Подвалы твоего сердца

Драко, сцепив пальцы на хрупком запястье Грейнджер, спешно шёл по мрачным коридорам особняка. Идея с танцами провалилась — Гермиона почти не двигалась. Выражение глубокого безразличия к происходящему с каждой минутой раздражало Драко всё больше, и он, боясь разразиться гневной тирадой прямо в зале, потащил её обратно в комнату. Создавать иллюзию благополучия больше не получалось. Взгляды Пожирателей казались насмешливыми, а воздух в помещении — густым и тяжёлым, и потому находиться там было просто невозможно. Гермиона покорно шла позади, напряжённо смотря промеж лопаток впереди идущего. Она надеялась, что достаточно долгий взгляд сможет наконец уколоть Драко. Рассчитывать на внезапную перемену в его поведении было бы в высшей степени наивно, и ей оставалось лишь наблюдать и бросать колючие взгляды. Вокруг была тишина, и, если бы не вспышки волшебных искр за окнами, нельзя было бы догадаться, что в поместье продолжается праздник. Верхние этажи встречали идущих ледяным дыханием. Малфой молча пропустил Гермиону в комнату и, оглянувшись по сторонам, вошёл следом и захлопнул дверь. — Не хочешь выпить? — глухо спросил он, направляясь к подоконнику. В комнате появился уже знакомый эльф, под страхом смерти которого Гермиона согласилась на еду. Шустро опустив поднос с причудливо изогнутой бутылкой и парой стаканов на стол, он тут же испарился, видимо всё ещё живо представляя, что с ним может сделать гнев господина. Гермиона проводила домовика стыдливым взглядом, потому что всё ещё чувствовала себя виноватой. — Я должен извиниться, — Малфой расслабленно устроился на подоконнике и призвал бутылку. — Мне не стоило использовать такие методы… Сегодня утром. Но ты должна была поесть, — пожав плечами и чему-то усмехнувшись, он откупорил бутылку. Гермиона поморщилась. Помимо всего остального её настораживало особое пристрастие Малфоя к алкоголю. Создавалось впечатление, что он изо всех сил пытался удержать себя в какой-то иллюзии. Реальность пугала Драко. — Подойди, — щедро отхлебнув, он напряжённо сжал зубы. Несколько секунд Гермиона не совершала и малейшего движения. Она казалась статуей, и Драко подумал, что платье совершенно портит её стройный силуэт. Определённо, медное освещение живого огня смотрелось бы на её коже куда лучше, чем дорогой шёлк. — Я не хочу тебя заставлять. Гермиона, сдвинув брови на переносице, поглубже вдохнула и шагнула вперёд. Она ненавидела себя за подчинение и безмолвие. — Умница, — его губы дрогнули в подобии улыбки. — Пойми наконец, что всё кончено, — Драко провёл ладонью по щеке и шее Гермионы, внимательно пронаблюдав за тем, как она прикрывает глаза, пытаясь отстраниться от происходящего. — Так что чем быстрее ты перестанешь сопротивляться, тем лучше. Гермиона не сдержала усмешки и отшатнулась от прикосновений. Она не успела даже отвернуться, прежде чем её запястье грубо сжали прохладные пальцы. Твёрдое тело впечаталось в её, а в ноздри ударил запах алкоголя. Руки Драко бесцеремонно прошлись по спине и бёдрам, пальцы впились в ягодицы, сминая лёгкий шёлк. Гермиона возмущённо выдохнула и ударила туда, куда могла дотянуться рука. Малфой хмыкнул, почти не ощутив опустившихся на лопатки кулаков. Её попытки драться казались Драко очаровательными, он чувствовал, как раззадоривается кровь, отравленная алкоголем, а во рту пересыхает. — Ты же хочешь меня, — зашептал он, прижавшись губами к уху. Мочки коснулся сначала язык, а потом и зубы. Гермиона сжала ткань рубашки и оттянула так, будто пыталась её порвать. Злость смешивалась с взволнованностью, которая появлялась каждый раз, когда Драко касался её. В последнее время чары всё более жёстко пресекали попытки Гермионы сопротивляться близости, и протест, вспыхивающий внутри, подавлялся мощными волнами желания. Она знала, что с течением времени действие чар будет увеличиваться, но даже не догадывалась, что сопротивляться им будет настолько сложно. Ненавидя Малфоя за его бестактность, упрямство и нежелание никого слушать, Гермиона не могла отрицать того, что его прикосновения приносят ей удовольствие в то время, когда она не пыталась противиться чарам. Магия окутывала её похотью и неистовым желанием прижаться к его обнажённой коже, губами очертить ключицы и спуститься ниже, к груди, а потом обозначить языком каждый контур рельефного живота. Раньше эти мысли приносили стыд, мучительное неудовлетворение и злость на себя, но теперь только воспаляли воображение и вытесняли всё остальное из головы. Гермиона устала бороться. День и вечер были сложными морально, и создание иллюзии безразличия выжало из неё все силы. Закрывая глаза, она сказала себе, что просто передохнёт пару минут, чтобы набраться сил и бороться дальше. Она не поднимала белый флаг, просто отступала, чтобы потом… Гермиона зажмурилась, едва горячие сухие губы устремились вниз по шее, а потом, резко изменив траекторию, поднялись к подбородку и остановились в сантиметрах от губ. Приоткрытый рот поглотил тяжёлое дыхание Драко, и он осторожно коснулся её языка своим. Гермиона всхлипнула и невольно наклонила голову, чтобы получить спасительный глубокий поцелуй. Их губы очень быстро стали влажными и слегка припухли. Зубы терзали мягкую плоть, но никогда ещё боль не была столь желанной и правильной. Гермиона разжала пальцы и снова нанесла пару ударов по спине, повинуясь слабым стонам разума о том, что пора прекращать «передышку». Драко был слишком занят тем, что оглаживал ладонями талию и грудь, а потому даже не заметил жалких попыток