Bad Romans

По пути Лукас крепко сжимает руль, чтобы выполнить своё обещание, и не умолкает ни на минуту: — Мне нравится твой голос... Ты же расскажешь мне что-нибудь, когда привяжешь меня к постели?.. — Сказку? — улыбается Иван, нюхая розу. — То, что ты здесь, это уже сказка. У тебя красивый профиль... Греческий... Хоть ты и хорват. Иван отворачивается к окну и закусывает губу, чтобы не рассмеяться в голос. — И смех у тебя приятный, — не унимается Лукас. — Мне нравится, когда ты смеёшься. — Скажи, — наклоняется к нему Иван. — А есть что-нибудь, что тебе во мне не нравится? — Есть, — бросает на него взгляд Васкес. — Вот эта твоя манера дышать мне в шею... когда я за рулём... То есть я не против, разумеется, но со стояком и так трудно машиной управлять... Блядь, снова красный! Чёрт бы побрал эти светофоры... Как только за ними захлопывается дверь квартиры, Лукас лезет в шкаф и выволакивает оттуда чёрные кожаные ремни и плётку и бросает их на постель. — Вот... — говорит он остолбеневшему Ивану, забирается на постель и прикладывает запястья к изголовью. — Привязывай! — Ты ненормальный? — смеётся Иван. — Да, — очень серьёзно кивает Лукас. — Мне раздеться или ты сам меня разденешь? — А мне? — Иван кладёт розу на стол, садится на постель и проводит пальцем по предплечью Лукаса. — Раздеться? — Если хочешь... — говорит тот, приближая губы к его руке и останавливаясь в миллиметре от неё. — Я был бы счастлив. И тебе на самом деле лучше меня привязать... Мне так будет спокойнее... Иван стаскивает с него футболку, берёт ремешок, проверяет его на прочность и прикручивает запястье Лукаса к изголовью, почти ложится на него, чтобы привязать второе, чувствуя возле уха сбившееся дыхание. Становится перед кроватью так, чтобы Васкесу было всё видно, и начинает медленно, пуговица за пуговицей расстёгивать рубашку. — Боже... — шепчет Лукас, с каждым упавшим на пол предметом одежды ёрзая всё сильнее, сжимая кулаки. — Я сейчас прямо в штаны кончу... Иван, улыбаясь, стаскивает бельё, снимает с руки часы, смотрит на кольцо, любуясь камнями, блестящими в солнечном свете, льющемся из окна, и говорит: — Это, пожалуй, на себе я оставлю. — Да... — выдыхает Лукас, выкручивая запястья, сгибая колени. Иван чувствует, как его возбуждает эта ситуация: не только тем, как выгибается на постели Лукас, но и азартом и злым чувством того, что это шанс достичь равновесия внутри. Он ведёт пальцами по своей скуле, губам, шее, другой рукой лаская себя, наслаждаясь жадным взглядом Васкеса, его желанием, постанываниями, ремнями, врезающимися в кожу, его беспомощностью. — Если ты сейчас ко мне не прикоснёшься, я умру... — умоляюще говорит Лукас. — Я не могу оставить бланкос без такого ценного игрока, — говорит Иван и берёт плётку. — Чёрт... — облизывает губы Васкес. Иван подходит ближе, вглядывается в расширившиеся зрачки Лукаса, проводит рукоятью по его груди, обводя вокруг сосков, задевая их, заставляя Васкеса дёргаться, каждый раз, когда он надавливает сильнее, оставляя красные следы, причиняя боль с особенным сладострастием. — Нравится? — шёпотом спрашивает Лукас, морщась сквозь улыбку. — Да... — отвечает Иван и, улыбнувшись в ответ, наносит первый удар. Хвосты плётки опускаются на кожу с резким звуком, Васкес вскидывается, стонет — то ли от боли, то ли от удовольствия, Иван хлещет его по груди, плечам, выбирая самые уязвимые места, Лукас пытается отвернуться, спрятать лицо от ударов. Когда Иван наносит удар по напряжённому животу, на котором рельефно выступают кубики пресса, Васкес выгибается, всхлипывает: — Блядь... — и запрокидывает голову, шумно, со стонами дыша открытым ртом. Иван отбрасывает плётку, хватает его за волосы, с силой оттягивает ещё ниже и прижимается к губам, надрачивая быстрыми движениями и кончая Лукасу на грудь, покрытую красными вздувающимися полосами. — Блядь... — повторяет Лукас, как только Иван отрывается от него. — Я впечатлён... Лучший секс в моей жизни... Только джинсы придётся стирать... Он пытается отдышаться, Иван смеётся, стирает с его кожи белые капли, ложится рядом, укладывает голову на грудь, устраиваясь удобнее, и говорит, глядя на стол: — Роза увяла... — Не беда, — Лукас тянется, чтобы вдохнуть запах его волос. — Я тебе ещё подарю... Если ты меня когда-нибудь из постели выпустишь, конечно. Иван проводит ладонями по его рукам, груди, касаясь свежих ссадин, Васкес вздрагивает, шипит. — Не буду тебя отвязывать... — шепчет Иван. — А и не отвязывай, — соглашается Лукас. — Только в душ не мешало бы... А потом опять привязать можешь... — Хорошо, я так и сделаю, — улыбается Иван и тянет за ремешок, распуская узел. *** На тему случившегося в раздевалке Лука действительно с Иваном больше не говорит. Возвращение к клубным тренировкам не то чтобы радует: надежды Луки, что всё оставлено в том вечере и на том полу разбивает Иско, со смехом спрашивающий: — А подстилка твоя где? Хороший мальчик, пусть ещё приходит, мне есть, чем его порадовать. Марко присоединяется: — А по-моему, ему недостаёт практики, да и узковат. Мы конечно сделали, что могли, но нужно постоянно повторять упражнения. Лука задыхается от ярости, перед глазами словно пелена, он делает шаг вперёд, сжимая кулаки, но его опережает Лукас. Хмуро кивает, подходит к Марко и берёт его за горло: — Если ты, ублюдок, ещё раз вякнешь что-то, я тебе колено сломаю. Тебя это тоже касается, — поворачивается он к Иско, и улыбка немедленно исчезает, несмотря на то, что Лукас значительно мельче каждого из них. — Ладно… ладно… — бормочет он, Васкес убирает руку, и Лука успевает заметить на ней багровый след вокруг запястья. Появляется, как всегда, сияющий Серхио, и все молча отправляются на поле. Лука наблюдает за капитаном из-под ресниц. Ему не даёт покоя то, как Серхио держал тогда Ивана — нежно и бережно. И лицо у него было... Похоже, втрескался по уши, что бы он сам ни думал по этому поводу.