Однажды в Амане

О создании Аркенстоуна и о том, к чему приводят амбиции.

      В Амане кузнечное мастерство и ювелирное искусство нолдор считали самым почётным ремеслом. И находили чуть ли не долгом поступить в обучение к Ауле. Феанор в том числе. Хотя больше по влиянию общей волны, словно следуя принципу: все пошли, а я чем хуже? А хуже других Феанор себя не представлял.       Правда, нолдорский принц никогда не углублялся в ту или иную деятельность. Чаще увлекался, неважно, чем: языками или боевым искусством. И тут же бросал всё, утратив интерес. Теперь пришла очередь кузнечного ремесла. Надолго ли? Феанор и сам не знал.       Феанор сразу не понравился Куруфину, едва тот переступил порог Кузницы Ауле. Сам Куруфин предпочитал работать среди дворфов. Лишь временами поднимался из шахт в мастерские, посмотреть на новых учеников. Одним из которых теперь стал Феанор. У Куруфина всякий раз сводило челюсть при виде нолдорского принца. И наблюдая за ним издалека, лишний раз убеждался в своих ощущениях.       «Мне все обязаны» — читалось на лице Феанора, и Курво с удовольствием выставил бы его вон, если бы мог. Но так не принято: каждому давали шанс учиться. Главное — желание. Только в том-то и дело. Курво не видел у Феанора истинного желания, вдохновенного блеска в глазах, как у прочих учеников, стремившихся совершенствоваться в ремесле. Феанор смотрел свысока на подмастерьев, жаловался то на жару, то на запах, разглядывал шкатулки с каменьями или с уже готовыми изделиями. Так, словно по базару ходил, выбирая товар получше.       Куруфину поведение Феанора быстро надоело. Даже по просьбе Ауле не пожелал возиться с таким учеником, который и руки-то свои холёные лишний раз замарать боялся. И поручил его заботам младших мастеров, чтобы не путался и не мешал другим работать. Пусть посмотрят, хотя Курво в этом сомневался, может, и сгодится на что.       А у Куруфина и без нолдорского принца забот хватало.       Да вот только не давало ему покоя присутствие Феанора в Кузнице. Сколько ни думал, Куруфин не мог понять, зачем Феанор пришёл учиться, если упорный труд не для него? Если нолдорский принц привык получать всё и сразу.       За несколько месяцев он только и научился, что драгоценные камни гранить. И то ему больше показывали, нежели принц делал сам, попробовал раз-другой и якобы научился.       Куруфин, напротив, отличавшийся долготерпением, сносил его присутствие. Вывести Курво из себя, да так, чтобы лишить его равновесия и вызвать презрение немногим легче, чем заставить камень отвечать на вопросы. И всё же Феанору это удалось.

***

      К Келебримбору, одному из майар Ауле, Курво относился с сомнением. Тот ведь использовал свои возможности в работе, поэтому изделия обладали магическими свойствами, хоть и не слишком выдающимися. Кольца увеличивались или уменьшались в размерах, амулеты, например, обостряли интуицию, усиливали уже имеющиеся способности — в зависимости от камня или минерала. Хотя Кел не так уж преуспел в своих экспериментах.       Куруфин по праву считал себя старше и опытнее, и косо смотрел на опыты майа, утверждая, что Кел ищет лёгких путей. А Кел не обижался, говоря, что у них разные взгляды на творчество.       — Каждый камень, металл — сам по себе уже обладает скрытым свойством, — говорил Кел то, что Курво и так знал. — Почему бы мне не открыть их потенциал?       На что Куруфин, убеждённый в непогрешимости своих суждений, отвечал:       — Любое свойство открывается при правильном подходе и такой же обработке.       На том спор и кончился, каждый делал так, как считал нужным. Правда, Куруфин всякий раз кривился, глядя на работу Кела. Но кое-что они всё же сделали вместе.       Клинок — тонкий и лёгкий, испещрённый рунической вязью по долу: слова выполнены эльфийскими письменами на языке дворфов, что подчёркивало причастность обоих мастеров. Кел больше тяготел к работе с эльфами. Курво же ближе народ Ауле. Руны загорались, когда меч брал один из них, и алое сияние охватывало клинок — от хвостовика до острия. Он не был создан, как орудие убийства, но как единение силы, заклинания и искусности двух мастеров.       