сопротивления. — Твою мать… — простонал Драко, оцарапавшись камнями на корсете. — Диффиндо, — грохот драгоценностей о пол завершил шелест разрезанной ткани. Гермиона очнулась от возбуждения, когда взгляд Малфоя жадно мазнул по обнажённой груди. — Мерлин всемогущий! Ради этого стоило жить… — насмешливо протянул он, перехватывая запястья волшебницы, уже вознамерившейся прикрыться. — Ты прекрасна. Гермиона отвернулась и дёрнула запястья на себя. Сопротивляться возбуждению всё ещё было трудно, но разум заработал с утроенной силой. Передышка пошла на пользу: внутри ощущался гнев на себя и Малфоя, который заставлял не опускать руки и не сдаваться. — Грейнджер, — предупреждающе процедил он, пытаясь привлечь её к себе. Гермиона передёрнула плечами и снова подалась назад. Уверенность в смысле этого противостояния прибывала с каждой секундой, сводя все попытки чар затмить её рассудок к нулю. — Сколько можно?! — отчаявшись, рявкнул Драко и небрежно отбросил её руки от себя. — Это начинает надоедать! Твоё упрямство… Я должен был знать, что ты не сдашься просто так, — плеснув в стакан очередную порцию алкоголя, Драко опрокинул его и зажмурился. — Почему нельзя просто забыть о своей гордости? Он медленно повернулся и с негодованием заметил, что Гермиона уже накинула халат. Пальцы дрожали и путались, когда она завязывала двойной узел на талии. — Верно… — вымученно рассмеявшись, Драко взял бутылку в руку и покачал головой. — Это всё чары. Разница между нами лишь в том, что после того, как они спадут, ты забудешь все эти неправильные ощущения, которые тебе так нравились… — сделав глоток, он шагнул ближе. — Но я не перестану тебя желать. Это одержимость, Грейнджер, и я уже не смогу забыть то, что между нами происходило. Чего ты ожидала, связываясь с таким подонком, как я? — тихо спросил он, смерив её испытующим взглядом. — О, — лицо исказилось гневной насмешкой. — Думала, будто моё израненное сердце способны вылечить твоя доброта и благородное участие? Как это ожидаемо! Признаюсь, я всё же думал, что ты выше всех этих женских предубеждений… Драко сделал несколько шагов в сторону, словно бы прогуливаясь по комнате. На его измученном усталостью и бессонницей лице блуждало выражение глубокого непонимания и страстного страдания. Гермиона наблюдала за передвижениями Малфоя, схватившись за столбик кровати. Ей нужна была хоть какая-то опора в пространстве, потому что она предчувствовала: в этот раз слова Малфоя выбьют из её лёгких весь воздух. Драко долго собирался с мыслями, его губы пару раз дрогнули, но начать он так и не решился. Смелость пришла только с очередным глотком алкоголя. — Порой я ненавижу себя так сильно, что хочу умереть, — будто бы безразлично пожав плечами, начал он. — Я ненавижу себя за короткую и такую бесполезную жизнь, ненавижу за то, что ношу метку, за то, что становлюсь тем, кем обещал себе никогда не быть. Становлюсь идеальным сыном своего отца. Когда совсем паршиво, думаю о том, что Люциус мог бы мной гордиться, но потом вспоминаю, каким жалким человеком он был, и дышать становится… Сложнее. Его желания, мысли, жестокость… — Драко посмотрел на свои руки и с отвращением прикрыл глаза. — Это всё во мне, в моей крови и жилах. Каждая часть этого бесполезного тела — его продолжение, и я ничего, совсем ничего не могу с этим поделать, как и с болезненным ощущением того, что я должен оправдать надежды отца, потому что так его смерть будет казаться не такой бесполезной. Но есть другая часть, совсем ничтожная, полуживая, как и я сам. Она всё ещё надеется, что я могу быть кем-то другим, кем-то лучше. Но это всё, конечно, ложь, — Малфой опустил голову, смотря на полупустую бутылку. — Потому что такие мысли обитают в моей голове только тогда, когда я пьян. А этот нездоровый угар — лишь обман и попытка убежать от реальности. Запас алкоголя никогда не иссякнет, но суть останется прежней: я могу лгать себе сколько угодно, надираясь до беспамятства каждый вечер, но стать тем, кем мне быть не предначертано, никогда не смогу… — голос сорвался на хрип, и Драко сделал большой глоток, а потом ещё и ещё. Нёбо горело, из-за крепости алкоголя к глазам подступили слёзы. Малфой задрал голову и покачнулся на месте. Его взгляд упирался в потолок, расписанный в небесных тонах. Странная улыбка тронула влажные губы. — Такие, как ты, похожи на звёзды. Они рождены для сияния, рождены восхищать и упиваться славой. Звёзды хотят озарить весь мир и думают, будто их свет непременно нужен каждому, и светят, светят, светят… — сжав губы, Драко хмыкнул. — Потом гаснут. Но память об их сиянии остаётся на века, и тем, кто рождается и умирает в кромешной тьме, остаётся только взирать на светила, увязая в земной топи, и шептать проклятия, — Гермиона бесстрашно встретила его прямой взгляд. — Я проклинаю тебя, Грейнджер. Будь ты проклята за то, что решила, будто мне нужно твоё сияние! — Драко со злобой стиснул горлышко бутылки в руке и хмыкнул: — Дала надежду, а потом отобрала её по своему желанию. Так чего же ты добивалась? Чего ожидала, приходя сюда? Чего желала, говоря о том, что думала лишь обо мне? Раньше я был слеп, но теперь вижу: моя одержимость — плод измученной фантазии, всего лишь надуманная сказка, которая помогла мне выжить в этой грязи ещё некоторое время. В один момент мне даже показалось, будто ты тоже что-то чувствуешь, и, чёрт возьми… — Драко посмотрел на бутылку и откинул её в сторону. — Я ещё никогда так глупо не ошибался, когда думал о том, что мы… — он замялся. — Что рядом с тобой я могу обрести