляд на свои руки и только сейчас заметил, насколько грязные у него пальцы, отчасти из-за ежевечернего рисования, ну, и ещё потому, что, когда нервничает, он, не замечая того, начинает медленно грызть и постепенно откусывать маленькие кусочки кожи с конечной фаланги пальцев, а на свежий слой кожи попадает краска и пачкает пальцы. По обыкновению он садится на пару часов перед холостом и пишет, что душе на данный момент угодно, а зачастую это затягивается не до привычных двенадцати ночи, а до двух или трёх часов, после чего он, конечно, не высыпается и опаздывает на занятия. Когда же времени не хватает на каждодневные практики, художник сидит на своей кровати, находясь в крайне неудобном положении, и делает наброски в блокноте, после чего придаёт зарисовке цвет — обычно это акварель — и медленно, крайне аккуратно выводит все линии и неровности, в который раз пачкая кончики пальцев. А как только потухает уличный фонарь, он наспех убирает все принадлежности на тумбу и засыпает или, по крайней мере, пытается уснуть, забыв помыть руки.       Помимо сбитого сна, точно такая же проблема с приёмами пищи, точнее, их вообще нет. Только когда начинает чувствовать, что до очередного сногсшибающего головокружения пара минут, то немедленно предпринимает попытку что-либо в себя закинуть, дабы дать организму возможность хоть как-то функционировать, а иначе обморока не избежать. Однако как бы сильно друг-медик ни пытался вразумить художника, говоря о всех последствиях такого образа жизни в будущем, он не слушает.       —…Словно теряю себя. — Закончил Пейнтер спустя длительную паузу.       Наступила засуха слов.       Через некоторое время пристального наблюдения за беловолосым Дэстони негромко сказал, коснувшись плеча друга:       — Ты должен отдать мне свои лекарства, Исак. Я проверю их в лаборатории, и если всё будет в порядке, то верну тебе. — Он вытянул руку в ожидании, что гетерохром добровольно отдаст ему препараты.       Исак тихо и одновременно недовольно прорычал себе под нос, параллельно роясь во внутренних карманах жилетки. Он иногда так далеко убирает флаконы, что просто так, как только того попросит человек, вынуть их будет проблематично.       — И что мне нужно сделать, чтобы эта ≪передозировка≫, как ты выразился, прошла? — Юноша протянул на раскрытой ладони семь флаконов с замутнённым содержимым внутри. Почти каждый из них был полон чуть более чем на одну десятую часть.       Дэстони оценивающе посмотрел на бутыльки и, нахмурившись, покачал головой. Ему очень не понравилось то соотношение оставшейся части, которое он увидел. Обычно столько остаётся к концу второго месяца, ведь обновляет их художник каждые два.       — К концу месяца у тебя всегда остаётся треть. Зачем ты их столько пьёшь? — Вопрос был даже не прямым, а риторическим, ведь золотоглазый уже собирался отчитать Исака за подобное отношение и мотивы, коими он был готов шпынять художника ещё долго.— Ты словно мотылёк, Исак. Мчишься навстречу яркому, ослепляющему свету, хочешь получить от него несуществующего тепла. Но все мы знаем, чем заканчиваются такие полёты. — Ненавязчиво так намекнул, что Пейнтер так сведёт себя в могилу.       — Эдакий мотылёк-самоубийца. — Со смешком парировал беловолосый, устремив глаза цвета осеннего солнца и лазурного небосвода вверх и медленно прикрывая веки, подался назад. — Я наркоман, и сейчас ты забираешь мой наркотик, отчего у меня скоро начнётся ломка. — Радушно высказался он.       — Хорошо, что ты понимаешь это. Тебе нужна помощь? Я бы мог побыть с тобой, если вдр—…       — Нет. — Прервал его Исак. — Я один с этим справлюсь. Только скажи мне сколько.       — У тебя бледное лицо, были неоднократные обмороки и рвотные позывы. Боль в груди есть?       — Время от времени в последний месяц.       — Вот. Четыре из девяти симптомов есть. Да и просто посмотрев на то, сколько у тебя осталось, могу прямо это сказать. — Младший Виш потёр пальцами переносицу, устало выдохнув. — Тебе нужно будет потерпеть двое суток. И, — он сменил тон на более располагающий к эмоциональному сочувствию, — не отказывайся от помощи. Если не хочешь мою, то не отталкивай Папера, если он попробует разговорить тебя. Исак, я знаю, каким ты можешь быть без них. Поэтому держи себя в руках.       — Я же не настолько торчок, чтобы срываться на кого попало. Да, обычно так и бывает, но ты же знаешь, что я не со зла, не специально.       На этих словах художник максимально, насколько это было возможно, по-дружескому улыбнулся и совсем незначительно развернул корпус к другу для закрепления эффекта.       Нет. Он не делает это не специально. Точнее, беловолосому легче оправдываться перед друзьями, что говорит он все те не самые приятные вещи только оттого, что по какой-либо причине не принял лекарства или что в данный период времени загрузка по учёбе, и он забывает их пить. Но глубоко в разуме он знает и понимает, что это всё глупые, примитивные отговорки для тех, к кому это обращено. Конечно, Исак не высказывает всё, что думает о тех или иных личностях, когда ему это позволено в наибольшей степени — то есть тогда, когда друзья знают, что он, как бы это смешно ни звучало, ничего не принимал. Вот — чистый, без всех фальшивых эмоций, ходящий с выражением лица полного отвращения к почти всему живому, если не ко всем; бросающий резкие слова и совершающий необдуманные движения. В это время его разум свободен, чист, и юноша не переполнен этим мнимым ощущением любви к окружающим. Нет. Он не любит людей, он их ненавидит. Большую их часть, в этот особый круг не входят лишь самые близкие люди, да и в ценности тех Пейнтер порой задумывается в последнее время. А не бесчувственная ли мразь он? Ещё как.       С самого своего сознательного возраста беловолосый не помнит никаких тёплых чувств к родителям или даже банальную привязанность. Лекарства помогали ему держать маску и всегда улыбаться матери и отцу, обнимать их при встрече и до определённого возраста целовать маму в щёку, а она его, но всё это, конечно, уже в прошлом. Сейчас она вместе с его отцом в больнице, и они некоторое время назад заразились какой-то инфекцией. У женщины состояние стабильное, а вот мужчина… На грани смерти. Состояние его держится на таком балансе, что результат может стать непредсказуемым совершенно в любое время. Настолько тяжёлое, что в палату к нему не пускают ни жену, ни сына, и им остаётся довольствоваться лишь сухими результатами обследований и общего мониторинга здоровья. А ведь Исак даже в детстве редко видел отца. Пропадая на работе больше чем по пол дня, он стабильно обеспечивал семью всем необходимым. Но ему нужны были не деньги… Родитель. Достойный образец главы семьи отсутствовал на месте формировавшегося некогда представления о типичных семьях, а ребёнку он был нужен. Хотя, что уж там, естественного счастья проведения времени с родителями всё равно бы не зародилось.       — Научись сдерживать отрицательные эмоции.       Исак глубоко вдохнул, а в момент втягивания воздуха закрыл глаза. Обычно именно такие практики идут в помощь сохранения психического равновесия. Ведь, признаться честно — Дэстони порой настолько добрый в своих намерениях, что дотошный. Большинство людей до белой горячки терпеть не могут таких добряков, однако терпеливость последних осаждает их в нужный момент.       — Из тебя, конечно, ахренеть какой советчик. — Выплюнул гетерохром, нахмурившись, не открывая глаз.       —… — Блондин промолчал.       — Думаешь, будь это возможно, стал бы я травить себя всей этой хренью, которую пью каждый день? Вау, ведь мне так чертовски нравится каждый раз трястись над препаратами и проверять, сколько там осталось, и соблюдать, и рассчитывать дозировку при каждом приёме, и, вообще, всё время думать, что если я не выпью, то и не замечу, как начну меняться. Конечно, ты же у нас медик, должно быть, больше меня в этом разбираешься, узнав об этом всём год назад. А я, такой тупой, думаю, что что-то очень важное упустил за девять лет.       — Исак…       — Нет-нет, постой. Ничего не говори, я сам догадаюсь: ≪А возможно, ты опять перепутал дозировку, поэтому сейчас такой злой и снова не контролируешь себя?≫, — художник тошнотворным, писклявым голосом изрёк фразу, которую Дэстони всегда ему говорит в таких случаях, однако сейчас он действительно преувеличивает с сарказмом, — а? Угадал? Пфф, о чём я вообще спрашиваю.       — Исак.       — А я думаю, что да. Я ведь такой максимально загадочный человек, поэтому час назад с Эриком в кафе решил помонашить над своими флаконами и выпил одинаковое количество от каждого, чтобы впечатлить его? — Начало реплики он начал с вычурством, а к концу поубавил обороты и задал вопрос даже, скорее, себе. — И половина из них нейтрализовала друг друга, и остались тольк—…       — Пейнтер. — Грубый недовольный голос раздался откуда-то сверху, и беловолосый, наконец, решил посмотреть вверх после всего своего эмоционального порыва. Он явно не ожидал увидеть склонившегося над собой старшего брата Дэстони, что откидывал тень на его лицо.       — Нейтон. — Закатив глаза, Исак сел прямо, фиксируя взгляд на брюнете, а перед этим подражающе протянув его имя.       — Он пытается тебе помочь. Не будь такой свиньёй и засунь своё красноречие себе поглубже. — Медленно, словно прорезая скальпелем кожу; старший Виш смотрит на столь неприятного ему человека, который, к большому сожалению, является другом его младшего брата. Только это удерживает его от того, чтобы сказать назойливому подростку всё, что тот о нём думает.       — Видимо, тебе самому поглубже засунули, раз не имётся придраться ко мне.       — Тц.       Черноволосый подхватил брата за руку и, дёрнув к себе, отошёл на пару метров от художника. Им нужно поговорить без лишних ушей.       — Не общайся с Исаком, он плохая компания для тебя! — Выкрикнул юноша, изображая пародию на Нейтона.       Не получив никакого язвительного ответа, парень посмотрел себе в ноги и через несколько секунд почувствовал резкую, пульсирующую боль в висках. Это не обычный дискомфорт от перенапряжения, а ужасная, давящая изнутри боль, от которой глаза готовы вот-вот вылезти из орбит, и человек жмурится настолько сильно, будто это может чем-то помочь. Юноша сдавленно простонал и схватился руками за голову, стараясь не привлекать к себе внимания братьев; он закусил ворот рубашки, сжав его зубами, и старался унять крайне неприятные ощущения, массирующими движениями пытаясь хоть как-то изменить положение дел. Однако лучше не становилось. До него доносятся отрывки фраз из диалога Дэстони и Нейтона:       — Он неуравновешенный. И часто он так срывается на тебя?       Уши закладывает. Перед глазами всё плывёт, от напряжения в их уголках выступают еле ощутимые слезинки, но они, скорее, от сильного сжатия век.       — Не говори так. Исак в силе себя контролировать.       Слышится приглушённый, но нарастающий звон.       — Не неси чепухи. Из-за этого озабоченного они с Геной и Эриком чуть на машине не разбились.       — Стоп-стоп. Я ничего об этом не знаю, изволишь проинформировать?       — Какой же он тебе друг, раз не рассказывает о покушении на Афтера через людей, связанных с семьёй ≪Пейнтер≫?       — Чег—…       Беловолосый, казалось, смог услышать, что друг развернулся в его сторону. Именно сейчас ему приспичило порассуждать, почему он сразу не сказал Дэсту об этом всём. Почему не нашёл для этой части истории времени, почему он сейчас молчит о том, что его голова словно лопнет? Всё это смешивают мысли о сказанном Нейтоном. В каком смысле ≪через людей, связанных с его семьёй?≫. Его родители оба лежат в крайне недееспособном для физической активности состоянии в больнице, как они вообще могут быть причастны? Почему этот возомнивший себя непонятно кем индюк смеет так отзываться о деле, которое его не касается?       Подозрительный тон окликнул Пейнтера, скрючившегося чуть ли не до размеров куба объёмом пол метра на пол метра, а сам юноша даже головы не поднял. Однако Дэстони явно хотел выяснить, в чём тут, собственно, дело.       — Что с тобой? — Откинув все заготовленные пытательные диалоги, блондин метнулся к художнику, садясь перед ним на колени, и, коснувшись ладонью лба, задрал голову вверх, а точнее, зафиксировал на уровне своих глаз. Вид друга привёл златоглазого в ужас, а в частности, вздутая на шее артерия и тяжёлое, учащённое дыхание свидетельствовали о резком скачке давления и, вероятнее всего, скорой потери сознания. Что и случилось в последующие пятнадцать секунд.

