Beyond the mind

      Элиотт сидел напротив Луки, заметно волнуясь и потирая руки. Они оба сидели так, просто глядя друг на друга какое-то время, затем Демори наконец заговорил.       — Все началось с того, что мне вздумалось посещать художественную школу. Но моя мама, с которой я тогда жил, была настроена скептически — рисунки это, видите ли, ерунда. Но я так сильно хотел рисовать, что начал посещать художественный кружок в соседней школе, где я не учился — я знал учителя по рисованию, который его вел. Он увидел мои рисунки и разрешил мне приходить. Мама об этом не знала, я врал ей, что беру дополнительные задания. Я довольно долго ходил туда, пока однажды не услышал в соседнем классе великолепную музыку. Я подошел осторожно к приоткрытой двери и заглянул. За фортепиано сидел мальчишка с взъерошенными волосами и увлеченно играл, ловко скользя пальцами по клавишам. Я тогда забыл, как дышать — я никогда не слышал, чтобы так хорошо играли. Я недолго простоял там, потому что по коридору то и дело проходили люди, но я решил найти этого парня. Я стал ходить в кружок гораздо чаще, чем раньше, и теперь даже желание рисовать отступило на второй план. И однажды я увидел его вблизи. Он был невысокого роста, вечно носился по коридорам с остальными. Я был очарован. Я сам не понимал, что происходит, ведь я до этого даже не задумывался, что какой-то мальчик может вызвать во мне такие эмоции… не девочка, а мальчик. Но тогда я даже и не думал, во что это может вылиться, я просто наслаждался своими чувствами.       Я наблюдал за ним издалека, но никак не мог решиться подойти — я был робким и стеснительным четырнадцатилетним пареньком, представляешь? Вокруг него вечно крутились ребята, все хотели с ним поговорить, обнять его. Поначалу это меня злило, но потом я понял, почему все его так любят — он был солнечным, веселым, добрым… он словно излучал свет. Одна его улыбка была способна озарить все вокруг и придать красок окружающему миру. Он был готов помочь всем, у него было много друзей.       По соседству со мной жила чудесная старушка, которой я частенько помогал донести продукты — она была единственным человеком, который хорошо ко мне относился в этом мире. Она часто угощала меня своими пирожками и вишневым вареньем. Говорила, что я напоминаю ей ее любимого внука, который живет в этом же городе, но приходит к ней редко. Один раз я зашел к ней в комнату — я помогал ей переставить мебель, и увидел на стене фотографию в рамке. Его фотографию. Я тогда стал расспрашивать ее о внуке, и она охотно рассказывала, какой он чудесный, талантливый… но его родители были в разводе, у отца была другая семья, а мама была постоянно под наблюдением в больнице — я не стал уточнять, что с ней происходит. Я проникся к нему еще больше — я чувствовал, что у нас с ним много общего.       Я оставался после кружка, чтобы послушать его игру. Он всегда сидел один в классе, он тоже оставался после кружков. Я мог часами сидеть у двери, не решаясь войти. Но спустя какое-то время я решил, что так продолжаться больше не может. Я полностью понимал, что все мысли заняты лишь им… я влюбился. Влюбился очень сильно. Я решил признаться обо всем маме, попросить совета… но в ответ я увидел полные ужаса глаза. Я до сих пор помню ее слова, что я — ошибка природы, что это страшный грех, что меня ждет ужасная жизнь. Она даже сказала, что я болен, можешь в это поверить? Она на полном серьезе была намерена записать меня на прием к психиатру. Она и раньше вела себя не как самая лучшая мама на свете… но такого я точно не ожидал. Я закрылся у себя в комнате, чтобы не слышать больше ее криков. Я решил, к чертям все — пойду и поговорю с ним. Признаюсь ему в своих чувствах… я не переживал особо насчет этого — я услышал от кого-то, что он гей.       