На острие ножа

Чимин удивлённо распахнул глаза, когда послышался лёгкий хлопок от падения. Падение тщедушного, слабого и дрожащего тела старшего на спальные мешки. Дыхание в небольшом пространстве ощущалось как-то слабо. Да и сам он был слабее обычного, будто сбросил со своего и без того худощавого тела килограмм пять, а теперь кажется: ветер подует — тот свалится, словно осенний лист. — Эй, ты что, умираешь? — осторожно спросил Пак, машинально чуть двигаясь к нему на карачках. — Нет, блять, воскресаю, — послышалось хриплое снизу. Тот попытался привстать, но безуспешно — руки совсем не держат. Сдался, утыкаясь затылком в мягкую поверхность. — Отвали. Ты всё равно ничем не поможешь. — Почему ты ничего не ел? — требовательно спросил Чимин, упуская все формальности и то, что тот может о нём подумать. Почему-то настрой на настоящий спор затерялся где-то вместе со слабым дыханием старшего. Брови Мина слегка удивлённо поднялись. — Это Намджун рассказал? — язвительно спросил он. — Вот трепло... А ты что, волнуешься? Едко. Голос Юнги пытается разъесть его внутренности и выесть всю его жалость. Избавить. Но дело в том, что он не жалел. Он рассуждал логически, что не сможет провести целую ночь с задыхающимся Мином, зная, что может что-то сделать. Это был его инстинкт. Это был он. — Ещё чего, — отрезал Чимин. — Просто я не собираюсь спать в одной палатке с трупом. — Ну и не спи. Выход там. Ночь наверняка выдастся не очень холодная. Чимин опустил брови. Серьёзно? Этот наверняка будет хамить даже на смертном одре. Юнги совсем плох. Действительно, если бы Чимин встретил его на улице, не зная, подумал бы, что тот один из наркоманов, что сначала обдолбятся, а потом засыпают в каких-нибудь переулках, пугая людей своим мертвецким видом. Только вот здесь он знал его. Знал причину, по которой он в таком состоянии. И это было намного хуже, чем встретить лежащего на лавочке парня, потрепать его, чтобы немного оклемался и пошёл домой и не напрашивался на неприятности на тёмной улице, а потом пойти по своим делам. Потому что дело тут было совсем не в дешёвых наркотиках. Он обещал Намджун-хёну, что Мин вернётся с этой поездки без каких-либо травм. Но а если он помрёт прямо тут? Это будет считаться? Выглядел он так, словно вот-вот готов это сделать, а подводить Кима не хотелось. Но ведь, он пообещал только то, что не будет его калечить. И всё. Больше ничего. Больше ничего он ему не должен. То есть, вообще, Намджун не так уж и беспокоился. Значит, навряд ли одни сутки без крови убьют вампира. Просто ему хреново. И всё. И плевать, что тот выглядит так, как будто готов откинуть копыта прямо здесь. Да, точно! Плевать. Это не его проблема. Чимин сжал кулаки, заскрипел зубами, и, потянувшись, расстегнул пуговицу на цветастой лёгкой рубашке.

