Теория второго шанса

«Я не должен лгать». Гарри невесело усмехнулся, вспомнив оставленный отработками у Амбридж шрам. Он никогда и не умел толком врать, но теперь придётся учиться. Выдать правду о них с Гермионой никак нельзя. Появление Дамблдора и его разговор с Петуньей вызывали слишком много вопросов, и путешественник во времени, поначалу рассматривавший старого волшебника как союзника и даже руководителя в борьбе с Волдемортом, теперь вовсе не желал с ним откровенничать. Так что никаких «здравствуйте, я к вам из будущего» и даже никакого «я знаю, где хоркруксы Волдеморта, директор». Хоркруксы и сам Волдеморт, Сириус и Люпин, все приключения в Хогвартсе, который в годы учёбы Мальчика-Который-Выжил впору было называть не школой чародейства и волшебства, а школой выживания, смерти и потери, которые пока ещё можно предотвратить — Гарри не доверит контроль над всем этим Альбусу Дамблдору. Не говоря уж о более поздних проблемах. Да замшелый пень родом из позапрошлого века даже не поймёт их суть! И не забывать о легиллименции. Бывший главный аврор и бывшая мадам министр — больше не наивные дети. Пусть их тайна останется только между ним и Гермионой. По крайней мере до того времени, когда они смогут обсудить все «за», «против» и «что дальше». Кстати о легиллименции — Гарри с трудом подавил совершенно не детскую, похожую на оскал ухмылку, — а также окклюменции и прочей ментальной дряни. Всю жизнь — прошлую жизнь — он пожинал плоды топорного «обучения» у Снейпа, которое оказалось нихрена не обучением, а натуральным взломом и без того не слишком защищённого сознания подростка. Восстановить защиту разума Поттера хотя бы до уровня природной, не говоря уж о ментальных щитах, которые требовались от любого аврора, не удалось ни инструкторам аврората, ни целителям Мунго. Так и ходил всю жизнь с защитными амулетами — позорище! Если бы не слава победителя Волдеморта — хрен ему, а не аврорат. Но теперь есть шанс этого не допустить. И, кстати о хоркруксах, надо как-то проверить, цел ли тот, который был в нём. Потому что вроде как должен — но, с другой стороны, эта пакость цепляется к душе, а не к телу, а душа перенеслась сюда из будущего, свободная от мерзкого довеска. По расчётам Гермионы, взрослая душа и личность должны слиться с личностью и душой ребёнка, но он себя-ребёнка совершенно не ощущал. То ли он-взрослый просто задвинул ребёнка поглубже, подавил неосознанно, то ли выбил нахрен прочь из тела, заняв его место? Мало ли, что такого быть не должно! Кто вообще знает, насколько прочно держится в теле душа, вернувшаяся после авады, да ещё и отягощённая чужим огрызком? Медитации никогда ему не давались, так что надёжней всего просто подождать встречи с Квирреллом. А пока всё зыбко и неясно — никаких откровений и признаний! Потому что «всё, что вы скажете, может быть использовано против вас». А вот наладить добрые отношения с роднёй категорически необходимо. Тем более что тётя и дядя оказались совсем не такими злобными, как он помнил. И это тоже вызывало вопросы. Очень неприятные вопросы. Возможно, в первый раз всё изменилось в худшую сторону как раз после пожара, о котором Гарри не помнил? Разговор с Дамблдором напугал тётку. Она ведь и в самом деле не любила — не магию саму по себе, как думал Гарри прежде, нет, магия всё ещё оставалась для неё тайной детской мечтой, — но волшебников. Ничего удивительного, если подумать, после знакомства со Снейпом и Мародёрами, а позже — ещё и с Хагридом. А Дамблдор… вроде и вёл себя доброжелательно, и помог, и посочувствовал, даже извинился и денег дал, но Гарри аврорским чутьём чуял второе дно в речах директора. Не будучи даже теоретическим экспертом в менталистике, ничего конкретного он сказать не мог, но вполне допускал, что великий политик и манипулятор Альбус за сочувствием спрятал тонкое воздействие, усилившее страхи Петуньи. В конце концов, цепочка «у ребёнка случился опасный выброс — слетают чары, ограничивающие его магию — я сделаю для вас помещение, в котором этот ребенок будет безопасен — детство в чулане под лестницей» прослеживалась, что называется, невооружённым взглядом. Вот только зачем Альбусу Дамблдору понадобилось запирать ребёнка в чулане? Впрочем, стоило задать себе конкретный вопрос, и ответ стал ясен — зная будущее, нетрудно понять причины непонятных поступков. К одиннадцати годам отношение к Гарри в тёткиной семье было настолько отвратительным, а сам он настолько не любил свою родню, что Хогвартс стал для него всем. Хогвартс, Хагрид, рассказавший о Хогвартсе и о «великом человеке Дамблдоре», и сам Дамблдор. Как дурак, нет, как