счастье. Настоящее, не купленное за деньги. Только вот Малфои, — он криво усмехнулся и приблизился к оцепеневшей волшебнице. — Малфои навеки прокляты платить за человеческие чувства золотом. Вчера это казалось мне отвратительным, а сегодня я смирился. Раз я должен заплатить за тебя — так и быть. Достаточно лишь раз понять, что иллюзия — всё, что у меня может быть в этой никчёмной жизни, и тогда становится легче. Я только жалею, что отец не задушил во мне это навязчивое стремление к живому и настоящему. Ему следовало пытать меня Круциатусом, чтобы я никогда в жизни даже не задумывался о таком вздоре, как любовь. А ты, Грейнджер, расковыряла всё, что осталось во мне после войны, нашла эту слабость и жестоко надругалась над ней. Было забавно? — Малфой вскинул брови, подходя к ней почти вплотную. Губы Гермионы дрожали. Надменное спокойствие Драко не могло её одурачить. Глаза цвета сухого гранита застыли в немом вопрошании. — Тебе понравилось, Грейнджер? — низким голосом спросил он. — Это уже не важно. Сияй, сопротивляйся, отталкивай меня и тешь себя надеждами на то, что ты сможешь избежать кары за непростительное преступление, которое совершила. Ты будешь моей иллюзией, потому что кроме этого больше ничего не имеет значения. Ты станешь источником моей силы, моей жестокости и моего милосердия. Я проклинаю тебя, — он почти шептал, глаза полнились тоской и смирением. — Своей больной любовью. Я буду любить тебя, напиваться и тешить себя мечтами о том, что когда-нибудь ты сжалишься надо мной. Не сдашься, не влюбишься, а именно сжалишься. Я знаю, что такие, как ты, никогда не отступаются от своих принципов, а потому надеюсь лишь на милосердие, которым ты меня и разрушила. Так и будет. Послезавтра в Гробовом ущелье всё будет кончено. Но ведь конец одного означает начало чего-то нового… — он поднял руку и отвёл выбившуюся прядь за ухо. Гермиона вздрогнула, но так и не отвела взгляда от пронизывающих ледяной отрешённостью глаз. — Моя вздорная гриффиндорка, — в голосе сквозила тоскливая нежность, и Гермиона рвано выдохнула, когда прохладные ладони опустились на её щёки. — Сверкай своим очаровательным убийственным взглядом, сколько тебе вздумается. Когда придёт время, я всё равно возьму тебя. Обещаю, — он оставил целомудренный поцелуй на её похолодевших губах. — Тебе понравится. Когда Драко отстранился, коленки Грейнджер подкосились и она едва не упала. Её мертвенная бледность могла бы напугать его, но Малфой был почти что вдребезги пьян. Всё внутри него похолодело от безысходности, и потому детали вроде смертельного испуга в глазах Гермионы перестали иметь значение. Драко признался себе в том, что никогда не сможет добиться от Грейнджер тех чувств, которые он так страстно желал впитать своей кожей и поймать губами, и странное безразличие охватило разум. — И всё же, — пошатнувшись, он схватился за ручку двери и снова повернулся к сгорбленной фигуре Гермионы. — Иногда мне казалось, что ты чувствуешь ко мне что-то кроме жалости. Или это всё было из-за чар? — он хмыкнул и отпер дверь. Секундное замешательство отразилось на лице выражением серьёзности. Закусив губу, Драко задумчиво посмотрел на Гермиону и устало провёл ладонью по лбу. — Был ли я хоть когда-нибудь близко к этим звёздам? Он знал, что не услышит ответа, а потому, постояв в молчании ещё немного, покачал головой и вышел за дверь. Щёлкнул замок, и вместе с этим комнату потряс глухой звук удара. Гермиона, упав на колени, глубоко вдохнула и зажмурилась, сжимая пальцами переставшую её держать опору.

***

— Где Астория? — в двенадцатый раз (Пэнси считала) спросил Теодор. Они преодолели тёмные коридоры поместья бесшумно и почти беспрепятственно. После того, как за пышное платье по очереди споткнулись оба, Паркинсон издала звук, более похожий на рык, и взмахом палочки укоротила подол. Он, отброшенный в сторону, так и остался лежать грузным облаком прямо посередине коридора. — Почти пришли, — прошипела сквозь зубы Пэнси, лихорадочно озираясь по сторонам. Она боялась, что кто-то сможет их увидеть. Хотя в запасе оставалось ещё две порции оборотного, страх не отступал. Убедившись, что их никто не видит, Пэнси припала к двери в свою детскую и прошептала отпирающее заклинание. Места надёжнее она, с головой окунувшись в панику, придумать так и не смогла. — Заходи. Пропустив Теодора вперёд, она скользнула следом и заперла дверь. Наблюдая за тем, как Нотт мечется по комнате в поисках Астории, Пэнси прислонилась к двери и обессиленно запрокинула голову. Она пыталась вспомнить, сколько может действовать амортенция и какими способами можно её нейтрализовать, однако интуиция подсказывала, что найти выход до полуночи вряд ли получится. Лихорадочно перебирая все возможные варианты, Пэнси подумала о том, что можно было бы обездвижить Теодора и перенести его в комнату, которую приготовили для новобрачных, однако нужно было придумать, что делать после этого. Не могли же они прятаться вечно! — Её здесь нет, — подавленно констатировал Теодор, останавливаясь посередине небольшой комнаты. Пэнси, испуганно вздрогнув, ещё сильнее вжалась в дверь, будто запирающего заклинания было недостаточно. — Ты меня обманула. Зачем? — Вспомни о том, зачем мы всё это затеяли… — тихо и убедительно начала Пэнси, хотя под её кожей зудом поселился страх. — Не пытайся меня одурачить, — он мотнул головой и сделал резкий шаг по направлению к двери. — Отойди. Я сам найду Асторию. — Теодор… — Отойди немедленно! — грозная тень нависла над оцепеневшей волшебницей. — У тебя нет