Mansionair — Hold Me Down Maths Time Joy Remix

— Собираешься устроить стриптиз? — слабо усмехнулся Юнги, краем глаза замечая, как Пак расстегивает рубашку. Глаза, несмотря на слабость, заинтересованно блеснули. — Если ты и правда это делаешь, то давай побыстрее, пока я не отключился. Потому что сейчас не очень подходящее вр... — Заткнись, — Пак рывком поднимает его за плечо, заставив сесть приемлемо прямо. Впервые он жалеет, что не может пройти мимо. У того, кажется, от такой резкой смены положения в глазах двоится, потому что Мин слегка шатается, не понимая, в чём дело, а потом, чтобы остановиться, хватается за чиминовы плечи. В его глаза медленно закрадывается осознание. — Ты дурак? — ошалело выдаёт он, отстраняясь от него дальше, отталкиваясь руками, когда Пак решительно сдёргивает на одной стороне рукав вниз, оголяя правое загорелое плечо. — Да. Именно так, — кидает Чимин, хватая за затылок и силой возвращая его обратно. — Поэтому, пей. — Нет! Чимин поморщился, когда тот попытался вывернуться. Серьёзно, как капризный ребёнок. — Я сказал заткнись и пей, пока я не передумал, — сквозь зубы процедил он, пальцами грубо зарываясь ему в светлые волосы на затылке. Резко прислоняя к себе так, что тот даже невольно утыкается губами в чиминово плечо, и, при контакте с кожей, сразу же затихает. Что же он творит? Юнги замирает в нескольких сантиметрах от его плеча. Неприятное, но ожидаемое зудящее чувство пробегает от плеча и забегает на шею, заставляя волосы на затылке встать дыбом. Юнги сверлит его взглядом. Выедает глазами, как кислотой. Так, будто мысленно уже выгрызает каждый кусочек чиминовой плоти. Будто внутри своей головы уже впился, выкусывая, выпивая его всего, как чашу с вином. Будто борется со своими демонами, которые изнутри выпивают его же самого. Будто борется сам с собой. Только тонкие пальцы сжимают его плечи, а дыхание щекочет шею. Юнги хочет. И Чимин едва ли сам не чувствует, как тому стягивает внутренности, а голодное животное рвётся наружу. Юнги напоминает выдрессированную собаку, что видит перед собой кусок сырого мяса, но не может подойти и съесть, потому что правила, таким трудом выжженные на подкорке сознания, не дают потерять остатки самообладания и поддаться своей животной сущности. Однако желудок сдавливает от голода, хвост поджимается, а из пасти неконтролируемо течёт слюна. Потому что оно ведь здесь. Так почему нельзя? Здесь. Сейчас. Не где-либо ещё. Хочется завыть и собственноручно разодрать себе глотку, чтобы не переступить эту черту. Слышно только их неритмичное дыхание, что отражается от полиэтиленовых стен, возвращаясь обратно лёгкой духотой. Чимин отводит глаза. Как можно медленней, пытаясь успокоиться, пробегает ими по оранжевому пространству палатки в этом напряжённом, но раздражающем ожидании, ощущает взгляд, но не может посмотреть в глаза Юнги. Не потому что боится. Потому что положение не позволяет. Если скосит глаза в сторону — те от напряжения заболят, а всё равно взгляд Мина не увидят, только очертят подробно ушную раковину и те самые пару миллиметров тёмных отросших корней под светлыми волосами. И его это злит. Злит до безобразия. До стиснутых до тупой боли зубов. Так, что хочется приложить его зубами, не оставляя права выбора. Прижать к своему эпидермису, впиваясь в шею короткими ногтями и прослушать невольное мычание над своим ухом. Его пальцы автоматически сильнее сжимаются на блондинистых вихрах, чтобы нетерпеливо ударить его челюстями о его же плечо. Но тут же настороженно, будто давая шанс, замирают. Юнги, видимо, почувствовав чужое напряжение, послушно, обманчиво осторожно прислоняется, опаляя горячим дыханием кожу. Мягко, словно боится чего-то, едва осязаемо задевает сначала нижней губой, следом осторожно мажет острыми зубами, не раня, а затем, будто срываясь с цепи, слегка откидывается назад, едва ли не воя от досады, и впивается в пространство между шеей и плечом. Демоны победили. Чимина от такого напора откидывает назад, и он плюхается с колен на задницу, в тесное пространство между спальными мешками. Выдыхает. Как-то облегчённо, словно от того, что не нужно заставлять того делать это силой. — Рубашку не заляпай, — бросает он, прикрывая глаза. Ослабляет