***

26/05. 16:00

      И снова здесь.       На этот раз яркий столб света уже не кажется таким недостижимым, а вполне досягаемым, что путешественник по сновидениям стоит прямо перед ним.       Почему-то охватило чувство какой-то окрылённости и почти окончательной завершённости. Как он оказался здесь? Снова отключился? Ох, как же парень надеется, что в своей комнате, а не где-нибудь на улице. Не очень-то приятно, стало, пробуждаться в половину первого ночи на скамейке поодаль от колледжа.       В любом случае Дэстони там занят далеко не философскими рассуждениями об удобности той или иной породы древесины в скамейках, а ведь он… ≪— Пульс слабый, реакция на свет отсутствует.≫ ≪— Что-то между обмороком и коллапсом. Чёрт, Исак… Очнись.≫       К чёрту. Сейчас не это важно.       Рука сама потянулась к свету. От его источника исходят еле заметные волнообразные потоки холодной энергии, но, поднося ладонь ближе, ощущаешь, что она тёплая внутри. Он может шагнуть прямо сейчас. А что если не вернётся? Что если придётся пожертвовать телом, дабы сознание наконец достигло желаемого? И нет надёжной гарантии, что это всё не иллюзии отключающегося разума, воспроизводимые последними отголосками деятельности нервной системы. Готов ли? Не довёл ли юноша себя до полного изнеможения, что организм готов погрузиться в кому?

А ответ прост.

Он всегда был.

И всегда был только один, другого просто не дано.

Шаг, и… Навстречу свету.

Мотылёк

.

≪— Быстро, дыхание замедляется!≫

Что же ты наделал.

***

26/05. 9:00

Дата и время смерти: двадцать шестое мая, девять часов ноль минут. Фамилия Имя: Пейнтер Джеймс. Возраст: сорок девять лет.

      Двое мужчин с серьёзными лицами спешно проходят мимо спешащего преградить им путь персонала, светя во все стороны документами, позволяющими им проходить с особой надобностью в больничные помещения, а в частности, один человек, работающий в местном морге, намного упростил этим двоим задачу.       — У тебя приёмный ребёнок, и ты берёшь для себя и своей супруги его фамилию. Вопрос: зачем тебе это нужно? Рассматриваем это с их точки зрения, ибо в мой адекватный мозг такая концепция не приспосабливается. — Рассуждает на ходу более низкий черноволосый мужчина, скорее, даже парень, ибо по внешнему его виду возраст определить крайне сложно.       — Как мы уже выяснили, прочесав если не всё, то добрую часть баз данных, то один из них является его родственником, вот только на усыновление его взял мужчина, а не женщина, а ты на основе своей профессии должен знать, что женщины более эмоциональны, но не менее компетентны в таких вопросах, поэтому странно, что процессом занималась не она. Ты проводил тест на наследственность?       — Во-первых, у отца нет того же пятна на скуле, а глаза у него карие, так что к нашему гетерохромному моя пятёрка по генетике несколько лет назад и к чёрту не сдалась. А во-вторых, тебе что-нибудь говорит светлый волос у родителя и белый у ребёнка?       — Меня всё же вводит в ступор сам факт, что на кой-чёрт отцу, если он его настоящий отец, понадобилось усыновлять своего же сына и приписывать фамилию жене. В другом же случае, если она его настоящая мать, то это добавляет только ещё больше вопросов. Итак, у нас есть две теории, основанные только на том, что мы предполагаем, что один из них его кровный родитель, но это исключая странность теории о том, что люди просто решили взять фамилию мальчика?       — Насколько я могу судить, то это так. Располагай мы большими данными, смогли бы убедиться точно.       — Сейчас у тебя есть прекрасная возможность проявить себя.       Они прервали разговор, остановившись у большой тяжёлой двери с надписью ≪Морг≫. Первый тяжело вздохнул и вошёл внутрь, но прежде чем закрыть её, услышал несколько утешающее:       — Дело осталось за малым. Возьми образец, а второй возьмёт ОН. Если всё пойдёт по плану, то ничего не будет мешать, и Исак ничего не поймёт.       — Очень надеюсь на твою надеянность. — Саркастически протянул высокий голубоглазый мужчина.       — Он тоже хочет узнать о нём больше. Я же говорю — странный.       — Ты любишь копаться в странностях.       — В странностях, а не их прошлом.