палочки, так что ты не сможешь… — Не пытайся меня запугать! — Теодор саданул кулаком по двери за головой Пэнси, и она порывисто зажмурилась. — Я сильнее, Паркинсон. У тебя есть всего пара секунд, чтобы исчезнуть. — Как же достало… — процедила сквозь зубы Пэнси и яростно посмотрела на Теодора, приблизившегося на удобное ей расстояние. — Слушай сюда, Нотт! — она схватила его за воротник рубашки и изо всех сил встряхнула. — Ты втянул меня в эту авантюру с женитьбой и чарами, заставил рискнуть жизнями родителей и моей собственной, а теперь хочешь всё разрушить из-за какого-то сопливого зелья? Не знаю, как ты собираешься избавляться от этого, но прекрати сейчас же! Слышишь меня?! — Пропусти, — низко проговорил Теодор. Он был не похож сам на себя, но, насколько знала Пэнси, агрессия не являлась побочным эффектом амортенции. — Или я заставлю тебя. — Ты заставил меня сделать уже достаточно, — озлобленно прошептала она ему в лицо и замахнулась для удара. Звук пощёчины утонул в тишине комнаты. Теодор поражённо распахнул глаза, его желваки яростно заходили. — Ты же обещал! — отчаянно крикнула Пэнси, ударяя снова. — Обещал защитить меня и вытащить отсюда! Я столько отдала ради твоих слов! — удары перестали носить прицельный характер и приходились то в шею, то в плечи, то в грудь. Теодора раздражали и смешили потуги Пэнси, но что-то внутри шевельнулось, словно пробуждаясь от чар. Образ Астории пошатнулся, но всё же остался в сознании. Очаровательная улыбка тонких изящных губ манила и заставляла желать, как никогда. Пэнси ощутила, что её дыхание затрудняется. Платье становилось неумолимо мало в груди, и девушка обречённо застонала сквозь истеричное дыхание. — Астория… — Чёртова плоскодонка! — выплюнула Пэнси и, задыхаясь от стягивающего её корсета, взмахнула палочкой. Шёлковые ленты на спине ослабились вместе с бдительностью. Воспользовавшийся её замешательством Теодор перехватил руку с палочкой и резким движением пригвоздил к поверхности двери. Они пересеклись яростными взглядами, и Пэнси, заметив, с каким интересом его глаза посмотрели на оружие, нанесла сокрушительный удар коленом. Издав болезненный стон, Теодор согнулся, а Пэнси неопределённо фыркнула и смахнула с лица прилипшую прядь. Необходимо было обездвижить обезумевшего от амортенции Нотта, но она едва успела занести палочку, прежде чем тот вдруг перехватил её запястье. Последовал рывок, и воздух потряс грохот двух падающих тел. Волшебница взвизгнула и яростно зарычала, путаясь в пышных остатках платья. В эту же секунду она поклялась себе, что на следующую свою свадьбу пойдёт голой. — Паркинсон! — Теодор, наконец пересилив боль, рывком поднялся и дёрнул на себя руку с палочкой. — Нотт! — в тон ему закричала она, отчаянно пытаясь освободиться. Яростные перетягивания длились всего несколько секунд, а потом Теодор, разозлившись окончательно, стиснул тонкое запястье с такой силой, что в глазах Пэнси заплясали всполохи белых искр. — Твою мать… — прошипела Паркинсон, и её губы болезненно скривились. Теодор затих, мгновенно размыкая пальцы. Стон Пэнси заставил его сознание всколыхнуться и снова пошатнул образ Астории. Улыбка Гринграсс перестала быть такой манящей, и он мотнул головой. — Ты придурок! — закричала Пэнси и, одолеваемая злобой, снова кинулась на него с кулаками. Битву сопровождали синие нити чар, путающиеся вокруг связанных, но она не обращала на них внимания. Важнее было выразить бушующее внутри разочарование. Теодор с недоумением посмотрел на своё кольцо, а потом его словно кто-то облил ледяной водой, и недоумевающий взгляд устремился на перекошенное гневом лицо Пэнси. Её кулаки наносили едва ощутимые удары, а глаза сверкали таким буйством эмоций, что Теодор, полностью обескураженный, на несколько секунд застыл. Пэнси выглядела воинственной, смелой и, несомненно, очень… — Какого… — успела выдохнуть Паркинсон перед тем, как её запястья властно перехватили. — Отпусти! — взревела она, всё ещё исполненная гнева. — Я с тобой ещё не закончила! Слышишь, Нотт? Сейчас же… Теодор подался вперёд, опрокидывая сопротивляющуюся Пэнси на пол. Её извивающиеся запястья тут же оказались прижаты над головой всего лишь одной рукой, а движения ног заблокированы. Нотт смотрел на распростёртую перед ним девушку со смесью возбуждения и страха во взгляде. Он понимал лишь две вещи: во-первых, действие амортенции сходило на нет, а во-вторых — он неистово хотел Пэнси и вряд ли осознавал природу этого желания. — Что ты… — заикаясь, прошептала она, но договорить не успела. Горячие сухие губы прижались к её шее, а широкая ладонь коснулась колена и поползла вверх. С ужасом Пэнси заметила, как её тело податливо выгибается навстречу, а сознание расслабляется. Язык Теодора очерчивал ключицы, а пальцы уже стремились к внутренней стороне бедра, когда она, совершив над собой невероятное усилие, распахнула закрывающиеся в удовольствии глаза. — Грейнджер. Теодор замер и, всё ещё прижимаясь губами к белоснежной коже, попытался понять, что только что сделал. Стыд и негодование накрыли с головой. Дёрнувшись, он отстранился от Пэнси и вскочил на ноги, всё ещё тяжело дыша. — Прости, — охрипшим голосом пробормотал он и протянул руку. — Правда, я… — Забудь, — Пэнси поджала губы и отвела взгляд, но всё же ухватилась за предложенную ладонь, чтобы подняться. Свечение колец погасло, и в комнате повисло терпкое напряжение. Теодор старательно отводил глаза и мысленно проклинал себя. — Это чары. — Я знаю, — огрызнулась она, хотя не желала показаться агрессивной. Внутри