Я бежал по улице со скоростью света. Я так боялся не застать его в музыкальном классе… но лучше бы его там не было. Я смутно помню, как бежал по коридору, как резко остановился у дверей… и увидел его с какой-то девушкой. Они мило разговаривали, и она гладила его волосы… к которым я мечтал прикоснуться хоть раз. А потом произошло то, чего я боялся больше всего — она поцеловала его. Она поцеловала его, а он ее даже не оттолкнул. А значит, все слухи про то, что он гей были всего лишь слухами.       Я плохо помню, как добрался домой, а там мама с каким-то мужчиной, пьяные в хлам. Они принялись смеяться надо мной. Мама показывала на меня и говорила, что я такой же ненормальный, как и мой отец. А этот… у меня язык не поворачивается называть его мужчиной… он оказался полным мудаком — он откровенно приставал ко мне прямо при матери. Я пытался ударить его ногой, чтобы он отпустил меня. Я вырвался и из последних сил побежал и закрылся у себя в комнате.       Я плакал. Долго плакал. Так долго, что под конец мне казалось, что у меня не осталось больше слез. Я ненавидел тогда все на свете — маму, этого мудака, художественный кружок, эту девчонку… но сильнее всего я почему-то ненавидел его. Мне было невыносимо больно от той мысли, что ради него я решился признаться в открытую… а в ответ все потерял. Теперь я понимаю, что это все не из-за него, что он не виноват ни в чем, но тогда я не осознавал, что делал. Я больше никогда не ходил в этот кружок. К тому же я был больше не в состоянии терпеть издевки матери и ее ухажеров, и однажды вечером решился позвонить отцу — у меня был его номер, потому что раньше он пытался связаться со мной. Я его толком не помнил, они развелись с мамой, когда я был совсем маленький. Я еле смог ему объяснить, что случилось — я не мог перестать плакать. Я не ожидал от него ничего, но он приехал уже через полчаса и выбросил этого мужика из дома, а меня увез к себе. С тех пор я жил у него, и впервые за много лет я был спокоен, высыпался. Я удивился, потому что моя школа была совсем рядом с домом отца, и хоть он и предлагал мне перевестись куда-нибудь в другое место, если я захочу… я не захотел. И скоро я пожалел об этом.       В первый день учебного года к нам перевелось много ребят, гораздо больше, чем в прошлом году. Я сидел как всегда на своем месте, ожидая начала занятий. И вдруг я случайно посмотрел в сторону двери и… я увидел его. Он тоже заметил мой взгляд, и он даже как будто улыбнулся мне. Я отвел взгляд сразу же, и во мне проснулась ярость. Какого черта он перевелся сюда? Чтобы мучать меня и дальше? Все это время я пытался его забыть, стереть из памяти… но у меня не получалось. Я даже не встречался никогда ни с кем, ни с девушками, ни с парнями. И вообще, после всего, что случилось, я подумал — а вдруг мама была права и я правда не гей? Ведь за три года я не встретил ни одного парня, который вызвал бы во мне хоть какие-то эмоции. Они вызывали во мне только отвращение и неприязнь. Я думал, что и с ним было так же — мне просто показалось, что я влюблен, что я просто себе все напридумал. А тут в моей жизни снова появляется он, и я понимаю — я ни черта не забыл. Только вот к чувствам прибавилась еще и ненависть, которая сжирала меня изнутри. И тут я узнаю, что вся школа в курсе, что он гей — он абсолютно этого не стеснялся. Я был так зол, что решил отравить его жизнь в этой школе. Меня бесило то, что девчонки так и клеились к нему — он умел очаровывать, и я прекрасно знал это по себе.       Я издевался над ним, прижимал его к стенам, причинял боль… но с каждым новым днем я понимал — он совсем не такой, каким я его считал. Он смотрел своими чистыми голубыми глазами, в которых отражались все его чувства — боль, обида, горечь… и это убивало меня, но я продолжал его преследовать. Я не хотел причинять ему боль, я не хотел говорить ему этих обидных слов, доводить его… но я не мог остановиться.       