И Феанор заворожённо смотрел на пламенеющий клинок.       Его и не думали прятать: после демонстрации убрали в футляр и оставили в выставочном зале, куда мог свободно войти любой. И даже не сразу заметили, как футляр с мечом вскоре исчез, а с ними и Феанор. После и дня не прошло, как пронёсся слух о чудо-клинке, выкованный нолдорским принцем. Феанор и не утверждал, что выковал его сам, просто не отрицал.       Невозмутимый, как скала, Куруфин и Кел, в жизни ни с кем не конфликтовавший, пришли в замешательство. В голове не укладывалось: как можно чужое за своё выдавать?! Уму непостижимо! Это ведь даже не воровство — хотя одного этого хватало для негодования. Для обоих мастеров такой поступок подобен преступлению против природы. Это же как украсть ребёнка у родителей — и ведь отчасти так оно и есть! Да лучше бы Феанор их зарубил этим мечом — всё было бы легче.       Кел и Курво никому ничего говорить не стали, Ауле в том числе. Но в кузницах творился переполох: все уже знали и сочувствовали обоим. Мастера решили разобраться самостоятельно и предъявили Феанору претензии.       Нолдорский принц изобразил крайнее недоумение. Куруфин с Келом не верили своим глазам и ушам: ни стыда, ни смущения, ничего. Феанор искренне изумлялся, не понимая, о чём говорят эти двое. А после перешёл в наступление, оскорбляя во всеуслышание и призывая к ответу за клевету.       А Финвэ слепо любил своего сына и верил ему безоговорочно, и сразу обратился за помощью к Варде. Он клялся и божился, что Феанор ну никак не способен на столь отвратительный поступок. Уж неизвестно что мастера не поделили с его сыном, но такие наветы унизительны, прежде всего, для самого короля нолдор и терпеть он их не намерен.       Варда же не собиралась разбираться кто прав кто виноват. Ей главное, чтобы эльфы её почитали, а валар подчинялись, не важно, за какие ниточки дёргать тех или иных. И Валиэ обратилась к Ауле со следующей речью:       — Если конфликт решится в пользу твоих подопечных, будь уверен, я подниму вопрос о ковке оружия без моего ведома. И, не дай Эру, это внезапно окажется призывом к бунту! Если я вдруг решу, что именно ты мутишь воду в Амане… Думай, что тебя ждёт. Станешь таким же отщепенцем, как и…       Мелькор в своё время не побоялся и выбрал свободу, невзирая на последствия. Ауле и рад бы последовать его примеру, но именно пример такой жизни, выбранной Мелькором, и пугал валу. Но больше всего Ауле боялся за своих подопечных. А потому…       Конфликт был исчерпан. Финвэ был счастлив оттого, что справедливость восторжествовала, а Варда благосклонно принимала благодарность нолдорского короля. Феанор же, уверенный, что меч ему достался по праву — рождения, статуса и прочего, чего он сам себе выдумал, — считал, что всем воздалось по заслугам. Хотя в его руках клинок сиял не столь отчётливо, как в руках его создателей, но вряд ли их это утешило бы теперь. Кел с Курво вернулись в Кузницу уставшие и подавленные и постарались обо всём забыть. По крайней мере, не вспоминать, в первую очередь, о Феаноре.       Но как бы не так. Феанор вновь навёл шума вокруг своей персоны. Да такого, что собрался весь Аман с валар и майар в придачу. Все пришли поглазеть на творение его рук — Сильмариллы.       Куруфин даже себе не мог ответить, зачем сюда пришёл. Обычно порывам он не поддавался, а слухи его трогали мало. Если нолдор поспешили узнать, что же такого совершил Феанор, забросив свои дела в мастерских — проблема Кела. У Куруфина все на своих местах и никто порядок не нарушает. Но любопытство возобладало над разумом. Словно он должен увидеть и он увидел.       Сияние Камней завораживало присутствующих, но все они щурились, а кто-то и вовсе отводил взгляд, как будто больно смотреть глазам. Но стояли, не шевелясь и едва дыша, словно зачарованные. Варда тогда первой выступила с хвалебной речью, назвав Феанора Величайшим Мастером.       Куруфин скрипнул зубами, и покинул восторженную толпу, не дожидаясь пиршества в честь нолдорского принца. Этого ещё ему не хватало.       