полный идиот, он при первой же возможности начисто обрубил связь с миром обычных людей. И оказался заложником магического мира. И даже после — когда вырос, поумнел и заказал себе пакет документов для легализации — оставался исключительно волшебником. Потому что чего стоят документы, не подкреплённые знаниями и навыками? Он мог бы раздобыть денег в маггловском мире — легко! Но исключительно незаконно. Акцио, конфундус, обливиейт — три любимых заклинания швали вроде Флетчера. А вот получить нормальную работу, что-то уровнем повыше грузчика или дворника… Нет, получить — легко, всё тот же конфундус в помощь, а работать кто будет? Ему-то ладно, он никогда и не рвался назад, а вот Гермиона локти себе кусала, что не подумала о хорошем маггловском образовании — ей бы оно не помешало. Но теперь он таким дураком не будет. Самому загонять себя в резервацию? Не в этот раз! Два мира, в которых чувствуешь себя одинаково уверенно — это независимость и свобода манёвра. Тем более что однажды он встретил, то есть ещё встретит, своего кузена Дадли на платформе девять и три четверти, провожающим сына в Хогвартс. Так что к дементорам прошлые отвратительные воспоминания! За тех практически нормальных Дурслей, которых он видит сейчас, имеет смысл побороться. Сияющая свежим линолеумом кухня с вновь купленной техникой радовала глаз, но Петунья ходила озабоченной и то и дело останавливала на Гарри задумчивый взгляд. В первый вечер, когда Дадли уже крепко спал, а тётя с дядей поднялись от вечернего чая и телевизора наверх, Гарри прокрался к дверям их супружеской спальни и подслушал окончание разговора, начатого, очевидно, ещё внизу. — Опасен он или нет, он мой племянник, — взволнованно и быстро говорила Петунья, — и он спас Дадлика! Вытащил его за руку из горящего дома! В-вернон… — тётя всхлипнула, что-то звякнуло, и несколько минут тишину нарушали лишь всхлипы и успокаивающее бубнение Вернона. — Мальчиков расспрашивали, дорогой. Дадли рассказал, что Гарри тянул его за руку и кричал, что надо идти к маме. А Г-гарри… больше всего испугался не в кухне посреди огня, а позже… когда Дадли побежал наверх, в детскую. Он сказал: «Я знал, что надо бежать на улицу, а Дадли такой сильный, я никак не мог его остановить. Сам не знаю, как у меня получилось», — Петунья расплакалась, и Гарри тихо вернулся в детскую. Вот и отличие: в первый раз их с Дадли наверняка спасли пожарные, и в тёткином сознании Гарри стал не племянником, который ревел от страха, но тащил её сына из огня, а опасным волшебником, из-за которого её сын едва не погиб. На третий день, когда они вернулись с детской площадки, поели, и убегавшийся Дадли заснул, едва донеся белобрысую голову до подушки, Гарри попросил: — Тётя, пожалуйста, посидите со мной немного. — Что такое, Гарри? — Петунья пригладила его вечно встопорщенную чёлку и потрогала лоб. — Ты сам не свой в последние дни. Не заболел? — Нет, я просто… — он запнулся, мысленно собираясь, напоминая себе, что должен быть ребёнком, в меру испуганным и озадаченным пятилетним мальчиком, ничего не знающим о волшебстве. — Просто я помню того странного деда, который приходил после пожара, а Дадли не помнит. И пожара не помнит. Как такое может быть? И всё, что тот дед вам говорил, о волшебстве и обо мне… Он вообще как, нормальный?! — Честно говоря, это «нормальный» выскочило само, отголоском «ненормального урода» из прошлой жизни. — Но кухня после него правда стала в порядке, как по волшебству! И я посидел вчера немного в чулане под лестницей. Там… странно. — Странно? — тётя откровенно встревожилась. — Гарри, тебе было там плохо? В первые минуты, пока не отодвинул от себя слишком яркие воспоминания — очень плохо. Но об этом тётке знать не надо. А потом… Гарри нахмурился, вспоминая ощущение лёгкой слабости и приятной усталости, какое бывало после квиддича или долгих тренировок с палочкой. Скорей всего, Дамблдор не соврал — наложенные им чары действительно оттягивали магию. И если не злоупотреблять сидением в чулане — не неделями под замком, а по часу-полтора пару раз в неделю, это и в самом деле всего лишь поможет нарастить магическую силу. — Нет, не плохо. Там делается спокойно, как будто… вот как сейчас. Или вечером, когда вы укладываете нас с Дадли спать и всё хорошо, но день был очень-очень длинный. Там кажется, что я долго-долго играл и очень устал, и надо поспать или просто отдохнуть. Так это взаправду волшебство? Я думал, всё это сказки для маленьких. Ну… волшебники, прекрасные принцессы, Мерлин и Озёрная дева, как в том мультике… Петунья вздохнула и на мгновение зажмурилась, как будто собираясь с