Я не мог больше держать это в себе, и я открылся Жаклин — она часто сидела со мной, пока отец был в отъездах. Она выслушала меня, поддержала… она, в принципе, была единственным человеком, с которым я мог поделиться страданиями. Она умоляла меня взять и поговорить с ним вместо того, чтобы причинять ему боль… но я был всего глупым и упрямым мальчишкой. Отец тоже знал о том, что я гей, и он отреагировал на удивление спокойно, что не могло меня не радовать. Я понял, как ошибался, слушая бредни мамы о том, что отец бросил нас и что я ему никогда не был нужен.       Очень скоро я понял, что мой план не работает — каждый раз, когда мы оставались наедине и я прижимал его к стене, я понимал, что хочу его поцеловать. С каждым днем становилось все труднее, и в один прекрасный момент жизнь преподнесла мне еще один сюрприз — я узнал, что отец собрался жениться, и что у меня будет сводный брат. Я не скажу, что обрадовался этому, потому что я не хотел видеть кого-то чужого в доме. А когда я узнал, кто именно должен стать моим братом… я просто готов был провалиться сквозь землю. — это снова был он. Это было выше моих сил — каждый день видеть его… каждый час, каждую минуту находиться с ним в одном доме — это казалось мне адом.       Я продолжал мучать его, но с каждым днем я чувствовал, что начинаю сдаваться. Я слабел под взглядом голубых океанов, я забывал обо всем на свете… а в один момент я просто сорвался. Я никогда в жизни не собирался показывать ему своих чувств, но тогда я не сдержался… и поцеловал его в шею, я целовал его нежную кожу, словно опьяненный. Он оттолкнул меня и я увидел в его глазах ужас… я был себе противен. Я все время думал — какие мысли у него в голове теперь, когда я его унижаю, а потом целую?       Когда он убежал из дома в первый раз, я был напуган. Я увидел его у моста, на самом краю… и я понимал, что в этом моя вина. Я впервые попытался с ним поговорить, но я так сильно довел его, что он просто сорвался — я никогда не видел его злым, я никогда не видел его слез до этого.       Во второй раз я испугался, когда довёл его до потери сознания — я просто стоял и смотрел, не понимая до конца, что наделал. Но даже после этого он не обвинял меня и ничего не говорил родителям, хотя я этого ожидал.       А в третий раз он убежал из дома прямо посреди ночи, ещё и без телефона. Вот тогда я действительно все осознал. Сколько ещё это может продолжаться? Сколько он должен страдать из-за моих эгоистичных выходок? У него жизнь была не самой легкой, насколько я знал… он не заслуживал всего этого дерьма. И я нашёл его одного, лежащего на холодной земле… у меня сжалось сердце. Я позвонил единственному другу, которому доверял, и он согласился помочь мне, несмотря на время. Он приехал очень быстро, и мы отвезли его домой. После этого случая я боялся даже посмотреть в его сторону, сделать лишнее движение, сказать что-то не то. И мне даже на долю секунды показалось, что мы можем вполне нормально разговаривать, и я ещё раз убедился в том, какой он чудесный и открытый. Но когда на одной из вечеринок, на которой я, кстати говоря, оказался совершенно случайно, я увидел его с девушкой… увидел, как они обнимались, я будто мысленно вернулся в тот злосчастный день, на три года назад, где я уже видел это. Я пытался держать себя в руках и не оттолкнуть ее от него прямо у всех на глазах.       В этот же вечер я жутко напился — обычно я не пью, но я не мог больше терпеть. В моей голове было столько мыслей, столько дерьма… что я решил просто забыться, что не получилось. Я поплёлся домой и увидел его. Я попытался даже выяснить, встречается ли он с этой девушкой, но он не отвечал мне. В один момент я потерял голову — я его поцеловал. Не представляю, каково было ему целоваться с пьяным мудаком, отравляющим его жизнь. Он вовремя остановил меня, за что я ему очень благодарен. Он настолько чудесный человек, что даже помог мне добраться до своей комнаты и уложил спать, потому что другой человек на его месте просто врезал бы мне.       