пальцы, позволяя им свободно запутаться в мягких прядях, пока тот слегка приподнимается, вероятно, чтобы иметь возможность захватить как можно больше. Но через некоторое время немного успокаивается, понимая, что это не нужно. Чимин не сопротивляется. Чимин не жертва. Чимин добровольно отдаёт свою кровь. Просто так. И он бы сам, чёрт возьми, хотел бы знать, c какого хуя он это делает. Это, наверное, можно сравнить с медленным высасыванием жизни. Энергии. В каком-то смысле похоже на реакцию алкоголя или лёгких наркотиков. Ощущение то же, что и тогда, когда нанюхаешься слишком резкого запаха духов или краски и тело шатает и голова кружит, как на аттракционе, а в глазах мутнеет и чёрные точки. Крутятся. Водят хороводы и играют в салки. В плече сильно оттягивает и убийственно саднит. Но привыкнуть можно. В нос от волос старшего рядом с его лицом, теперь уже более явно пробивается приятный запах мяты и ещё чего-то сладковатого. Ванили, что ли... Наверное, шампунь. Ненавязчиво. Какой-то слишком странный. Ему казалось, что от Юнги должно пахнуть чем-то пьянящим, приторным до кариеса, до тошноты. Но нет... Запах заставляет вдыхать и вдыхать его с новой силой, вместо кислорода, пока место в лёгких не закончится. Или же это очередной бред из-за анемии? Вторая рука автоматически скользит чуть вверх, на минову талию, слегка прижимая к себе. Худая поясница вдруг в бреду становится какой-то слишком правильной под его пальцами. Разве Юнги не сам того хотел? Разве не он всё это время нарывался на чиминово внимание? Так вот оно. Что ему мешало просто взять и укусить? Гордость? Остатки ума? Хоть какой-то здравый рассудок, не готовый к последствиям. Да. Наверное. Бред собачий! Если он так хочет, то Чимин преобразится и станет для него ещё одним демоном. Наконец, когда слабость совсем явственно заволакивает сознание, а Пак уже беспокоится о том, что Мина придётся отрезвлять самому, тот ослабляет хватку. Останавливается на плечах, перебираясь пальцами чуть дальше к лопаткам. Медленно, будто оклемаясь, вынимает клыки. Убирает. Сверлит зачем-то глазами то же место. Своё дыхание кажется каким-то слишком громким. Вместо зубов по коже с открытым укусом проходится скользкий язык. Чимин почему-то не удивляется. Убирает руку со светлых волос, вторую оставляя на миновой пояснице, откидывает её назад, чтобы опереться. — Я вижу, теперь ты полон энергии, — усмехается Пак, рукой находя край его футболки и пробираясь под неё, пальцами касаясь потеплевшей мягкой кожи. Чувствует, как Мин от его касания содрогается, машинально прижимаясь сильнее. Юнги показательно игнорирует его. Слизывает остатки, слегка задевая повреждённую кожу ровным рядом зубов. Его губы плавно переходят с плеча на шею, заставляя голову чуть откинуться. Опускается такими же мокрыми инициативными поцелуями по загорелой коже, будто пытаясь забраться в глотку под кадыком. Забраться в его душу, чтобы просверлить там всё, затопить своим непотребством. Кожу стягивает от слюны, при этом ей же раздражая свежую рану, но это отвлекает от боли. Честно, даже пугающе отвлекает. То, что он всё-таки разрешает Мину вылизывать его шею после того, как тот его укусил, — действительно не то, что он мог предвидеть. — Ты как собака, — каким-то слишком низким голосом вдруг выдаёт он, и Юнги, до этого всасывавший его кожу на шее где-то в стороне от кадыка, от такого неожиданного поворота на миг даже замирает. — Будто благодаришь хозяина за то, что тот бросил тебе кость. Мин еле слышно хмыкает и обмирает, последний раз проходясь по его шее языком. Отстраняется. Сильно толкает его в грудь, и Пак валится спиной частично на мягкий спальный мешок и частично — на покрытую одной только тканью палатки землю. — Так значит, любишь такие игры, — перекидывает ногу через распластанное чиминово тело, усаживаясь сверху. Задом недалеко от ширинки. Совсем рядом. Нет, не собака. Кот. Иногда ленивый, но с присущей всем кошачьим хитростью и вёрткостью. Ластится, когда что-то надо, и шипит, когда что-то не нравится. Даже сейчас — коты всегда такие довольные, после того, как их накормили или когда голодны. И всё равно иногда воротит нос, пока не ткнёшь мордой в еду. А потом мурчит и трётся о руки, когда понимает, что этот человек