силами. — Гарри… То, что я скажу тебе сейчас… пусть это будет нашим с тобой секретом, хорошо? — Ладно, тётя. Конечно. А почему? — Потому что это и есть секрет. — Петунья обхватила себя руками, как будто ей вдруг стало холодно, и заговорила так тихо, что Гарри едва слышал: — Когда-то и я думала, что волшебство — это просто сказки. А потом оказалось, что моя сестра, твоя мама, родилась с талантом волшебницы. И к нам пришли, когда ей исполнилось одиннадцать лет, и принесли для неё письмо с приглашением в школу волшебства. Как мне было обидно! А Лили поехала в ту школу, и очень скоро загордилась и задрала нос, и на каждых каникулах изводила меня, превращая чашки в крыс, и дразнила бестолковой магглой! К чему привели в итоге мамины издёвки, Гарри прекрасно помнил. А ещё… вот только сейчас, глядя на едва сдерживающую слёзы тётку, он вдруг понял — да он ведь теперь старше неё! Хорошо так старше… Сколько ей сейчас — двадцать девять? Он взял Петунью за руку и сказал: — Тётя, вы совсем не бестолковая, вы хорошая! А превращать чашки в крыс — это, по-моему, дурацкая шутка. Крысы вообще противные! А почему вы не рассказывали раньше? Говорили только, что мама с папой погибли в аварии, и всё? Петунья быстро смахнула слёзы. — Все эти годы с тобой не случалось ничего такого… ненормального. Мы с Верноном надеялись, что ты родился обычным человеком, без этих колдовских штучек. И зачем тебе тогда знать о волшебстве и волшебниках? Чтобы всю жизнь жалеть о том, чего не дано? К тому же волшебники таятся от простых людей, а тем, кто знает секрет их существования, строго запрещено его раскрывать. — Он грозился, что вам могли стереть память! — «вспомнил» Гарри. — Да, — содрогнулась Петунья. — Они это умеют. Так что не болтай, хорошо? Не говори об этом ни с кем, даже с Дадликом. Гарри кивнул, ожидая, расскажет ли тётя остальное. Хотя бы про «аварию», которую на самом деле звали Волдеморт. Но та решила, наверное, что пятилетнему ребёнку совершенно незачем слушать жуткие истории об убийстве его мамы и папы. Честно говоря, сейчас Гарри её очень даже понимал. Джинни разрешала ему видеть детей строго в «Норе» и под присмотром, изо всех сил стараясь, чтобы бывшему мужу не хотелось оставаться там надолго — но своих детей Гарри любил. И надеялся, что шумиха о его убийстве, которая наверняка не пройдёт мимо сыновей, хотя бы малышку Лили не слишком затронет. — Когда тебе исполнится одиннадцать, тебе тоже принесут письмо из Хогвартса. А этот, как ты сказал, странный дед — он там директор. Лили всё твердила, какой он великий волшебник, да что-то… — тут Петунья замолчала, и лицо её сделалось испуганным и злым, как будто чуть не сказала лишнего. «Да что-то он со всем своим величием её не защитил и не спас», — мысленно продолжил Гарри. — Тётя, — осторожно сказал он, точно зная, что ступает сейчас на зыбкий и ненадёжный лёд, — я не хочу, чтобы Дадли было обидно, как вам когда-то. И этот дед мне не понравился. Он неправильный. Как будто говорит одно, а думает совсем другое. И вообще, что толку от волшебства, если о нём даже рассказать никому нельзя? Вы не бойтесь, я не буду болтать, раз нельзя, но ведь это глупо, правда? — Нет, малыш, не так уж и глупо. Ты поймёшь, когда подрастёшь. Волшебники, они… будь моя воля, я бы держалась от них подальше, от всех и каждого! — А я? — Гарри спросил это шёпотом — все, что он мог, чтобы изобразить расстроенного ребёнка. — А ты — мой племянник, — строго выговорила Петунья. — Спи, Гарри. Мы поговорим обо всём, когда ты получишь письмо, а до того давай сделаем вид, будто ничего и не было, хорошо? Вот Дадли не помнит — и ты как будто тоже. А если в чулане тебе делается спокойно — ты убегай туда, если вдруг почувствуешь… ну, я не знаю, что-нибудь странное? Или если тебе станет слишком уж неспокойно. Хорошо? Нет, всё-таки его тётка — исключительно умная женщина! — Ладно, — согласился Гарри. — А почему у него нет посоха, как у Мерлина? — Они колдуют волшебными палочками. — Как феи? То есть, как девчонки?! — Гарри довольно точно изобразил интонации Джеймса, когда тому предлагали развлечь многочисленных кузин. Кольнуло виной и тоской. «Прости, сынок, я даже не попрощался — так быстро всё случилось. Надеюсь, вы достаточно отвыкли от меня, чтобы не слишком тосковать». Петунья негромко рассмеялась: — Спи, Гарри. Ты должен хорошо есть и хорошо спать, а то останешься таким же худым и мелким, и будешь вправду как фея. Особенно рядом с Дадли — он у нас такой крепкий мальчик, в отцовскую породу. Что ж, следовало признать, разговор прошел на «гораздо выше ожидаемого». Интересно, как дела у Гермионы?