смешивались страх, недоумение и смущение, а потому Пэнси вряд ли могла понять, как должна себя вести в такой ситуации. — Видимо, это они помогли тебе преодолеть амортенцию. Хоть какая-то польза… — с горечью прошептала она и развернулась, обнимая плечи руками. — Нужно подумать, что делать дальше. — Мы ушли слишком внезапно. Вернёмся в зал, чтобы ни у кого не возникло лишних подозрений, — Теодор неловко поправил костюм и облизнул пересохшие губы. — У тебя ведь осталось ещё несколько порций оборотного? — Да, но причёска и платье испорчены, — с досадой проговорила Пэнси, доставая из потайного кармана под платьем склянку с зельем. — Платье можно восстановить, а волосы… — он задумчиво улыбнулся и покачал головой. — Пусть лёгкий бардак на твоей голове заставит Пожирателей подумать об идеально приготовленной амортенции. Они должны были догадываться о последствиях, так что ничего подозрительного в этом не будет. — Логично, — хмыкнула Пэнси. — Однако прежде чем мне придётся снова облачиться в эту тучу ткани, нужно привести тебя в соответствующий вид. — О чём ты? — Подойди, — она коварно улыбнулась и провела большим пальцем по нижней губе. — Ты меня пугаешь. — Живо, Нотт, — Пэнси привстала на носочки и прикоснулась испачканным в бледно-красной помаде пальцем к правому уголку рта, а потом слегка растёрла. — Вот так. Превосходно, — немного подумав, она расстегнула верхние пуговицы рубашки и удовлетворённо качнула головой. — Довольно невинно, но заметно. — Идём, — Теодор резко отвёл взгляд, но всё же улыбнулся. — Пора найти то, что осталось от платья, пока это не сделал кто-нибудь другой. На то, чтобы восстановить образ Астории, потребовалось около пятнадцати минут. Всё это время Теодор старательно отводил взгляд и странно поджимал губы. Пэнси размышляла над его поведением совсем недолго, но потом всё же пришла к выводу, что Теодор пребывал в сильном смятении. Каждый раз, когда Пэнси Паркинсон бросала на него более долгий взгляд, Нотт дёргался и начинал что-то усиленно разглядывать по сторонам. — Готов? — поправляя волосы, спросила она. — Да. — Как неуверенно, — хмыкнула Пэнси и остановилась у входа в зал. — Куда делся тот, кто так ловко завалил меня на пол? — она не могла не поддеть Нотта, когда он так очаровательно стыдился. — Паркинсон! — процедил он. — Я уже извинился и… — увидев на лице Пэнси нескрываемое веселье, Теодор возмущённо вскинул брови. — Просто заткнись, — буркнул он и схватился за ручку двери, пропуская девушку вперёд. Пэнси коротко рассмеялась, чувствуя, как страх перед встречей с обществом Пожирателей немного притупляется. — И что, нам просто торчать тут до самой ночи? — прошептала Пэнси, беря Теодора под руку. — Не просто «торчать», — недовольно отозвался он, слегка сжимая её пальцы. — Найди миссис Малфой и узнай, хочет ли она бежать отсюда. Назови время и место, а потом тут же уходи. Никто не должен нас заподозрить. Стоит дождаться, пока Малфой уведёт Гермиону обратно в комнаты, и тогда… — Где они? — Пэнси осмотрела зал и непонимающе нахмурилась. — Когда мы уходили, я видела, как Драко и Грейнджер танцевали. Может, ей стало плохо? — Только бы в его голову не пришла какая-нибудь пошлость, — в шёпоте Теодора послышались боль и ненависть, а Пэнси почему-то почувствовала обиду. Ещё несколько секунд назад ей казалось, будто она не одна, будто рядом есть тот, кто защитит и утешит. Но со словами Теодора вернулось понимание того, что всё это было придумано ради спасения Грейнджер. Подняв голову, Пэнси плотно сжала губы и отдёрнула руку. — Тогда я займусь миссис Малфой, — небрежно бросила она и направилась на поиски. Пэнси знала, что ведёт себя по-детски, и в такой ситуации никому и дела не было до её капризов, но отказать себе в этой выходке не смогла. Пусть Нотт думает, прежде чем сказать что-то. В зале было душно и шумно, заинтересованные взгляды скользили по коже, словно холодные змеи. Пэнси повела плечами и попыталась сделать счастливое лицо. В одном Теодор был прав: подозрения вызывать не стоило. Разыскать Нарциссу в таком столпотворении было довольно сложно, но Пэнси после нескольких минут скитаний, сопровождаемых раздачей дежурных улыбок, наконец обнаружила её, одиноко стоящую у стены. Оглянувшись по сторонам и убедившись в том, что никто за ней не следит, Пэнси неспешно подошла к миссис Малфой. — Добрый вечер, — сдержанно улыбнулась она, посмотрев на Пэнси. — Поздравляю. — Спасибо, — усмехнулась та и сделала шаг, чтобы оказаться к Нарциссе почти вплотную. — Как вам церемония? — Что конкретно вы хотите узнать? — миссис Малфой изогнула тонкую бровь. Младшая Гринграсс её настораживала. — Вы бы хотели уйти отсюда? — Из зала? — Из особняка. — О да, — поспешно выдохнула Нарцисса, улыбаясь наблюдающему за ними Гринграссу. — Старая часовня слева от дома, полночь. Вам придётся обезоружить охранника. — Я справлюсь, — кивнула Нарцисса, словно невзначай поправляя причёску. — Астория, — она нахмурилась, с опаской наблюдая за приближающимся к ним Гринграссом. — Никогда бы не подумала… — Пэнси, — шёпотом поправила её девушка и, широко улыбнувшись, повернулась к залу. — Астри, дорогая… — мужчина посмотрел на дочь с любовью и тревогой. — Вы уходили. Всё в порядке? — Всё просто изумительно, — ловко солгала девушка. — У меня разболелась голова, и Теодор вызвался прогуляться со мной по особняку. В нём столько пустых тёмных комнат… — Пэнси коварно улыбнулась. — Вижу, прогулка пошла тебе на пользу, — хмыкнул Гринграсс. — Миссис Малфой, — и кивнул Нарциссе. — Добрый вечер, — она