Теория второго шанса

Как же плохо… В груди больно, голова раскалывается, и, похоже, жар и лихорадка: простыня как раскалённая, а одеяло давит и душит. Губы пересохли и потрескались, глазам больно от света, хотя окно плотно закрыто жалюзи… Гермиона попыталась поднять руку, хотя бы пошевелиться — безрезультатно… Под петрификусом она, что ли?! Нахлынула паника, тем более что она вдруг осознала — место абсолютно незнакомое. Жалюзи, голые белые стены, железная спинка кровати… Быстрые лёгкие шаги ударили по ушам, словно громовые раскаты, и головная боль стала настолько нестерпимой, что Гермиона беззвучно заплакала. Но тут на лоб опустилась прохладная ладонь, и стало легче. «Сколько мне лет? Где я, что со мной? Не помню такого. Судя по всему, я серьёзно больна. И мне сейчас меньше одиннадцати, гораздо меньше, раз я не запомнила этой болезни. Но тогда не «петрификус»? Почему не могу пошевелиться?! А если — «обливиейт», потому и не помню?!» Приступ паники — и, как следствие, выброс в кровь адреналина — сделал своё дело: Гермиона шевельнула пальцами и даже приподняла руку. Правда, тут же снова бессильно её уронила, но стало ясно – просто она обессилена до крайности. Это ничего… пройдёт. А то уже нафантазировала плен у Пожирателей и стёртую память — уж это точно было бы гораздо хуже! Планируя «побег в прошлое», Гермиона была абсолютно уверена, что первое смертельно опасное происшествие в её жизни — тролль на первом курсе. Откровенно говоря, она надеялась попасть в день битвы в Министерстве. Спасти Сириуса, по которому Гарри до сих пор тосковал, обвиняя себя в его гибели, а при удаче — убить Лестранжей, тогда Сириус мог попытаться попасть в сейф Беллатрикс на правах старшего родственника. Ну а последние два года учёбы использовать ради скорейшей победы над Волдемортом. Зная заранее о хоркруксах, их можно уничтожить ещё на шестом курсе. Не дать погибнуть Дамблдору. Захватить пробравшихся в школу Пожирателей. А там, глядишь, и встречу Гарри с Волдемортом удастся подстроить на своих условиях… И заняться, наконец, по-настоящему важными проблемами! — Она пришла в себя. — Кажется, она знает этот голос… трудно судить, когда женщина едва слышно шепчет, но… мама? Ещё совсем молодая — её мама?! И сколько лет теперь ждать до Хогвартса?! Планы придётся скорректировать. Как только перестанет так сильно болеть голова. — Выпей лекарство, доченька, — у её рта оказался край пластикового стаканчика, и Гермиона послушно проглотила мерзкую горько-сладкую суспензию. Право же, иной раз попытки улучшить вкус детских лекарств делают их только противней! «Что со мной?» — хотела спросить она, но сумела лишь жалобно застонать. — Ты должна поспать, Гермиона, — ласково проворковала мама. — Когда проснёшься, станет полегче. Закрывай глазки, доченька. Теперь всё будет хорошо, — последнюю фразу Эмма Грейнджер сказала скорее себе, чем дочери, это отчетливо слышалось в её голосе. Как и отчаяние, которое ещё не до конца отпустило молодую женщину. У Гермионы защемило сердце от жалости и стыда — получив письмо из Хогвартса, она с каждым годом будет всё больше отдаляться от родителей и в конце концов просто сотрёт им память о себе. Разумеется, ради их же блага — при этом прекрасно осознавая, что сами они никогда на такое не согласились бы. Совсем как Дамблдор. Достойная ученица. Снова полились слёзы, и мама нежно поцеловала её в лоб: — Не плачь, солнышко моё. Скоро ты выздоровеешь. Как ни странно, ни вопросы, ни мысли, ни угрызения совести не помешали заснуть — очевидно, истощённый болезнью организм требовал покоя. В больнице Гермиона провела две недели. Оказывается, она подхватила тяжелую форму гриппа, и какое-то время врачи действительно опасались за её жизнь. И теперь не торопились отпускать домой. Ну а Грейнджеры с радостью заплатили за лишние дни госпитализации, лишь бы исключить возможность рецидива и осложнений. Ей было пять лет — ладно, уже почти шесть, но всё равно это убивало. Детские мозги! Её взрослому разуму для нормального функционирования банально не хватало развитых нейронных связей — и от чего там ещё зависит быстрота и острота мышления? Далёкая от привычного идеала память. Недостаточно развита мелкая