не причинит ему вреда. — Скорее, это больше твоя тема. — Уверен, тема с подчинением — именно твоя слабость, — Юнги наклоняется, заглядывает своим томным прищуром прямо в глаза, пользуясь слабостью младшего. Елозит тощими бёдрами по его животу, слегка задирая цветастую ткань чиминовой рубашки. — Тебе кажется. — Нет, ты это уже признал. Замолкают. Юнги опирается руками о его грудь, чтобы чуть склониться, заглядывая светло-карими цепкими и жадными глазами прямо в душу. Пытаясь отыскать там что-то. Что-то, о чём и сам, наверное, не знает. Сминает пальцами ткань в районе груди. Отпускает. Одна рука, поддаваясь порывистому желанию, нетерпеливо нашаривает руку Чимина, лежащую рядом. Сжимает длинными пальцами ладонь, слегка пропуская их между его собственными. Наклоняется, прижимая её к полу сильнее. Чимин ждёт. Не знает, чего именно. Но сейчас ему любопытно, что тот будет делать, если Пак не возьмёт его под контроль? Как далеко он сможет зайти? — Кстати говоря, Намджун объяснял, что я не умру, если не буду пить кровь какие-то сутки? — скорее сообщает, чем спрашивает Мин, ехидно улыбаясь. — Нет. — Как мило. Ты думал, что я умру и решил поделиться своей кровью, — не разрывая зрительного контакта, Юнги перебегает пальцами от ладони к его запястью. Медленно, не отрываясь от разговора, передвигает её на своё бедро, прижимая. — Неужели я так тебе дорог? — сладко. Так сладко, что Чимин едва ли не чувствует кристаллики сахара на кончике языка. — Ещё чего, — Чимин задержал ладонь на чужой ягодице. Не отрывая завороженного взгляда, чуть сжал пальцами, задевая большим голую кожу над каёмкой брюк, от чего тот заметно на секунду задержал дыхание. Играть на чувствительности старшего и правда оказывается весело. Бледная минова рука всё ещё лежит поверх его, лежащей на его бедре, как бы закрепляя, чтобы не смел убирать. — Врёшь, — хрипло шепнул Юнги, выпрямляясь, свободной рукой слегка царапая чиминову полурасстёгнутую рубашку. Смотрит сверху-вниз. Кончик острого языка быстро исчезает между потемневших влажных губ. Томно, но с едкой, как те препараты в кабинете химии интонацией, спрашивает: — Скажи, ты дрочил, думая о том, как меня наказываешь? — чуть подаваясь вперёд, проводя пальцами между расстёгнутых пуговиц, где находится голая грудная клетка, что всё чаще вздымается от цепких прикосновений. Продолжает: — Кончал с моим именем на губах, представляя, как делаешь мне больно, как я безропотно подчиняюсь тебе, м? Млеет от своих же слов. Наблюдает за реакцией Чимина, чтобы понять, когда грудь под его рукой начинает вздыматься сильнее и чаще, и когда его ширинка позади него начнёт увеличиваться, принося своему обладателю тупую боль. Чимин всё видит. Чимин чувствует и всё читает в расширенных зрачках старшего. И может быть дело в том, что сейчас ему известны все его намерения, или в его обескровленном состоянии, но впервые, его это веселит. На этот раз хочется поставить блондина на место не силой, а словами. — А ты? — Чимин ухмыльнулся. Подумав о том, что достаточно прикидываться бревном, резко сильнее сжал его бедро, прекрасно помня о том, что Мину больно от любого сильного воздействия на больное место. Юнги молниеносно судорожно простонал, сгибаясь вниз, опираясь теперь уже обеими ладонями о Пака. Дыхание надорвалось. Юнги был сломлен столь же быстро, как и успел захватить верх. — Ты трогал себя, представляя на месте своих пальцев меня, м? — на манер самого Мина хрипло проговорил он, слегка расслабляя руку. Тот дышал тяжело, кажется, едва сдерживаясь, чтобы не упасть на него полностью. Руки, опиравшиеся на его грудь, крупно дрожали. Наблюдая, как взгляд Юнги заволакивает дымкой, он, неконтролируемо хриплым, тягучим, как патока, голосом, продолжил: — Я ведь вижу, как ты тащишься от того, что я могу не только делать тебе больно... — взгляд на перебинтованную шею и правое ребро, — но и оставлять долгосрочные следы после себя. Скажи, ты ведь рассматриваешь их, стоя у зеркала в ванной, да? Я думаю, да. Ты же ведь такой извращенец. Чимин проследил, как после каждого его слова на лице Мина всё больше распыляется румянец, глаза теряют ориентир, опускаясь. Даже с усилиями не могут больше смотреть ему в ответ так же смело. А цепкие тонкие