слегка склонила голову. — Я как раз выражала свои восхищения по поводу церемонии. — Спасибо, — в голосе Гринграсса отчётливо слышалась искренняя нежность. — Астория так ждала этого дня. Свадьба всегда волнительна для девушек! Кажется, ещё вчера я имел удовольствие быть на вашем с Люциусом бракосочетании. Мы были так молоды… — И так невинны, — заключила Нарцисса, и тень печали облачила её лицо в скорбь. — Жаль, что мы не можем вернуться в те дни. — Всегда есть то, ради чего стоит смотреть в будущее. Наши дети, например. Я был бы горд иметь такого сына, как Драко. Признаюсь, мы с Люциусом думали о том, чтобы соединить наши семьи, но эта любовь… — Гринграсс многозначительно посмотрел на дочь. — Я ничего не мог поделать. Разрушать счастье собственных детей — просто ужасно, разве нет? — Так и есть, — Нарцисса пристально наблюдала за Асторией. — Только не нам решать, что для них лучше. Дети вырастают. — Бросьте, — рассмеялся Пожиратель. — Разве молодые люди могут управлять своей жизнью без участия родителей? Мой отец однажды сказал мне, что завёл детей лишь для того, чтобы принимать решения за них, потому что сам был лишён этого в юные годы. Непрерывный процесс… — мечтательно прикрыв глаза, Гринграсс усмехнулся. — Что ж, не будем мешать вам наслаждаться праздником. Астория, — мужчина повернулся к Пэнси и качнул головой. — Тебе не стоит бросать своего мужа в одиночестве, ведь ему может стать тоскливо. — Конечно, — притворная улыбка вышла до одурения сладкой. — Приятного вечера, миссис Малфой. — И вам, — Нарцисса кивнула, провожая Гринграссов долгим настороженным взглядом. Неужели это действительно была Пэнси? Тогда с кем связался чарами Теодор? Если эти двое действительно совершили то, о чём подумала Нарцисса, их стоило бы считать самыми большими безумцами в мире. — Госпожа желает выпить? — донёсся снизу писклявый голосок, и Нарцисса склонила голову. Эльф с подносом выжидающе смотрел на неё большими блестящими глазами. — Нет, благодарю. Постой, — окликнула домовика Нарцисса, когда тот уже вознамерился исчезнуть. — Ты не знаешь, где находится мой сын? — Господин приказал эльфам принести в его покои ещё несколько бутылок огневиски. Некоторое время назад он определённо точно был с бедной мисс Грейнджер. — Бедной? — Простите меня, — эльф зарядил себе звонкую пощёчину и с усилием прикусил язык. — Я не должен был так говорить. — Всё в порядке, — поспешно прервав его приступы самобичевания, Нарцисса чуть склонилась. — Почему эльфы называют мисс Грейнджер бедной? Мой сын что-то делает с ней? Что-то плохое? — Эльфы не знают, госпожа, но мисс Грейнджер всегда плачет, когда ест. Она сильно похудела и почти не спит... Простите, я не могу рассказать вам больше, иначе господин Нотт накажет меня! Домовик, округлив глаза от страха, мгновенно испарился. Нарцисса выпрямилась и медленно осмотрела зал, пока не наткнулась на арочный проём, ведущий вглубь особняка. Фигура, привалившаяся к стене почти у входа в зал, казалась почти тряпичной — настолько изломанной и помятой была. Светлые волосы были взъерошены, а в руках покоился пресловутый хрустальный стакан, наполненный мутной жидкостью. Сомневаться в том, что это был какой-то вид алкоголя, не приходилось. Яростно приподняв подол своего платья, Нарцисса решительно двинулась сквозь толпу. Она жалела, что не могла оттаскать сына за уши, потому что её терпению, которое многие считали исключительно ангельским, приходил конец. — Драко, — она остановилась у самого входа, закрывая ему обзор на происходящее в зале. — Когда ты прекратишь себя так вести? Только посмотри, в каком ты состоянии… — Что? — Малфой пошатнулся и, с трудом оттолкнувшись от стены, встал на ноги. Несколько секунд его покачивало, словно он стоял на палубе корабля, попавшего в бурю. — Дорогая матушка… Пришла отругать меня за глоток огневиски? — он натянуто усмехнулся и в попытке разозлить её ещё больше отпил из стакана очередную порцию алкоголя. — Если бы это был только глоток! — в ужасе отпрянула она. Нарцисса чувствовала, что между ней и Драко разрастается пропасть. — Ты даже не в состоянии стоять! — Да какая разница?! — отчаянно прошипел он. — У меня больше ничего нет, кроме злости и вина! Какого чёрта вы все пытаетесь сделать меня кем-то другим? Я не был хорошим мальчиком и никогда не буду! Слышишь?! Прекрати! — Драко было рванул в зал, но на удивление твёрдая рука стиснула его предплечье. — Пойдём-ка со мной, Драко Люциус Малфой, — Нарцисса дёрнула сына за руку, и он чуть не упал. В чертах лица миссис Малфой обнаруживался очевидный гнев, и Драко притих. Когда мать обращалась к нему по полному имени, нечто внутри, врождённое или взращённое с младенчества, замирало в щекочущем нервы страхе. Малфой почувствовал себя двенадцатилетним мальчишкой, разбившим фамильный фарфор. — Куда мы идём? — устало жмурясь, Драко медленно следовал за матерью. — Закрой рот, — жёстко выплюнула Нарцисса, даже не оглянувшись на сына. Они достигли маленькой гостиной, и миссис Малфой, ничуть не церемонясь, толкнула Драко к креслу, в которое он тут же неуклюже упал. Голова шла кругом, а внутри нарастало чувство тошноты. — Кого ты из себя строишь? — мрачно начала она, остановившись перед склонившим голову Драко. — Думаешь, если будешь пить и вести себя как безумец, сразу станешь взрослым? Глупый мальчишка… Я жалею, что в детстве потакала тебе во всём. — Если бы не это, — Малфой поднял голову и посмотрел на мать помутнённым взглядом. — Я бы просто не выжил. Кто-то должен был меня любить. Не отец, так хотя бы