Он вернулся в пустую мастерскую, надел кожаный фартук и сел за рабочий стол. Его ожидало незаконченное дело: отшлифовать алмазы и придать им форму, затем вправить их в пояс — в подарок чьей-то невесте. Курво не обращал внимания на тех, кто приходил с заказом, его интересовала сама работа. Он только назначал время, когда прийти и забрать заказ.       Куруфин взял горсть каменьев, придвинул увеличительное стекло и внимательно рассмотрел на ладони.       Пламя светильников вздрагивало. Оранжевые отблески играли на гранях алмазов.       «Почему они ослепляют?!»       Конечно, вопрос относился не к камешкам на ладони Куруфина. Он высыпал их в шкатулку и отодвинул стекло. Руки Курво подрагивали, и он сцепил их в замок.       Куруфин сидел, напрягшись всем телом. Угрюмо покосился на погасший горн, но не сдвинулся с места. Обруч, который он носил годами, чтобы не мешали волосы, показался ему тесным, и Куруфин с облегчением стянул его с головы.       Легче не стало. Тишина давила со всех сторон. Куруфин жизни себе не представлял без характерных звуков кузни, и по спине пробежал холодок.       Неужели ему не дают лавры Феанора?! Или же это зависть? Ну, нет. Куруфин уверен в себе, в своих знаниях, силе и мастерстве, чтобы сравнивать себя с Феанором. Даже думать об этом абсурдно! Пусть говорят, что Курво зазнался. В отличие от Феанора, его самомнение обосновано. Но как оставаться спокойным, когда этот принц незаслуженно стяжает славу? Курво знал, что за Феанора по жизни кто-то что-то делал, и сомневался, что тот создал свои Камни в одиночку.       Куруфин не раз успел пожалеть, что не указал Феанору на дверь — всем было бы легче. Мастера, к которым он его отправил, роптали, хотя и не явно. Принц нолдор — что ему скажешь? Курво сам немного понаблюдал за ним: Феанор с брезгливостью отмахивался даже от самых простых задач.       Раздуть меха? Навести порядок на рабочем столе? Подержать щипцы? Нет, это работа для плебеев. Да ещё требовал себе отдельную кузню и чтобы мастера были у него на побегушках. Все должны вокруг него вертеться, а он придёт на готовое, чтобы сказать: это никуда не годится, переделывайте!       И что могли сделать нолдор? С одной стороны — их принц, а с другой, в Кузнице приказы отдавали старшие мастера. Куруфин иной раз думал, что меч — не такая уж большая цена, чтобы избавиться от Феанора. Хотя обида не прошла.       Да, Куруфина, как многих других, взволновали эти Камни. Точнее, не сами Камни, а то из чего они сделаны. Алмазы или кристаллы Курво узнал бы с полувзгляда. Да что там — с закрытыми глазами почуял. А здесь что-то иное, новое, непонятное. И Куруфину не жить спокойно, пока не узнает, что это за материал.       Для него не существовало тайн в работе с металлом или камнем. Но если уж открыли некий новый материал, его следует обнародовать. Как и технику обработки.       Итак, размышлял Куруфин, Феанору кто-то помог. Кто мог достать материал никому неизвестный? Вариант только один.       Ни для кого не секрет, что Феанор тесно общался с Мелькором и только с ним. Сам Феанор этого не скрывал, даже подчёркивал, гордясь дружбой с Валой. Значит, только Мелькор знал всё об этом материале: где и как добыть, как обработать.       Но прежде чем связываться с ним, Курво решил всё хорошенько обдумать.       Куруфин вздрогнул — за стеной раздался удар молота о наковальню. Затем второй и третий. К ним присоединилось перестукивание маленьких молоточков — в соседней кузнице кипела работа. Куруфин с облегчением выдохнул.       Прошёл не день и не два, а мастерские полнились слухами и пересудами, и всё о Феаноре и его Сильмариллах. Даже среди гномов Куруфину не стало покоя, сплетни добрались в самые глубокие штреки.       Эльфы шептались, что Феанор совсем свихнулся со своими Камнями: прячет за семью замками, никому не показывает, а сам едва ли не молится на них. И Варда недовольна: устраивает пиршества, а Феанор является без Сильмариллов. Говорят, принц с ней грызётся открыто по этому поводу…       Курво от этих слухов сводило с ума, и он решился.       «Мелькор, — позвал он. — У меня к тебе дело».