***

26/05. 19:17

      Через час после потери сознания у художника тело его перенесли в ближайший медицинский пункт. Конечно, глупо было бы приволочь всего-то отрубившегося от, вероятнее всего, усталости студента в мед. кабинет колледжа, который и выпускает людей подобной специальности в мир, однако случай не бытовой.       По-быстрому объяснив всю ситуацию медицинскому работнику, Дэстони наблюдал, как того приводят в чувство, чему сам юноша будто противился или, по крайней мере, его тело, но факт на лицо. Он открыл глаза и пришёл в сознание только через пятнадцать минут, долгих пятнадцать минут, наполненных неприятным ожиданием и волнением за друга.       Как только художник начал говорить более-менее внятно и разумно, блондин пригрозил, что в следующий раз сам его заставит с сознанием расстаться, раз оное ему так не важно. Исак же пробормотал нечто в своё оправдание, но согласиться пришлось, вследствие чего в самое ближайшее время отправиться в свою комнату и сразу же в постель.       Брюнет же оставил младшего брата на полпути, привязывая себе некие дела крайней срочности, и скоропостижно покинул компанию Пейнтера. Ох, как же он хочет разобраться, что происходит в его голове, да и не только в ней. По рассказам Дэстони он до одурения необычный человек. А Нейтону, как уже говорилось раннее, нравится всё необычное.       Что касаемо других людей, так их жизни складываются совсем по-другому. Каждая отдельная личность и каждая жизнь несут в себе множество данных и информации о них самих же и об их окружении. А если проводить логическую цепочку между знакомыми и знакомыми знакомых, то можно понять, насколько тесен мир, потому что именно этим был занят гетерохром сейчас. Боль, конечно, притупилась, но думать как следует не давала, а поэтому даже самые простые умственные алгоритмы образовались с большим трудом.       Итак, если Нейтон — брат Дэстони, что и понятно и не следует усомнению, а сам блондин является другом Исака и, как ни странно, знакомым Эрика, то следственно Нейтон откуда-то должен знать о его существовании и его старшем брате Гене. Далее уже следует вопрос: что или, точнее, кто связывает двоих Афтеров или хотя бы одного из них с Нейтом? И тот судья не может не иметь к этому отношения, уж слишком мало о нём известно, причём Гена не шибко хочет рассказывать о нём. А ещё это нападение. Чёрт, от этого всего кружится голова.       Юноша нехотя встал с ложа и сел за стол, подхватил ближайший клочок бумаги под руку и начал записывать все свои размышления в виде компактной схемы, и все люди на ней тем или иным способом знакомы друг с другом. Дэст с Эриком, Гена с Эриком, Гена с Исаком, Дэст с Нейтом, Эрик с Исаком… Кого он, чёрт возьми, упускает? Где этот человек? Где связывающая всех нить?       Однако в другом месте…