ты… — Люциус любил тебя! — Ложь! — Драко стряхнул с руки расплескавшийся во время падения алкоголь. — Если бы это было правдой, мы бы сейчас так не страдали! — Никто не идеален, — с расстановкой произнесла Нарцисса и опустилась перед сыном на колени. Насколько бы зла она ни была, жалость и нежность, которые она испытывала к своему ребёнку, заглушали всё. — Ты думаешь, что взрослые всегда правы? Кто вообще такие эти взрослые? Возраст — всего лишь число прожитых зим, и ничего больше. Когда-нибудь ты поймёшь это. У тебя будут дети, и, смотря на них, ты будешь думать: «Мерлин всемогущий, я же сам ребёнок». Люциус был плохим отцом и не самым лучшим человеком, вот только в его сердце всё же было место для нас с тобой. Вам не дали встретиться перед тем, как он отправился в Азкабан, но знаешь, что он сказал в тот последний вечер? — Нарцисса тяжело сглотнула и заметила, что взгляд Драко загорелся. Он задержал дыхание. — Сказал, что всю жизнь пытался вырастить сына лучше себя, но считал, будто ты хуже, однако после победы над Волдемортом понял, что всё наоборот. Он бы никогда не признался тебе — в этом вы похожи. Люциус боялся выглядеть слабым, а чувства казались ему полнейшей чушью. Но в последнюю ночь дома он думал о том, что не мог желать сына лучше, он наконец осознал, что именно любовь наделяет самой большой силой. Драко неверяще качал головой, и в его глазах стояли злые слёзы. Видеть сына абсолютно разбитым и потерянным было невыносимо больно — Нарцисса скорее бы согласилась на Круциатус. Поспешно взяв его руки в свои, она сжала их изо всех сил. Боязнь того, что тонкая нить, всё ещё соединяющая её с Драко, оборвётся и исчезнет, пожирала разум. — Зачем ты говоришь это сейчас? Почему не сказала раньше? — губы Драко дрожали, с них срывалось тяжёлое сиплое дыхание. — Я боялась ранить. Эти слова могли бы заставить тебя горевать по прошлому, сожалеть о том, что уже никогда не вернётся. То, что Люциус понял свои ошибки, никому бы не принесло облегчения, ведь это случилось слишком поздно. Зло перестаёт привлекать, когда из союзника превращается в противника. Люциус много страдал в последние месяцы правления Лорда. — Так почему сейчас? — напряжённо выдохнув, Драко сжал руки матери в своих. — Потому что твой отец был прав. Ты лучше, чем себе кажешься. — Неправда… — злоба вскипала в опьянённом сознании с новой силой. — Ты обманываешь себя, когда думаешь, будто нет в этом мире места, предназначенного для тебя! Люциус сделал из тебя циника, и этого я ему никогда не прощу, но, Драко, ради всего святого! Когда ты стал ближе с ней, я подумала, будто теперь всё будет по-другому… — Только не упоминай её имени… — прорычал Малфой, вскакивая с места. — Как ты смеешь давить на больное, когда сама привела к тому, что оба мы теперь страдаем?! — Ты страдаешь не по моей вине, — Нарцисса бросилась вслед за сыном. — Открой же глаза, Драко! Ты почти потерял её! — Я потерял себя. Лишений болезненней в моей жизни быть уже не может. — Я вижу, что с тобой делают эти чувства. Пойми же, это не неправильно, не запрещено. Если бы ты только захотел быть с ней в том мире… — Тот мир был не для меня! — выплюнул Драко, мечась по комнате. — В том мире я был лишь тенью, лишь ничего не значащей пылью под ногами таких, как она. — Малфой остановился и тяжело сглотнул. — Сын Пожирателя, почти убийца, предатель, крыса! И кто она? — его дрожащий шёпот разрывал барабанные перепонки. — Героиня войны. Мораль во плоти. Божество Магического мира. — Но она всё же была рядом. — Потому что таков был приказ Министерства, — мрачно усмехнулся он. — Ты слеп, — покачала головой миссис Малфой. — Если бы не был слишком зациклен на том, что думают окружающие… — Не пытайся обнадёжить меня! — Драко отшатнулся, словно раненое животное, загнанное в угол. — Какая разница, что было в прошлом? Теперь я потерял её… — Так вот что с тобой происходит… — понимание пронзило спутанные мысли. — Ты обижен на то, что она не отвечает взаимностью! — Замолчи! — Надругался над её волей, и теперь считаешь, что… — Замолчи, просто замолчи! — Драко был готов закрыть уши руками, но это унизило бы его в глазах матери ещё больше. — Ты просто ребёнок, — отрезала она. — Делая её игрушкой из своей инфантильной прихоти, ты просто уничтожаешь всё, что между вами могло быть. Игрушки имеют обыкновение ломаться, Драко, а ты в двух шагах от того, чтобы сделать её своей вещью. Человека нельзя присвоить. Может, Люциус был прав, когда говорил, что власть и деньги решают многое, но сердце Гермионы тебе никогда не купить такими дешёвыми и никчёмными выходками, как приверженность к Пожирателям в надежде на власть. — Она моя, — твёрдо, но почти испуганно. — Может, глаза, — Нарцисса прищурилась, приближаясь к сыну. — Губы, пальцы, тело. Они твои, потому что ты забрал у неё волю. Но её мысли и чувства не присвоить, как ни старайся. Это всё могло быть твоим, если бы ты не сдался, не опустил руки и не пошёл по той дороге, которая показалась тебе легче. Только вот этот путь ведёт во тьму, и там тебе Гермиону не найти. Отпусти её. — Нет, — Драко отвернулся. — Нет, чёрт возьми, нет! Слишком много уже сделано. Дороги назад нет, и… Будь что будет. Ничего страшного, если мне не достанется её любовь. Вполне хватит глаз, губ и рук. — Не надоело лгать себе? — Нарцисса обречённо закрыла глаза и обессиленно опустилась в кресло. — Ты ведь не сможешь жить без неё. — Она будет со мной. Вечно. — Поверил в сказки Протеуса о том, что Гермиона станет сосудом для Силы? В комнате застыла мёртвая тишина. Драко