***

      Призыв достиг Мелькора, когда он поднимался по ступеням в башню. От неожиданности он споткнулся и припал на колено, ударившись о камень.       Вала выругался, поднимаясь, и продолжил путь по лестнице: наверное, показалось. Ещё бы. Ведь кроме Намо и Феанора с ним никто в Амане не связывался. Первый тоску нагонял нотациями, от другого же одно беспокойство.       У Феанора ворох идей, да только воплощать их в жизнь Феанор самостоятельно не торопился. И вот Мелькору выпала такая сомнительная честь. Принц, как капризный ребёнок — не получит своего, вой поднимет, достанет, пока всё не будет, как он хочет. Отчасти Мелькора его поведение забавляло, но порой и раздражало. Феанора следовало одёргивать, но Вала предпочитал закрывать глаза на чудачества нового и единственно друга. В конце концов, Мелькор ему не отец.       А выбирать в Амане не приходилось, и к Феанору он испытывал признательность и благодарность хотя бы за то, что он первый из воплощённых, кто не глянул на него с ужасом, не сбежал, едва завидев, и не плюнул в его сторону. И с ним хотя бы можно поговорить, пусть и о ерунде. Феанор казался Мелькору всё ещё ребёнком, и тому явно не хватало широты воззрения. А Мелькор щедро делился своими познаниями, даже теми, о которых лучше молчать.       Понимал ли Мелькор, что для Феанора он лишь средство для достижения тех или иных целей? Возможно, но отчасти это взаимно. Когда Феанор для Мелькора средство от одиночества.       Вала поднялся на самую высокую башню Форменоса, с которой порой наблюдал за северным сиянием, как вновь услышал призыв:       «Ты меня слышишь?» — раздался нетерпеливый зов.       Когда осанвэ резко оборвалось, сознание Куруфина словно отбросило. Да с такой силой, что в голове загудело, как от удара молотом, и Курво понадобилось некоторое время, чтобы прийти в себя. Пошатываясь, он прошелся по мастерской, к рабочему столу, приложился к кувшину с водой. Стало чуть легче. Едва гул в голове утих, Куруфин с удвоенной настойчивостью вновь позвал Мелькора.       «Э-э-э, — неуверенно откликнулся Вала, поняв, что зов ему не показался. — Ты кто вообще?»       Удивление Мелькора сменилось любопытством, он прислушался к своим ощущениям, потянулся по осанвэ и, не дожидаясь ответа, продолжил:       «Ну и чем обязан ученику Ауле?»       Вопрос прозвучал неестественно, Мелькор не привык общаться в подобной манере, но зная здешние привычки, переступил через себя. Не хотел, во всяком случае сейчас, отпугнуть Куруфина.       А Курво самого передёрнуло: учеником его давно уже никто не завывал с тех пор, как сам стал Мастером.       И всё же ответил:       «Говори нормально, без этих церемоний».       «Ладно. — Мелькор облегчённо выдохнул и сел на парапет, свесив ногу вниз. — Так и чего хотел?»       «Мне нужен материал, из которого сделаны Камни Феанора», — твёрдо заявил Курво прямо в лоб.       Ну, вот и чего он, Мелькор, ожидал? Что неожиданному собеседнику захочется просто поболтать по душам? Расспросить о жизни в Эндорэ? Или узнать об устройстве Арды? Вала рассуждал так, чтобы Куруфин его не слышал. С одной стороны, обидно и злость пробирала, что с ним связались из-за этих Камней, будь они неладны! А с другой… Вот как чувствовал, что из-за них теперь покоя не станет! Зачем только рот открыл? Не рассказал бы о своей находке Феанору — жили бы спокойно. Пусть бы все считали, что это его открытие, и он, Мелькор, тут вовсе не при чём? Да ведь так оно и вышло. А кое-кто, видно, не поверил.       «А с чего ты взял, что я что-то знаю?», — попытался отмахнуться Вала.       «А что, есть кто-то другой, кто может знать?» — ответил вопросом на вопрос Куруфин.       