Проснувшись утром с жуткой головной болью, я вспомнил все и ужаснулся. Я боялся выйти из комнаты и увидеть, что он снова сбежал. Но он был дома, и я почувствовал невероятное облегчение. Он попытался выяснить все, и я узнал, что он слышал мой разговор с другом. Я видел по его глазам, что он прекрасно понимает, что между нами происходит, и он ждал объяснений от меня, на которые он имеет право. Но я струсил… я до последнего ничего не хотел рассказывать, я не хотел, чтобы он страдал ещё больше. И я тогда увидел такое разочарование в его глазах… ведь он ждал от меня каких-то слов, действий, а я просто стоял и оправдывался, пытаясь перевести тему. Он просто встал и ушёл, за что я его не осуждаю. Я должен был объяснить ему все, а я снова повёл себя, как полный кретин.       Я сидел и долго думал об этом, когда он ушёл, взвешивал все за и против. Единственное, что я знаю — я не хочу, чтобы он ненавидел меня, более того, я не могу допустить, чтобы он думал, что я его ненавижу. Я теперь понимаю, что никогда не испытывал к нему ненависти… и ни к кому в этой жизни не испытывал таких сильных чувств. Я никогда бы не подумал, что смогу сказать ему это в лицо, глядя в глаза… я не умею выражать свои чувства, и никогда этого не делал. Но теперь, когда этот человек обо всем знает, я хочу попросить у него лишь одного — прощения, потому что чего-то большего я не заслуживаю. Прости меня, Лука… если сможешь.       Элиотт поднял глаза на Луку, который был настолько потрясен услышанным, что слушал парня затаив дыхание, боясь пошевелиться. Его пульс участился, и он понимал, что вот-вот полностью утратит чувство реальности. Наконец в голове начал складываться пазл — Элиотт его никогда не ненавидел… он был влюблен.       Лалльман вспомнил себя три года назад — тогда еще веселого, жизнерадостного, радующегося каждому новому дню беззаботного мальчишку, в жизни которого была лишь одна большая любовь — музыка. Не получивший должного внимания и заботы от родителей, Лука сполна получал все это в школе — все его любили, хвалили, ставили в пример, каждый хотел с ним посоветоваться и поговорить. Девочек, мечтавших быть с ним, было довольно много, но он об этом даже не думал — он был слишком поглощен занятиями и учебой. Неужели он совсем не обращал внимания на людей вокруг? Неужели он был настолько слепым, что не заметил, как такой парень, как Элиотт, влюбился в него? Все эти мысли не укладывались в голове.       Чувство вины захлестнуло парня, и он зажмурил глаза, будто пытаясь отогнать от себя плохие мысли. Из раздумий его вывел Элиотт, который горько усмехнулся, опуская голову.       — Я так и знал.       — Что? — Голос голубоглазого прозвучал слабо и Элиотт на мгновение поднял глаза.       — Я знал, что все так и будет. Ты чувствуешь себя виноватым, это ясно написано у тебя на лице. Я не хотел тебе рассказывать именно поэтому… я знаю, что это такое. Вина — токсичное чувство, отравляющее жизнь и не дающее спать спокойно по ночам. Она давит и заставляет чувствовать себя беспомощным. Я застрял в этом аду на многие годы и ненавидел себя за то, что ничего уже не могу изменить.       — Элиотт, — голос Луки дрожал, и он мотал головой, медленно приходя в себя. — Почему ты не рассказал мне все раньше? Ведь… когда я увидел тебя в первый день, ты… ты понравился мне. Правда понравился, я много о тебе думал. — Глаза Демори расширились от удивления и он уставился на парня напротив, будто видел его впервые. — Зачем ты заставил меня думать, что я тебе противен?       — Потому, что так было намного удобнее… по крайней мере, мне так казалось сначала. И я правда думал, что ненавижу тебя за все свои страдания… но ведь ты ни в чем не виноват, Лука. И ты сейчас не должен чувствовать себя виноватым. Я был последним мудаком, который действовал по принципу «ты виновен в том, что мне плохо, так что получай по заслугам». Чувствуя вину, я бесконечно «виноватил» других — чтобы не чувствовать себя единственным «великим грешником». Я чувствовал вину перед матерью за то, что я не оправдал ее ожиданий… за то, что я не такой, как все. Я чувствовал вину перед отцом, потому что я столько лет игнорировал и отталкивал его, а он спас меня от всего того ужаса, что творилось у нас дома. Я чувствовал вину перед Жаклин — перед человеком, который несмотря ни на что поддерживал и понимал меня. Она просила меня прекратить эту игру, но я только смеялся в ответ. Я чувствовал и чувствую вину перед тобой за то, что из-за своего эгоизма заставил тебя пройти через все это дерьмо. Я просто законченный мудак.       — Нет, — Лука замотал головой, садясь поближе к зеленоглазому, — это не правда. Если бы я только знал, что ты пережил… если бы мы поговорили в самом начале, всего этого могло и не быть. Я ведь ничего о тебе не знал. А теперь, когда я знаю, я могу тебя понять… понять, почему ты так вел себя.       — Ты не должен так говорить, Лука, — Элиотт грустно улыбнулся, качая головой. — Это не оправдание, понимаешь? Это не оправдывает моего поведения. Никто не виноват в моих проблемах, кроме меня самого. Я уже привык испытывать вину постоянно, на протяжении всей жизни. «Со мной что-то не так, я все делаю неправильно, у меня ничего не получается, из-за меня другие люди чувствуют себя плохо, меня никто не любит, я никому не нужен, я всем мешаю» — я постоянно думал так. Ведь в своем плохом настроении мама винила меня — я, видите ли, отвечаю ей чересчур громко. В проблемах в личной жизни она так же винила меня — я постоянно торчу дома и она никого не может привести… хотя это было полной чушью — она приводила мужчин, когда хотела. Каждый день она говорила мне, что потеряла свою красоту и фигуру, рожая меня, — голос парня задрожал от слез, и Лука инстинктивно приобнял его за плечи. Демори заметно расслабился и положил голову парню на колени, закрывая глаза.       — Боже, — прошептал голубоглазый, искренне не понимая, как мать могла так обращаться со своим сыном. Волна нежности охватила его, и он обнял Элиотта двумя руками, слегка покачивая. Тот изредка всхлипывал, мелко дрожа всем телом.       — Ты не должен нести ответственность за чьи-то ожидания, Элиотт, — Лука осторожно поглаживал волосы Демори, который наслаждался этой близостью, — ты — не твоя мама. Ее ожидания — это ее проблемы. Ты не должен подстраиваться под других, ты должен слушать себя и свое сердце. Ты ни в чем не виноват, слышишь? Ты живой человек, и ты имеешь право злиться… Злость — нормальное чувство, которое рождается в ответ на постоянные обвинения, я тоже это знаю. Ты не можешь всю жизнь чувствовать себя виноватым во всем, ты не должен заниматься самобичеванием. Я уверен, твоя мама сожалеет о том, что случилось.       — Мне плевать на нее, — пробормотал Элиотт, поджимая губы. — Мне все равно, сожалеет она или нет… хотя я в этом сильно сомневаюсь, за три года она не интересовалась моей жизнью. Единственное, что меня волнует по-настоящему — это ты, — Демори поднял взгляд на Луку, — меня волнуют твои чувства и переживания. Я не могу перестать думать о том, что принес тебе боль и огорчения, хоть и не хотел этого.       — Перестань думать об этом, — Лалльман мягко провел ладонью по щеке зеленоглазого, — я тебя понимаю… и ни в чем не виню. Мне лишь жаль, что я не знал всего этого раньше… и мне жаль, что я не заметил тебя тогда, — парень замотал головой, горько усмехаясь. — Не могу поверить, что я был таким слепым.       — Ты не должен об этом сожалеть, — Демори покачал головой, — ты и не обязан был что-то замечать. Это я не должен был быть таким трусом, я должен был подойти к тебе и поговорить. Если бы ты знал, как мне тогда было страшно… я был глупым трусливым мальчишкой.       — Насчет этой девочки, — Лука замялся, подбирая слова, — у меня с ней никогда ничего не было. Единственное, что я получил — это поцелуй в щеку. Она так же, как и я, любила музыку, но плохо играла на фортепиано. Я был, так сказать, ее учителем, потому что она не очень любила посещать кружок — ей было некомфортно играть в присутствии кучи незнакомых людей. Я занимался с ней после кружка, когда все уходили домой. Этот поцелуй — это что-то вроде благодарности, — парень пожал плечами, улыбаясь, — она была очень благодарна за то, что я трачу на нее свое время.       — Идиот, — процедил сквозь зубы Элиотт, — какой же я идиот.       — Эй, — Лука мягко поправил взлохмаченные волосы Демори, — ты ведь не знал ничего. А насчет моей бабушки… я действительно редко ее навещал, и потом очень об этом пожалел. Она умерла… два года назад. А ведь она мне рассказывала про милого парня с зелеными глазами, который помогал ей в саду… и теперь я, кажется, понимаю, кто это.       — Мне очень жаль, Лука, — Элиотт покачал головой, — она была очень доброй и хорошо ко мне относилась… у тебя была чудесная бабушка.       Лука кивнул, смахивая с лица непрошенные слезы. Демори нахмурился.       — А эта девушка… с которой ты ходил на свидание? — Элиотт поднял на парня взгляд, в котором плескалась надежда. — Она разве не твоя… девушка?       Лука рассмеялся, мотая головой.       — Конечно, нет! Она моя бывшая соседка по общежитию, мы жили в одном доме еще с одним соседом — Микой… ты же видел их, разве нет? Ты ведь помогал с коробками, когда я переезжал.       — Я даже внимания не обратил на них, — честно проговорил Элиотт. — Я слишком невнимательный.       — Понимаю, — усмехнулся Лалльман, — видимо, у нас много общего.       — Так что… со свиданием?       — Она попросила меня притвориться ее парнем на одной встрече… ее знакомая хотела сделать двойное свидание. А так как мы хорошие друзья, я не смог ей отказать, хоть это было и странно.       — А знаешь, я в один момент подумал, что ты просто притворяешься геем.       Лука опешил — что это еще значит?       — Притворяюсь геем? — парень уставился на Демори удивленными глазами. — Это как?       — Ну, чтобы привлечь внимание девчонок… и это было похоже на правду. Многие девчонки сохнут по тебе, даже я это замечал не раз. Хотя, я их понимаю. К тому же и Ноэль сказал, что в Америке такое практикуется часто.       — Кстати, насчет Ноэля… это твой друг?       — Да, самый лучший, — Демори кивнул, — он всегда готов выслушать и дать совет. Ты бы знал, как он доставал меня — все твердил «расскажи ему, расскажи».       — А как он узнал… ну, насчет меня?       — Совершенно случайно, вообще-то, — Элиотт пожал плечами, — он не знал сначала о том, что происходит между нами. Для него я был просто парнем, который издевался над людьми. Но когда ты пропал, и я позвонил ему посреди ночи… и когда он приехал со мной на поляну и узнал в тебе того самого парня, он был шокирован. Он видел, как я взволнован, видел, как я пытаюсь привести тебя в чувство — тогда он все понял. Видишь ли, у него мама — психолог. В Ноэле тоже есть что-то такое… он все очень точно чувствует. Ему не понадобилось много времени, чтобы сложить два плюс два — он понял причину моей агрессии в твою сторону. С тех пор он только и делал, что практически умолял меня рассказать правду — каждый день я слушал его лекции о том, что нельзя держать все в себе.       — Я думал, что твой лучший друг — Алекс, — проговорил Лука, и почувствовал, как парень в его объятиях заметно напрягся.       — Делано? Мы никогда не были лучшими друзьями, у нас нет ничего общего. Он любит тусовки, пьянки, а еще менять девушек каждую неделю. Порой он меня просто выводит из себя, но я уже просто привык к его компании — он был первым, с кем я познакомился в этой школе.       — А что любишь ты? — Лука и сам не заметил, как это сорвалось с его губ. Демори удивленно посмотрел на парня.       — Я? Ну, вообще-то я рисую, стихи пишу иногда… когда есть вдохновение. Раньше я немного играл на гитаре и даже хотел научиться играть на фортепиано… но это не мое. У меня никогда не получится так же хорошо, как у тебя.       Лука удивленно выдохнул — оказывается, он многого не знал об этом парне, который сейчас лежал у него на коленях, отчаянно цепляясь за край его толстовки. Это был совсем другой Элиотт — от прежнего жестокого Демори не осталось и следа. Лука видел растерянного, робкого парня с грустными глазами, который многое пережил.       — Лука? Эй, — Элиотт слегка приподнялся, заглядывая парню в глаза, — что с тобой?       — Ничего, — Лалльман сглотнул, пытаясь не выдать своего волнения — Элиотт был слишком близко. — Я просто… мне непривычно видеть тебя таким. Я все еще думаю, что это сон.       — Лука, — прошептал Демори, садясь так, что между лицами парней остались считанные сантиметры, и Лука чувствовал дыхание парня на своих губах. — Это я не могу поверить в то, что после всего ты просто сидишь здесь и слушаешь меня. И я не могу поверить в то, что я нравился тебе.       — Нравился, — кивнул Лука, опуская глаза под пристальным взглядом зеленых глаз. — И сейчас нравишься, — тихо прошептал парень.       Элиотт вздрогнул и замотал головой.       — Я не могу тебе нравиться, Лука… после всего, что было, я не могу тебе нравиться. Это невозможно. Если ты говоришь это только из жалости, то…       — Ты правда мне нравишься, — перебил его Лука, поднимая глаза, — жалость тут не причем. Я всегда это знал, и в ту ночь, когда ты… ты прижал меня в воротам старой школы и поцеловал мою шею, я подумал на мгновение, что схожу с ума.       — Я сто раз пожалел об этом, — горько усмехнулся Демори, — я тогда просто потерял голову. Я так сильно тебя хотел поцеловать, что просто не сдержался… я боялся, что не смогу остановиться. И когда я наконец поцеловал тебя у стены… я даже не осознавал до конца, что я сделал. Я поддался искушению, полностью выключив мозг и здравый смысл. Я не хотел, чтобы это произошло именно так, когда я пьяный в стельку… я совершенно не умею пить. Я надеюсь лишь, что не причинил тебе боль и не наговорил тебе гадостей, — зеленые глаза вглядывались в голубые. — Скажи, что я ничего плохого тебе не говорил тогда… пожалуйста.       — Ты сказал, что хочешь меня, — прошептал Лука, краснея, — и что хотел бы все время на меня смотреть.       Элиотт шокированно уставился на парня и закрыл лицо руками, мотая головой.       — Боже… ты не представляешь, как мне стыдно, — смущенно пробормотал Демори, не убирая рук. Лука усмехнулся.       — Еще ты просил меня не уходить и говорил мне о чувствах.       — Не надо, — зеленоглазый мотал головой, заливаясь краской. Голубоглазый улыбнулся — Элиотт был очень милый, когда смущался.       — А еще ты просил… позволить тебе любить меня.       — Господи, помоги мне, — Элиотт театрально закатил глаза, вызывая смех голубоглазого. — Оказывается, я романтичный, когда выпью.       — Да… кстати, Элиотт, — робко проговорил Лука, теребя край толстовки, — мне очень неловко, но… что за шрам у тебя на бедре?       Элиотт застыл в изумлении.       — Ты видел мой шрам? Я что, разделся прямо перед тобой? — Демори повернулся спиной к смеющемуся парню, мотая головой. — Нет, я теперь точно не смогу смотреть тебе в глаза. Я больше никогда не буду пить после этого, клянусь.       — Все в порядке, Элиотт, — Лука мягко дотронулся до плеча Демори, — ты не должен чувствовать себя неловко. И если ты не хочешь говорить про шрам, я не буду тебя мучать.       — Нет, — отрезал Элиотт, оборачиваясь к парню, — я не буду ничего от тебя скрывать, хотя это довольно скучная история. Просто в детстве я любил лазить по всяким заброшенным зданиям с такими же придурками, как и я сам. Мы однажды забрались ночью в нашу старую школу и решили посоревноваться в прыжках с третьего этажа. Мы прыгали из окна по очереди, и когда я прыгнул, я не очень удачно приземлился… внизу была целая куча битого стекла. До сих пор помню ту боль, когда мне зашивали рану. Не самые лучшие воспоминания.       — Боже, — охнул Лука, мотая головой, — да ты просто…       — Ходячая неприятность? — усмехнулся Элиотт, продолжая мысль Луки. Тот застенчиво улыбнулся.       — Ну, я бы так не сказал… просто тебе не повезло. В твоей жизни было столько дерьма, что я просто… я думаю, что ты очень сильный. Я бы не справился со всем этим на твоем месте.       — Неправда, — возразил Элиотт, придвигаясь ближе, — ты — самый сильный парень из всех, кого я знаю. После всего, что было в моей жизни я стал жестоким и замкнулся в себе, а ты несмотря ни на что продолжаешь идти вперед с улыбкой на лице. Ты умеешь держать себя в руках, ты понимающий, добрый, заботливый… тебя все любят, и это неудивительно. И перестань краснеть, — Демори дотронулся до руки парня, осторожно сжимая ее в своей, — я говорю абсолютную правду. Ты сказал мне, что прощаешь меня… и ты не представляешь, как много для меня это значит, — Элиотт осторожно переместил руку на щеку парня, — я не прошу у тебя ничего большего, я просто хочу, чтобы ты знал — ради этого стоило пережить все это дерьмо. И если бы мне сказали, что я заново должен через все это пройти, чтобы вот так сидеть рядом с тобой — я бы согласился не раздумывая. Просто помни это.       Элиотт осторожно дотронулся коснулся губами лба голубоглазого, оставляя легкий поцелуй.       — У нас был насыщенный день, и пора бы отдохнуть, не думаешь?       — Я лягу попозже, — Лука кивнул в сторону телевизора, — хочу посмотреть новую серию «Игры престолов».       — Ты смотришь этот сериал? — Элиотт удивленно посмотрел на парня. — Я его просто обожаю.       — Тогда… может, посмотрим вместе, если хочешь… — Лука остановился, растерянно смотря на парня. Элиотт широко улыбнулся.       — Хочу. Когда начало?       — Через шесть минут, — голубоглазый окинул взглядом настенные часы.       — Здорово, — кивнул Демори, поднимаясь с пола, — только теперь твоя очередь лежать у меня на коленях. Ты выглядишь усталым.       — Ты тоже, — Лука сам не мог понять, откуда в этом парне столько нежности — только вчера он думал, что жизнь с ним в одном доме невозможна. А сегодня, выслушав историю парня, Лука был просто ошарашен. Злость и обиды на Элиотта моментально растворились, как по мановению волшебной палочки, сменившись искренним сочувствием и сожалением. Лалльман с каждой минутой убеждался в том, что у них с Элиоттом много общего.       И вот они устроились на полу перед телевизором, игнорируя мягкий диван за спиной. Элиотт сидел, прижавшись спиной к этому самому дивану, а Лука лежал так, что его голова покоилась у Демори на коленях. Зеленоглазый боялся пошевелиться лишний раз, все еще не веря в то, что это происходит в реальности — Лука лежит рядом с ним, Лука его не ненавидит… он нравится Луке. От этих чувств кружилась голова, а в груди разливалось приятное тепло. Он боялся, что если он пошевелится — голубоглазый растворится, исчезнет из его жизни.       Серия закончилась и появились титры, и Элиотт уже готовился к тому, что Лука встанет и уйдет, но парень не шевелился. Осторожно наклонившись вперед, Демори замер — Лука спал, крепко сжав руками колени Элиотта. Чувство безграничной нежности разрывало парня — спящий Лалльман был похож на маленького котенка. Он потянулся за пледом, лежавшем на диване, и аккуратно накрыл им Луку.       И плевать на то, что его ноги уже затекли. Плевать на то, что на полу сидеть неудобно. Плевать на все это. Элиотт готов просидеть так целую вечность, лишь бы Лука был рядом с ним.