***

26/05. 23:17

      Вечереет. За окном уже заметно потемнело, и яркий свет фонарей освещает дорожки прохожим студентам, возвращающимся в родное общежитие после выходных с семьёй. Юноша волосом цвета молодой пшеницы расслабленно сидит за своим рабочим столом, насколько это позволяло состояние. На их с соседом комнату приходилось две кровати, два шкафчика для одежды, столько же столов и стульев, и как приятный бонус шёл мини-холодильник для более удобного хранения продуктов. Но самое приятное для младшего Виша было отсутствие его соседа, и юноше открывалась прекрасная возможность поговорить по телефону с другом без посторонних ушей. Могло создаться впечатление, что блондин не очень-то и любит своего соседа по комнате, но на деле же все его неуклюжести и забывчивость порой смахивают на бюджетную пародию Исака.       Несмотря на освещение снаружи, царил поздний вечер, плавно приближающийся к половине двенадцатого; а время действительно пролетает быстро, особенно когда весь день на нервах, а ещё больше это состояние подкрепляет припадок друга. Во что этот художник вляпался?       Дэстони уже давно заметил признаки хронической депрессии у его дорогого творца искусства, однако это не мешает ему создавать поистине красивые картины. В давности очень много великих художников болели либо психическим расстройством, либо чем-либо ещё, но именно эта особенность выделяет их, ограничивает. И ограничивает не в делах, поступках или правах, наоборот, это даже позволяет им творить невиданные вещи и ограничивает от внешних факторов влияния, и позволяет творить в своей изолированной, искажённой в восприятии среде, поэтому и кажется порою, что картины их не от мира сего. Но это только исключительные случаи. Исак в отчаянии, но успешно это прикрывает под фальшью.       Он уже много раз распинался своему товарищу-медику о своих убеждениях и восприятиях этой жизни. Как он вообще понимает всё это и его отношение к людям, себе, друзьям, семье. Чушь. Все образы и границы настолько расплывчаты, что порой одно понятие перетекает в другое, и теряется истинное значение, однако константа всегда остаётся неизменной — его отношение.       Отношение. Отталкивает человека.       Блок. Защита от его удара.       Удар. Ответный удар.       Вот и вся политика общения, которой он пользуется в близком кругу. В обширном же взаимодействии с людьми он спокойный, совершенно уравновешенный и милый юноша, который с радостью поддержит разговор, а потом отвернётся и на лицо наползёт гримаса отвращения к этому человеку. А ведь всё так просто: не будет его обычного отношения, не будет и удара, поэтому он старательно держит дистанцию, не подпуская слишком близко, ведь тогда человек поймёт, с кем имеет дело. Это всё смахивает на ведение боя. Здесь бьёшь либо ты, либо тебя. В третьем же случае вы как истуканы стоите друг напротив друга, не зная, куда нанести удар, ведь боитесь ответного, поэтому вы и не предпринимаете отношения. Они вам не нужны, ведь отношения порождают отношение, а за ним всегда следует удар. Или же Исак просто боится, что его снова ранят? Причина намного глубже.       — Как ты?       — Уже лучше. В пределах нормы, если так можно судить.       — Твоя норма носит очень относительной характер, Исак. Я спрашиваю, потому что должен убедиться, что ты чувствуешь себя нормально.       — В пределах нормы. — Раздражённо ответил белокурый, нервно перекручивая ручку меж пальцев, наблюдая за её путём и тем, как легко она проходит вровень с тонкими, длинными пальцами.       — По шкале от одного до десяти, насколько тебе плохо?       — Тебе рассказать про боли душевные или физические, после того как я не спал нормально уже четвёртые сутки? Боюсь, это смажет тебе диф. диагноз.       — Эмоциональные боли. — Серьёзно проговорил златоглазый. Перед ним лежала гора учебников и не меньше тетрадей с конспектами, которые он, по всей видимости, будет разбирать полночи, ведь параллельно с разговором по телефону он читает учебник.       — Воу-воу, полегче, док, я же не какой-то там наркоман, у которого забрали его препараты.       — Исак, — выдохнув в динамик, создавая тем самым слабые звуковые помехи, Виш оторвался от штудирования и поднял взгляд на стену, — отнесись к этому серьёзнее.       — Да я сама серьёзность.       — Исак. Пожалуйста.       Гетерохром глубоко вздохнул. У него самого сейчас крыша готова вот-вот поехать оттого, что слишком много вопросов под ней возникло, так ещё и Дэстони своим серьёзным тоном последний гвоздь в могилу вгоняет.       — На семёрку. Всё, доволен? — Процедил Исак, лишь бы тот отвязался. — А теперь оставь меня в покое и вали в свою лабораторию гонять первокурсников, пока они там дурь варят в пробирках, ну, или присоединяйся к ним и мне захвати.       — Я позвал к тебе кое-кого. Надеюсь, ты не будешь против компании на эту ночь? — Закопошившись, на ходу спросил златоглазый, собираясь в обозначенную минутой раннее лабораторию. — Только послушай: не отказывайся сразу. — Поспешил перебить он Пейнтера. — Я позвонил Эрику, да, ты можешь догадаться, почему именно ему, но когда он придёт, то сам всё поймёшь. А теперь всё, давай. Я пошёл твои препараты проверять, и скажи спасибо, что тамошнему микроскопу я на одну ночь изменяю своей кровати.       — Передавай ему от меня привет. — Сухо заключил Исак и завершил вызов, после чего ещё несколько секунд смотрел в экран мобильника, перерабатывая информацию.       Крайне обескуражил факт, что Дэстони позвал Эрика, именно он и именно его. Эти двое даже без пассивной агрессии не могли посмотреть друг на друга, а тут внезапно второй согласился по первой же просьбе прийти к нему. Почему-то начинает казаться, что против художника готовится заговор, причём в этом будут участны даже самые на первый вид безучастные люди.       Белокурый тяжело вздохнул и, откинувшись на спинку стула, закинул ноги на стол, и закрыл глаза. Есть очень много вещей, о которых стоит задуматься, но каша в голове настолько густая, что невозможно найти нить, за которую можно зацепиться и попробовать развязать этот узелок.       Через двадцать минут дверь бесцеремонно была открыта, а художник пребывал в крайне скверном расположении духа, чтобы вежливо поприветствовать гостя, коим брюнет стал настолько же внезапно, насколько Исак об этом узнал. Эрик осмотрелся по сторонам, дабы быть удостоверенным, что здесь они одни и говорить можно спокойно, без страха, что слишком конфиденциальная информация попадёт в чужие слуховые отверстия.       — Ты спишь?       Не шевельнувшись и не открыв глаз, Исак поджал нижнюю губу, ожидая и пытаясь предугадать следующие действия Афтера, если уж он думает, что художник спит.       — Исак?       Однако тот всё продолжал стоять в дверях. Алоглазый не был похож на человека, следующего большинству правил этикета при посещении чужих жилищ, но он продолжал стоять. Однако такое однообразие очень быстро наскучило Исаку, и он медленно поднял веки, уставившись на программиста.       — Я медитирую.       — А больше похоже на то, что спишь. — Хмыкнул темноволосый, устанавливая зрительный контакт с белесым юношей, не стремясь его так быстро разрывать.       — Тогда для тебя я спал.       — Как мило.       Оба посмотрели друг другу в глаза. Исак всматривался в очередной раз в образ своего нового знакомого, или уже можно называть того другом, стараясь зацепить в памяти как можно больше деталей и особенностей. Для второго юноши ситуация была намного сложнее. Усугублялось всё тем, что в тёмной комнате Пейнтера не было возможно как следует рассмотреть, и наличие у брюнета жуткой близорукости делало его взгляд расфокусированным; хоть и на глазах были контактные линзы, зрение же его было по -8 без них, что доставляло ему массу неудобств в повседневной жизни. Белокурый этого пока что не заметил.       — Мы слишком долго смотрим друг на друга. — Всё-таки, первым сдался Эрик, сконфужившись отведя взгляд, находя очень занимательным занятием рассматривание стен.       — Меня интересует твоё тело сугубо с художественной точки зрения. Что? — Посмотрел художник на дёрнувшего от такого замечания программиста. — Все художники в каком-то плане имеют врачебный взгляд на человеческие тела, они их не возбуждают. — Беззаботным тоном осведомил Исак черноволосого, что начал приближаться к нему с уже каким-то настороженным выражением лица. — А меня и подавно.       — Ты как раз-таки и похож на человека, которого будет возбуждать обладатель того же пола. — Сев неподалёку на кровать белесого, сказал Эрик.       — О да, двадцатилетний студент с мешками под глазами, что больше, чем бюст у нашего декана, и расстройством психики вместе с грубиянством так возбуждает. — Скучающе парировал обладатель холодного блонда, смотря в потолок.       Юноша с более тёмной кожей хмыкнул на подначку от Исака, предпочитая стратегию молчания. Дэстони предупреждал его, что творцу нужно как следует выговориться и что он сам, если захочет, всё объяснит.       — Я не по мужикам. Но также и не натурал, и не бисексуал. Мне нравятся только образы, сами же люди в сексуальном плане не влекут, при этом всём я и не считаю себя асексуалом, потому что способен любить благодаря этому, — Исак слабо хлопнул ладонью по грудной клетке в районе, где раньше находились его скляночки с лекарствами, которые несколькими часами ранее были бесцеремонно изъяты, однако вспомнил он об этом, только когда рука уже лежала на груди, словно художник указывал на сердце. ≪Очень ироничная чёрная шутка от судьбы, спасибо≫ — мысленно, с раздражением пронеслось в белокурой макушке.       — Проверяешь наличие сердечной мышцы? — Со смешком спросил Афтер, посмотрев на Пейнтера. — Боюсь тебя огорчить, что всё на месте.       — Да не в этом дело. — Рыкнул раздражённо Исак, метнув хмурый взгляд в сторону первого юноши. — Ты ничего не понимаешь, и свои сортирные шутки оставь при себе.       На минуту оба замолчали, продолжая вместо разговора пилить друг друга взглядами; и у каждого он был разным: у творца — злость, у программиста — настороженность и подавленная агрессия, ведь если бы не просьба младшего Виша, он бы тоже как следует поплевался ядом.       — Твой тупоголовый соплежуй сказал мне, что у тебя сейчас не лучшие времена и что тебе нужна поддержка или хотя бы присутствие кого-нибудь рядом. Так что заткнись и принимай мою сраную поддержку, если она тебе так нужна, и прекрати вести себя, как баба с пмс. — Низким тоном проговорил темнокожий, исподлобья глядя на Исака, у которого глаз дёрнулся от таких внезапных известий. — И прежде чем ещё что-то скажешь — заткнись. Потому что с тобой явно что-то не так, и если ты не хочешь очень душевно со мной поговорить, то мы оба будем просто молчать всю ночь. Меня и этот вариант устраивает, ибо я хотел бы поспать, хоть и при иных обстоятельствах предпочёл бы этого не делать. Мои сны как-будто сам Дьявол из преисподнии вытащил… — Последнее Эрик уже мрачно пробормотал себе под нос и, закинув ноги на кровать, развернулся к стене лицом. Показательно делая акцент на том, что свою часть накипевшего он выговорил, и на мнение Исака по этому поводу плевать хотел.       И вновь наступило затишье, сквозь которое, словно через толщу воды, прорывалось только медленное втягивание воздуха от белокурого. Ох, его лицо сейчас надо видеть. Это возмущение наряду со злостью, что его просто заткнули и отвернулись, с явным подтекстом, что собеседнику плевать на его реакцию. Но определённые слова заставили задуматься, а после тщательного анализа гнев как рукой сняло и над головой возобладало какое-то умиротворение и буддистское спокойствие, что хоть сейчас иди и медитируй по десять часов под водопадом в далёких тропических лесах. Обратить на себя внимание и заставило упоминание о резкой смене настроения художника, чего он сам уже и не замечал и, к тому же, активно игнорировал.       Опустив голову, юноша с малым чувством вины посмотрел брюнету в спину; тяжко вздохнув, он всё же набрался смелости сделать тон как можно более снисходительным, расслабленным и предрасположенным к дружеской беседе и мягким тембром голоса начал:       — Я действительно должен кому-то это рассказать. И если не ему, то тебе.       Эрик спустя несколько секунд непринуждённо повернул голову к гетерохрому, фиксируя взгляд на нём.       — Слушаю.

***