Куруфин себя ещё толком не проявил, но Мелькору казалось, что тот вцепился в него точно клещами, что с профессией Курво типично. Так запросто отделаться, прикинувшись дураком, не выйдет. Вала решил подойти с другой стороны: потянуть время и всё же отговорить.       «Видишь ли, всё не так просто… — начал он. — Да и затея в некотором смысле опасна. Если ты не в курсе, то на Феанора уже возымело действие…»       «Я не Феанор, — перебив, отрезал Курво. — И почему то, что доступно ему, не доступно прочим? Разве смысл не в том, чтобы, открыв новое, делится этим с другими?»       Мелькор молчал. Чувства Куруфина ему были близки и понятны, Вала и сам думал так же.       «Процесс добывания силимы сложен, у неё свои особенности», — наконец пояснял Вала.       Куруфин пропустил его слова, услышав только одно: силима.       «Я не прошу тебя о помощи, достаточно показать место и дать пояснения, если потребуется, дальше разберусь сам», — отчеканил он.       Мелькор втянул холодный воздух и задумался: не отстанет ведь.       «Хорошо. Приходи, — отрывисто проговорил Мелькор.       Он уже хотел что-то добавить, но Куруфин ответил:       «Договорились. Жди меня утром».       Мелькор уставился в ночное небо. Это на чем Куруфин будет добираться? Или переместится с помощью Ауле? Что-то не верится. Но своим ходом явно к утру не поспеет.       Куруфин и не собирался никого ни о чём просить, но идти или ехать обычным способом так же не собирался. Да и с лошадьми он не ладил. И зачем, если аманские горы вдоль и поперек изрыты ходами, ему только и остаётся выйти поближе к Форменосу. Главное, знать направление. Возможно, что на месте он будет даже раньше намеченного.       4       На севере Куруфина встретило серое и стылое утро. Завывающий ветер поднимал снежную пыль, бросая её в лицо.       Куруфин, поёжившись, поспешил к главным дверям Замка, пройдя через ворота, и дважды стукнул по ним кулаком. Ответа не последовало. Он подождал мгновение, попробовал снова, но настойчивее, и снова ничего. Тогда Курво толкнул створку, та поддалась, и он вошёл внутрь.       В холле Куруфина тоже встретила мёртвая тишина, повсюду полумрак и никакого движения. Куруфина явно никто не ждал.       В другое время он бы непременно прошёлся по залам, оценил убранство. Хотя оценивать тут и нечего. Высокие потолки, голый камень да горящие факелы — единственные яркие пятна во всей этой унылой серости. Атмосфера в домах валар отражала их внутренний мир. Куруфина вдруг охватила гнетущая тоска, и на миг он пожалел, что пришёл сюда. Но тут же опомнился. Состояние и настроение Мелькора не столь существенны сейчас. Важна лишь цель.       Куруфин кликнул Мелькора, сначала вслух, затем по осанвэ — в ответ он услышал неразборчивое бормотание. Курво пришлось ждать ещё некоторое время, прежде чем перед ним материализовался Мелькор в помятом виде.       — Не ждал тебя так скоро, — удивился он.       Куруфин сверлил Валу хмурым взглядом. От него не ускользнуло, что от Мелькора тянет спиртным. Куруфин поморщился.       — Я же сказал, что буду утром, — процедил он и демонстративно отвёл взгляд, выражая неприязнь.       — Но ты же не сказал, что ранним утром! — вывернулся Мелькор.       Курво с шумом выдохнул и снова посмотрел на Валу. К его удивлению и облегчению он заметил, что от помятости Мелькора не осталось и следа. Курво на миг расслабился, но тут же собрался.       — Если готов, то выходим сейчас же, — заявил он тоном, не терпящим возражений.       И шагнул к выходу.       — Ага, вот так сразу и пошли, — хмыкнул Мелькор. Он даже с места не сдвинулся.       — Ну что ещё?       — И куда ты в таком виде собрался? — Вала дёрнул его за тонкую тунику. — Не, если у тебя в планах превратиться в ледяную статую, пожалуйста, но без меня. Ещё не хватало, чтобы по Аману раструбили будто я на досуге занимаюсь заморозкой воплощённых!       