моторика. Печатные буквы, и те корявые! Придётся заново вырабатывать почерк, скорость письма, да и чтения тоже. Снова идти в начальную школу! Возможность прикинуться вундеркиндом и сдать экзамены экстерном Гермиона пока не рассматривала. Взрослые навыки в детском теле ниоткуда не возьмутся. Нужно разбираться, что восстановится легко, а к чему придётся приложить усилия. К тому же главная проблема маленькой Гермионы Грейнджер — в неумении общаться со сверстниками. И уж этому умению точно взяться неоткуда! Сейчас, наверное, будет даже хуже, чем в настоящем детстве — она ведь бессознательно, по привычке станет вести себя как взрослая. И не просто как взрослая, а как мадам министр! Ужас. Придётся использовать школу как полигон для социализации. Зато — нужно же искать в ситуации и плюсы? — можно активно заняться саморазвитием. Слишком на многое в прежней жизни не хватало времени, а кое о чём она и не подозревала, насколько это нужно. Чистокровные волшебницы, к примеру, учили дочерей танцевать, рисовать и вышивать совсем не из предрассудков или снобизма. Отточенная пластика, чувство ритма и точные движения очень помогают колдовать, а правильно начертать рунную цепочку намного легче, если ты с детства на «ты» с карандашом и кисточкой. Не говоря уж о вышивке рун на одежде! «Превосходно» по рунам Гермионы Грейнджер ничуть не помогло ей в дальнейшем, потому что знать-то она знала, а уметь на должном уровне — не получилось. А сейчас — самое время, чтобы начать учиться! Лондон плавился в августовской жаре и задыхался от смога, за окном беспрерывно гудели автомобили, в уличной кафешке напротив больницы парочки ели мороженое, вызывая у Гермионы воспоминания о последнем разговоре с Гарри у Фортескью. Интересно, что потенциально смертельное случилось в пять лет с ним? И как же хорошо, что с ней всё было благополучно в Хэллоуин восемьдесят первого! Перенестись настолько рано — вот где был бы кошмар и ужас… Как он там, у Дурслей? Получится ли с ним связаться? Этим Гермиона собиралась заняться сразу же, как только её заберут домой. Но долгожданный день выписки вместо относительной свободы и кучи времени для решения проблем принёс лишь новое потрясение. Дом, милый дом… Оказалось, она совсем забыла собственное детство. Забыла, как мама целует по утрам и перед сном, как папа шутливо щёлкает по носу. Как с ней гуляют, играют, поют песенки и разучивают стишки-считалки. Усаживают на стульчик в кухне, когда мама готовит, и на диван в кабинете, когда папа просматривает почту — ни минуты без присмотра! Как ей читают вслух сказки и дают полистать детские энциклопедии с картинками, когда читать некогда. Забыла то непередаваемо прекрасное ощущение, когда тебя любят. Не за что-то, а просто потому, что ты есть. Детское тело решительно брало верх. Гермиона визжала от восторга, когда папа ухватывал её под мышки и подкидывал к потолку. Радостно смеялась, когда мама шутливо её щекотала. Обнимала родителей в ответ на поцелуи: «Мамочка, папочка, я тоже вас люблю!» Взрослый разум вносил свою лепту — ей нравилась и та забота, которая настоящего ребёнка только раздражала бы. Когда её норовили одеть потеплей перед прогулкой, а перед сном проводили осторожное закаливание, обтирая ножки холодной водой. Когда уговаривали есть овсянку и брокколи, решительно отказывали в мороженом и подогревали вечернее молоко. Когда заставляли спать днём, а вечером укладываться в кроватку ровно в девять. Вопреки собственным мыслям о саморазвитии, вопреки рациональной части своей личности, которая настаивала на учёбе, на проверке магической силы, на планировании ближайших и дальнейших действий, Гермиона разрешила себе побыть беззаботным ребёнком. Хотя бы до первого сентября, до школы. Она осмотрится там и уже потом начнёт строить планы. А пока — имеет она право немного прийти в себя после напряжения последних месяцев и чистого ада последних дней, после собственной, Моргана всё побери, смерти?! Период адаптации, вот так. Есть свои плюсы в том, что её перенесло в такое раннее детство. Каждый день, глядя на родителей, Гермиона вспоминала, как провожала их в Хитроу — когда они уже не помнили, что у них есть дочь. Вспоминала их растерянные глаза — они