пальцы так сильно сжимают его рубашку, что та грозит трещать по швам. Он поднял вторую руку и ладонью забрался под минову футболку, наблюдая, как тот едва ли не выгибается под его прикосновениями. Очерчивает худую линию талии, пальцами пересчитывает чуть выпирающие косточки рёбер и нащупывает то, что и искал. Другая его метка. Второй укус, скрытый под одеждой. Долго заживает. Дольше, чем заживало бы на самом Чимине. Он обводит его вокруг, будто изучает. Пробегается пальцами по чуть подсохшей корке. Больно надавливает большим пальцем, отчего Мин совсем выгибается, зажмуриваясь, и судорожно стонет. Неужели так сильно? Когда он ослабил хватку, Юнги болезненно выдохнул, не выдерживая и падая вниз. Он успел остановиться, перемещая ладони на пол по обе стороны от его головы. Их лица оказались рядом настолько, что могли почувствовать чужое дыхание. Прерывистое. Горячее. Чимин ослабил хватку, одной ладонью теперь оглаживая его бок под футболкой, второй — бедро. Желание. То, что видит Чимин в распахнутых светло-карих глазах перед собой. Совсем не таких уверенных, как несколько минут назад. Юнги чуть раскрывает губы, и Чимин чувствует его горячий выдох на своих губах точно так же, как и чужой завороженный взгляд на них же. Решится? На этот раз Чимин не сможет увернуться. Так воспользуется ли Юнги этим? Ему действительно интересно, а поэтому он не показывает никакой реакции на внезапную близость. Его лицо изначально было застывшим в нечитаемом взгляде, — только в уголке губ, если присмотреться, можно разглядеть самодовольную усмешку. Наверное. Он же не видит себя со стороны. Так проходит секунда. Две. Три. Юнги задерживает дыхание, и, когда его взгляд всё-таки перетекает с его губ на ожидающие глаза, вместо того, чтобы коснуться его рта своим, его губы отрывисто, одним долгим выдохом выдают: — Ты ненавидишь меня? Не надломленным голосом, нет. Пытаясь максимально скрыть настоящие эмоции, отчего Пак не может понять: какой смысл был у этого вопроса? Жест отчаяния? Нет. Любопытство, простой интерес? Возможно. Говорят, что когда люди возбуждены, они не могут контролировать свои эмоции. Но если Мин сейчас трётся о его живот полувставшим членом через штаны, то где справедливость? Где его максимальная искренность? Где? Где его победа? Когда более-менее взявший себя в руки Чимин приоткрыл губы. Открыл рот, чтобы выдать тоном, с которым он обычно рассказывает Тэхёну о том, сколько раз в неделю нужно поливать герань, чтобы она не завяла, ответить, что... Замок палатки громко вжикнул. — Эй, Чимин-а, ты же ещё не спишь, а то мы, кажется, оба забыли свои фонарики, а ты знаешь, как я не люблю темноту, так что не мог бы ты одолжить... Весёлое и бодрое трещание Тэхёна оборвалось, натыкаясь взглядом на распластанного на полу Чимина с полурасстёгнутой рубашкой и сидящего на нём верхом Юнги. Где-то под боком у Кима, в оставленную щель прохода палатки, любопытно сунула голову Юонг. Удивлённо очертила глазами его руки под чужой футболкой и на чужом бедре. Глаза её сразу расширились, а потом, через секунду, рот расплылся в очаровательной, истинно-дьявольской улыбке. Такую улыбку он видел у главных злодеев в манхве когда тем удалось узнать об их врагах что-то постыдное. — Спросим фонарик у кого-нибудь другого, — послышался чрезвычайно улыбающийся, —нет, не так, — едва ли не хрюкнувший довольный голос Тэхёна, перед тем как он вытолкнул брюнетку и так же громко закрыл палатку. — Нет, стой! — Чимин спихнул с себя застывшего Мина и отчаянно попытался доползти до молнии, но поздно — они уже ушли. Вдалеке послышалось одновременно осознающее и насмешливое от Кан: «так вот почему он отказался от моего предложения с девушкой» и низкий смех Кима. — Тэхён! — Хорошо, что не я с ним общаюсь, — без капли интереса, но с лёгким налётом кривляния проговорил Юнги, недовольно отодвигаясь и плюхаясь на свой спальный мешок. Это явно был камень в сторону дружбы Пака с Тэхёном. Он недовольно повернулся, зыркая на него. Игнор. Вместе с взламыванием Кима вся атмосфера, что была здесь, будто испарилась. Будто и не было всего того, что происходило между ними несколькими минутами ранее. Всё вернулось на круги своя. Почему-то в глотке всё равно крутилось странное чувство.