Куруфин уставился на Валу в недоумении.       — Чего?       Мелькор прикрыл глаза, словно задумался. Вмиг в его руках материализовалась одежда, и Вала швырнул её под ноги Куруфину.       — Между прочим, — с гордостью заявил Мелькор, — ещё вчера приготовил специально для тебя.       — Ну и что это? — угрюмо спросил Куруфин, разглядывая меховые рукавицы, сапоги и плащ с капюшоном, которые явно были ему великоваты.       — Ну, извини, — Мелькор развёл руками, — я думал ты повыше, а подгонять по размеру, как я понял, времени у нас нет. А там, куда мы идём для воплощённых зверски холодно. Или, может, ты передумал?

***

      Мелькор с трудом представлял, как Куруфин, привыкший к жаре в кузне, переносит холод. Форменос остался далеко позади, мороз всё усиливался — в ледяной пустоши и тёплая одежда не спасает. Но Куруфин временами даже останавливался и, шмыгая носом, снимал рукавицы и доставал из-за пазухи свёрнутый лист пергамента. Его только чудом ветер не сбивал с ног, а Курво умудрялся ещё что-то чертить.       «Неужели карта? — с удивлением заметил Мелькор, краем глаза заглядывая в пергамент. — Вокруг бескрайние снега, ни гор, ни холмов, не считая заносов, на что только ориентируется?»       Мелькор невольно сравнивал Куруфина с Феанором. Курво не приставал с расспросами, вообще шёл молча, лишь иногда останавливался и оглядывался вокруг. Не требовал отдыха, не жаловался, хотя было на что, но упрямо двигался к цели.       Наконец Мелькор остановился и унял метель. Куруфин с упреком посмотрел на Мелькора.       — А раньше нельзя было так сделать?       Мелькор непринуждённо пожал плечами.       — Ты не говорил, что тебе это мешает.       И прежде чем Куруфин успел возмутиться, Мелькор указал вперёд.       В сумраке Куруфин разглядел припорошённую снегом каменную гряду с углублением в ней. Куруфин чуть помедлил и недоверчиво взглянул на Мелькора, тот лишь кивнул. Курво, не раздумывая, бросился к пещере, Мелькор — за ним.       Пещера походила, скорее, на каменный мешок, обледенелый изнутри. Мелькор едва помещался под её низким сводом, зато для Курво в самый раз. Только он едва не задохнулся от стылого воздуха — внутри оказалось холоднее, чем снаружи. Хотя куда холоднее Курво и представить себе не мог. Он постарался дышать медленнее, и носом, постепенно привыкая к атмосфере. В то же время он не сводил глаз от озерца в центре пещеры с полупрозрачной, вязкой на вид жидкостью, мерцающей в полумраке.       — Даже не думай, — предостерёг Мелькор, когда Курво хотел прикоснуться к ней. — Пальцы отмёрзнут и отвалятся.       Куруфин отдёрнул руку, но взгляда не отвёл.       — Здесь ведь неспроста такой холод… — стуча зубами, рассуждал он. — То есть это вещество имеет жидкую структуру при низкой температуре и твердеет, нагреваясь.       Его лицо просияло от догадки, но в голосе звучала озадаченность.       Куруфин обернулся к Мелькору, словно вопрошая: «Разве так бывает?»       Мелькор кивнул, в тайне радуясь, что Курво не надо разжёвывать очевидное.       — Но это же нарушает все законы…       Куруфину с трудом верилось, ведь ни с чем подобным он прежде не сталкивался. Курво расхаживал вокруг озерца, словно вещество в нём само о чём-то ему должно сказать.       От слов «нарушает все законы» Вала закатил глаза: сколько раз ему говорили подобное.       — Просто является исключением среди того, к чему ты привык. — Он пожал плечами. — Но это не самое важное его свойство.       Куруфин поднял на Мелькора глаза.       — Самое важное, какое влияние окажет на тебя силима, — со всей возможной убедительностью говорил Вала. — И последствия будут самые непредсказуемые, если не принять меры…       Куруфин махнул рукой, перебив. Он вообще хотел осведомиться, как давно Мелькор сам начала думать о последствиях, но промолчал.       — Вот только не надо пугать, — нервно проворчал он.       — Я и не думал тебя пугать, — успокаивающе сказал Вала. — Лишь предупредить.       — Я тебя услышал, дальше справлюсь сам, — упрямо заявил Куруфин.       — Поверь, мне лучше остаться.       — Нет, тебе лучше вернуться в Замок. Я должен всё сделать сам.       Мелькор смотрел в глаза Курво. В них читалась ни сколько решимость, сколько непрошибаемая упёртость. Даже твердолобость. Хотелось спорить, воззвать к рассудку, но не знал, как убедить, что Мелькор способен сдержать воздействие силимы на разум. Даже если сам Куруфин окажется достаточно силён, неизвестно, хватит ли сил у других не попасть под влияние.       Феанора-то не спасло присутствие Мелькора при создании Сильмариллов. Отчасти. Феанору, по крайней мере, хватает ума не красоваться в венце с Камнями перед всем Аманом и прятать от чужих глаз. И это вовсе не от сумасбродства.       А здесь… Капризность Феанора и упрямство Куруфина — совсем не одно и то же. Но желание казаться лучше, проявить себя, самоутвердиться их обобщают. Кто знает, куда это заведёт.       — Я всё сделаю сам, — повторил Куруфин.       Мелькор передёрнул плечами и покинул пещеру. Когда Куруфин тоже вышел наружу, Вала уже исчез.

***

      Куруфин вернулся в Форменос. Мелькор даже обрадовался, подумав, что тот бросил свою затею. Или хотя бы решил принять его помощь. В последнем Мелькор оказался прав лишь частично: помощи Куруфин не просил, только материалы для временной кузни, чтобы построить неподалёку от пещеры. Все необходимые инструменты он принёс с собой ещё из своей мастерской.       Таким образом Курво ещё не раз приходил и уходил: забирал, что нужно и возвращался к пещере. Напоследок он изготовил с десяток объёмных форм и гибкие металлические перчатки для работы с силимой.       Конечно, с Мелькором всё вышло бы гораздо проще. Он мог принести силиму в Форменос — столько сколько нужно, и поддерживать необходимую температуру. Но Куруфин не искал лёгких путей.       Когда Курво наведался в Форменос в последний раз, Вала не преминул снова предупредить об опасности, но Курво не внял. И вообще счёл предупреждение Валы намёком на слабость.       «Это Феанор слаб рассудком, — ворчал Курво. — А на меня никто и ничто повлиять не может».       И Мелькор отступил. Упрямство Куруфина Мелькор сравнивал со стенкой, на которую Вала каждый раз натыкался носом, и это уже раздражало.       А Куруфин не представлял, как какой-то материал способен лишить разума, пусть даже такой уникальный, как силима.       Он, конечно, знал о подобных свойствах золота. Но из-за него пока никто никому глотки не перегрыз. Ему казалось, что Мелькор преувеличивает особенности силимы, непонятно зачем, и недоверчиво относился к его словам.       Вала, вопреки мнению Курво, вовсе не считал его слабым. Будь это так, сразу отказал, не задумываясь.       Мелькор наблюдал за ним со стороны. Мастер работал, как одержимый: пробовал, экспериментировал, бросал неудачные изделия, снова брался за дело.       Затвердевшую силиму уже нельзя никак исправить — ни разбить, ни расколоть, даже трещинки не оставить.       Куруфин старался достичь пограничного состояния вещества — между мягким и твёрдым. И уже тогда придавал силиме нужную форму, гранил, шлифовал. И так до тех пор, пока творение не стало таким, каким Куруфин видел его в своём воображении — завершённым, совершенным.       