не помнили, но на глубинном, инстинктивном уровне чувствовали неправильность. Её корёжило от стыда, от былого «я делаю это ради их безопасности» — как будто не получилось бы обеспечить безопасность иначе! Да сейчас она, даже особо не размышляя, назовёт ещё с десяток доступных тогда способов! Это не должно повториться. Вообще не должна повториться прежняя Гермиона Грейнджер, самоуверенная и категоричная, знающая, как лучше, и стремящаяся вбить это «я знаю, как лучше» сначала в одноклассников, а после — во всех, до кого могла дотянуться с высоты своей власти. И при этом не понимающая, что хорошо, а что плохо для неё самой. А ещё, глядя на родителей, Гермиона вспоминала собственных детей. Честно говоря, здесь она думала о них больше, чем дома. Дома её мысли занимал миллион срочных проблем, а за Розу и Хьюго она была спокойна — Молли присмотрит, да и компания в «Норе» есть, детям там не скучно. Здесь же… Никто не мог ответить, что происходит с миром, историю которого пытаются изменить. Ещё Ровена Равенкло предостерегала от игр со временем, а за прошедшее после неё тысячелетие гипотез появилось много, но ни одну не смогли проверить экспериментально. Гермиона предпочитала думать, что прежний и «исправленный» вариант со временем сольются — в лучшем случае, ну а в худшем — станут существовать параллельно. Что прежний мир — со всеми, кого они любили там — по крайней мере, не погибнет. Но её дети… и дети Гарри… они в любом случае осиротели. Ещё одна вина на её совести. А шанс исправить и это — никто не высчитает, велик ли он. Тут, скорее, как в том анекдоте о блондинке и динозавре: «Пятьдесят на пятьдесят — либо встречу, либо нет». Но Гермиона знала — чем меньше она сейчас будет страдать о прошлом, тем лучше. Нужно думать о будущем. Письмо для Гарри она обдумывала и писала три дня, прикрывая листок жалкими попытками рисовать. Звонить не стала — она не смогла бы объяснить звонок ни родителям, ни родственникам Гарри. В письме тоже пришлось быть крайне осторожной. Но, в конце концов, не так уж важно, что именно писать, главное — сам факт. Нужно подать знак, что она здесь, только и всего. «Тисовая, 4, Литтл-Уингинг, графство Суррей, Гарри Поттеру». Написанные детской рукой печатные буквы на конверте смотрелись, по взрослому мнению Гермионы, безобидно и даже умилительно. Но предугадать реакцию Дурслей она не могла. Оставалось надеяться, что Гарри хотя бы увидит этот конверт — и сам сообразит, что соврать о письме незнакомой девочки. «Здравствуй, Гарри. Меня зовут Гермиона Грейнджер. Давай дружить?» Очень по-детски, ничего подозрительного, кроме самого факта — какая-то незнакомая Дурслям Гермиона Грейнджер пишет на адрес, которого не может знать, обращаясь к мальчику, с которым нигде не могла познакомиться. Интересно, у неё получится наколдовать без палочки адресные магглоотталкивающие чары? Или хотя бы легкий, очень легкий конфундус? Ответ пришёл через неделю, как раз перед самой школой. — Кто это тебе пишет, Гермиона? — мама удивлённо рассматривала конверт. — Гарри Поттер, Тисовая, 4, Литтл-Уингинг, графство Суррей… — Гарри! — подскочила Гермиона. — Это мой друг, мама! Мой самый лучший друг! Я расскажу, честное слово, только сначала дай мне письмо. И… мама… это очень важный разговор. Давай подождём папу? — Хорошо, солнышко, расскажешь, когда придёт папа. Ему наверняка тоже интересно, что за молодой человек появился у нашей девочки, — похоже, Эмма Грейнджер не восприняла всерьёз слова пятилетней дочери. Ну, тем лучше, наверное? Пусть этот разговор произойдёт чуть позже… нужно ещё многое обдумать. «Гермиона, привет! Наконец-то ты написала — я волновался! Звонил вам, но никто не брал трубку. У тебя всё хорошо? Что с тобой случилось? У меня был довольно опасный выброс (если Дамблдор не наврал — вообще-то это и правда могло быть просто короткое замыкание). Но теперь многое стало понятным и странным одновременно. По крайней мере, я точно знаю, почему просидел всё детство в чулане. Не хочу об этом писать, лучше расскажу, когда встретимся — мне нужны твои прекрасные логичные мозги, чтобы разобраться. Без тебя впадаю в паранойю, совсем как Грюм. Жаль, что мы никак не можем пойти в одну школу. Что ты подумала, когда поняла, сколько нам лет? Я был в шоке. Но потом представил, как ты говоришь: «Гарри Джеймс Поттер, ты, по крайней мере, сможешь выучить много нового и перестать быть такой ужасающей бестолочью!» Похоже на правду, да? Не бойся мне писать — почту из ящика вынимаю я, и твои чары на письме тоже, кажется, действуют правильно. И ты права — здесь нет никакой защиты, кроме чёртовой кошатницы Фигг и её полукнизлов. Не понимаю, как никто не удивляется таким странным котикам? Чар отвода глаз на них точно нет — я проверил. И у Дадли спросил — он прекрасно их видит. Кстати, Дадли совсем не такой жирный, как я помню. И с тётей можно отлично поговорить, если правильно выбрать время, а дядя дома только ночует, его фирма требует много сил и внимания. Я надеюсь сделать своё детство получше прежнего и уже предпринял кое-что. С нетерпением жду твоего ответа. Гарри». Письмо, написанное аккуратными печатными буквами, занимало два двойных листа в клетку, вырванных из тетради. Гермиона перечитала три раза подряд, а потом долго сидела, прижав листки к сердцу и изо всех сил сдерживаясь, чтобы не расплакаться от облегчения. У них получилось! Гарри тоже здесь! Да, они очутились намного раньше, чем надеялись, но… Может быть, это и впрямь к лучшему? По крайней мере, насчет «выучить много нового» Гарри точно прав. «Здравствуй, Гарри! Это большое облегчение — узнать, что ты тоже здесь. Со мной случился банальный грипп — кто бы мог подумать? Выбросов у меня, кажется, ещё не было, по крайней мере, я ничего «странного» не помню. Хотя детские воспоминания вообще очень смутные — похоже, взрослая личность их забивает. У тебя так же? Когда я узнала, что мне пять лет — нет, это был не шок, а что-то ещё хуже! Ужасно оказаться без всех прежних навыков, только с памятью о них. Но теперь думаю, что нам очень повезло. Ты прав — это отличная возможность многому научиться! К тому же у нас теперь огромная фора по времени. Ты удивишься, но я ещё даже не думала о том, что делать дальше. Пока решила только одно — я больше никогда не откажусь от родителей «ради их же блага». И вообще никогда не стану решать за других, что для них лучше. В Хогвартс приедет совсем другая Грейнджер, обещаю! Надеюсь, она тебе понравится. Хотя, разумеется, мы просто обязаны найти возможность встретиться до Хогвартса. Дурсли берут тебя с собой хоть куда-нибудь? Можно подстроить случайное знакомство. Как думаешь, хранить эти письма безопасно, или лучше уничтожать? Боюсь, паранойя Моуди и меня не обошла стороной. Впрочем, в нашей жизни случилось достаточно, чтобы убедиться в практической пользе его подхода». На самом деле вряд ли стоило чего-то опасаться до Хогвартса. Но весь прежний опыт просто кричал: «Не оставляй ни строчки, которая может быть использована против тебя и твоих близких!» И письмо от Гарри Гермиона уже сожгла — выбрав время, когда родителей нет дома, и едва не получив потом ремня за запах горелой бумаги. Вот только написать прямо: «Сжигай мои письма» — у неё рука не поднялась. Ну и ладно — Гарри всё-таки главный аврор, сам сообразит, как лучше. А пока — до Хогвартса оставалось шесть долгих лет. И Гермиона осваивала новёхонький письменный стол в своей комнате и листала учебники, ужасаясь — неужели придётся всерьёз отвечать учителю весь этот примитив?! И подолгу рисовала палочки и кружочки, добиваясь точности линий, а когда уставала, «играла в волшебницу» — размахивала карандашом, словно волшебной палочкой. Ох уж эта детская «мелкая моторика»! Пятилетняя Гермиона отлично помнила все свои взрослые навыки, но не могла повторить рисунок даже самого простого заклинания. А ещё она новым, взрослым взглядом наблюдала за мамой и папой, размышляя, сможет ли рассказать им всю правду и как они примут такие откровения. Первое сентября неотвратимо приближалось. День, который Гермиона уже пообещала себе посвятить разговору с родителями и серьёзным мыслям о будущем… И не только себе — на повторный вопрос мамы о Гарри она так и ответила: — Расскажу после первого дня в школе, ладно? Нет, всё-таки её мама с папой очень сильно ей потакали! Может, из-за того гриппа? Когда твой малыш едва не умер — поневоле начнёшь хоть в чём-то баловать…