Камень вышел размером с внушительный кулак. Куруфин задумывал выковать для него оправу, но едва увидел изделие готовым, отказался от этой мысли. Оно не нуждалось ни в какой оправе, да и пока не существовало такого металла, который подошёл, чтобы лишний раз подчеркнуть безупречность творения. Но Курво нравилась его самобытность.       Куруфин держал драгоценный Камень на ладонях. Он словно вобрал в себя свет пламени горна, и источал его сияние, усиленное в несколько раз.       Курво смотрел на Камень, поглаживая его острые переливающиеся многоцветьем грани. И ощущал его тёплое свечение на своём замёрзшем лице. Ему вдруг захотелось, подобно Феанору, спрятать Камень и никому его не показывать. Он так и сделает, когда вернётся к себе в мастерскую, сделает подходящую шкатулку для Камня, лучше с замком… Но непреодолимое искушение жгло изнутри.       Ведь не обязательно демонстрировать своё творение всем и каждому, как Феанор, потакающий своему тщеславию. А только тем и в кого Куруфин верил.       Разве есть кто-то сильнее народа Ауле? И кто кроме дворфов способен оценить настоящее искусство? Лишь у них одних и есть право увидеть.       Но Куруфин просчитался, что и стало для него роковой ошибкой. Он не учёл их природной жадности, которая до поры до времени никак не проявлялась.       Гномы, как и ожидал Курво, оценили и восхитились. Правда, не его таланту. Поначалу Камень передавали из рук в руки, а после гномы принялись с руганью вырывать его друг у друга. И Куруфин опомниться не успел, как дворфы схватились за оружие. Хватило одной лишь искры, началась потасовка, переросшая в бойню за право обладания. Лишь появление Ауле остановило безумие, хоть и с опозданием.       Камень хищно сверкал острыми гранями, стиснутый в мёртвой хватке одного из гномов.       — Откуда? — только и спросил Ауле.       Его голос звучал ровно. Не понять, злился ли вала, досадовал, сокрушался ли. На его лице, как и лице Куруфина, не отражались эмоции. Но сейчас в том не было нужды.       Куруфин молчал, ошеломлённый кровавой сценой. Он не смел смотреть в глаза Ауле, лишь остекленевшим взглядом уставился на груду трупов перед собой.       Куруфин даже думал броситься на север, в Форменос, только не находил в себе сил встретиться с Валой. Хотя сейчас Курво чувствовал себя таким же изгоем, как и Мелькор. Пусть его никто и не гнал.       Если бы кто-то ещё недавно сказал, что Куруфин признает правоту Феанора, тот кинул бы в этого шутника булыжником.       Он с болезненной ясностью увидел последствия своего упрямства. Или всё же тщеславия? Ведь цель была вовсе не в открытии и создании чего-то нового, а в том, чтобы самоутвердиться.       И прежде Куруфин скорее отрубил бы себе руку, чем признался в этом.       Насколько же он был ослеплён, чтобы ничего не видеть?! Да и не слышать тоже. Слова Мелькора казались Курво смешными до нелепости, а теперь он стоял и до крови кусал губы. Хотелось не то сбежать, не то вдавиться в каменную стену, чтобы в ней раствориться, исчезнуть.       Как шоры с глаз упали: всё стало таким очевидным. Нет смысла спрашивать, почему силима не может стать всеобщим достоянием. Сколько будет тех, готовых ради неё перерезать друг друга?       Что за власть в ней? Зачем существует, если цена так непомерна? Существует ли кто-то для кого силима не опасна?       Все эти вопросы вихрем проносились в голове Куруфина, не задерживаясь. Но словно ещё больше опустошая.       Куруфин спрячет этот злосчастный Камень, даже забудет о его существовании. Но Аркенстоун навсегда останется его позором.       Куруфин увёз Камень в Средиземье, а после, во время белериандских войн, был им утерян. Вот только Аркенстоун не принёс счастья и новым владельцам, разжигая споры и распри.       Но это уже другая история.