медленно повернулся к матери, в его глазах застыл ужас. Что-то внутри, долго сдерживаемое, наконец прорвалось сквозь обман и ударило по вискам. Малфой догадывался о том, что Протеус врёт ему через каждое слово, но пытался до конца не верить в это. Закрывать глаза и прятаться от правды было куда легче, чем бороться с реальностью. — О чём ты? — Тёмная магия никого не оставляет в живых, — тихо произнесла Нарцисса и повернулась к сыну. — Откуда ты знаешь? — одними губами, на границе слухового восприятия. — Я не знаю, — тут же ответила Нарцисса. — Но догадаться не сложно. — Нет, не может быть, — Драко помотал головой. — Протеус дал непреложный обет… — Что не тронет мисс Грейнджер? Ему и не придётся. Ты сам принесёшь её в жертву на алтаре, потому что уже поклялся в том, что завершишь обряд. Силе нужно живое тело и мёртвая душа, а Гермиона — последнее, что побуждает тебя к жизни. Логично, что жертвой является оставшаяся в тебе частичка живого. — Я не верю. — Собрался прятаться от правды? Как это по-мужски! — Ты лжёшь. — Снейп обучил тебя легилименции. Можешь вторгнуться в мой разум, если не веришь. — Нет, — Малфой пятился до тех пор, пока его спина не наткнулась на стену. Холод камня был несравним с тем, что разлился внутри Драко. Ложь, которой он так долго успокаивал себя, впилась острыми иглами в тело, пробуждая стыд, злость, страх и боль. — Лорд Малфой? — дверь приоткрылась, и на пороге появилась высокая фигура Протеуса. Нарцисса даже не повернулась в его сторону, но Драко, очнувшись от транса, рванул к выходу и вылетел из комнаты, задев плечом стоящего в проходе Пожирателя. — С дороги, — прошипел он. — Что вы ему сказали? — поинтересовался Протеус, когда тяжёлые шаги Драко стихли. — Многовато пьёт, — безэмоционально прошелестела Нарцисса. Она чувствовала себя абсолютно опустошённой. — Ханжа, — хмыкнул Пожиратель и захлопнул за собой дверь.

***

Гермиона сидела в тишине, обхватив плечи ладонями. Стеклянный взгляд был устремлён в сторону окна, и в пронизанной холодом темноте никто не смог бы различить, что на самом деле она не ощущает пространства. Время вокруг сгорбленной фигуры замерло в ужасе, а свет и вовсе словно боялся проникать в комнату. На стенах лежали тяжёлые тени. К тому времени, когда конечности стало покалывать, Гермиона подумала, что сошла с ума, потому что в голове стояло лишь одно его слово: «послезавтра». Паника давно переросла в ужас смирения. Из поместья нельзя было выбраться. Драко держал её палочку у себя, стены блокировали любую магию, комната запиралась охранными заклинаниями, окна было не открыть и не разбить. Даже такое оружие, как простые слова, было недоступно. Теодор больше не мог ей ничем помочь. Все эти факты вкупе приводили лишь к одному выводу: Гермиона была бессильна и уязвима, как никогда раньше. У неё оставались лишь её упрямство и гордость, но чего она могла добиться, демонстрируя Малфою свой протест? Он не собирался пересматривать своих решений. Раздражение сменялось гневом, а он — отчаянием и оцепенением ужаса. Лишь когда в комнате совсем стемнело, а на стенах загорелись свечи, Гермиона отмерла и поднялась на еле гнущихся ногах. Медленно пройдя до трюмо, она взглянула в зеркало. На неё смотрела побледневшая худощавая девушка с тёмными кругами под глазами и посеревшим взглядом. Шею покрывали багровые засосы — трофеи прошлой ночи. К счастью, Драко скрыл их перед тем, как они посетили церемонию, но в комнате отметины вернулись на прежнее место. Гермиона казалась себе грязной и уставшей. Спустив халат с плеч, она обнаружила бледный синяк на остром плече. В памяти вспыхнул недавний контакт, и обжигающие прикосновения, которые удалось вспомнить, принесли с собой ощущение низости. Безразлично осмотрев своё тело на присутствие ещё каких-либо отметин, Гермиона снова накинула халат, но завязывать так и не стала. Широкий шёлковый пояс обвился вокруг запястья. Гермиона ещё раз окинула себя взглядом в зеркале. Она искренне не понимала, что в ней находил Малфой теперь. Себе она казалось отвратительной, угловатой и убогой. Но Драко, видимо, было всё равно. Он был одержим — это точно. И Гермиона не представляла, что ей делать с потоком чувств, которые он изливал на неё по вечерам. Почти каждый раз всё повторялось по одной и той же схеме: сначала он пытался расслабить её, ласкал руками и губами, шептал какие-то глупости, которые Гермиона старательно не запоминала. Но безразличие надоедало Драко почти сразу, и он принимался выводить её из себя едкими фразами, гадкими насмешками, а после — когда понимал, что всё это бессмысленно — грубо исследовал руками её тело, надеясь на сопротивление хотя бы в этом случае. Пару раз Гермиона поддавалась на провокации, но потом словно свыклась, и это перестало иметь значение. Она искренне надеялась, что Драко надоест её безмолвие и он снимет Силенцио, но эти мечты таковыми и оставались. В упрямстве ему не было равных. Она знала, что Малфой вернётся пьяный вдребезги и опять начнёт к ней приставать, если, конечно, будет способен нормально двигаться. Сегодня он был подавлен намного больше, чем обычно. Видимо, происходящее с каждым днём угнетало его всё сильнее. Это можно было легко понять по настойчивым взглядам и долгим ночным монологам в пустоту. Драко было одиноко, но более того — страшно. Обычно он просыпался раньше. Может быть и вовсе не спал — Гермиона не знала. Но однажды она открыла глаза и обнаружила, что Драко, прижав голову к её животу и обхватив талию руками, дремал. Его дыхание было слишком тревожным, а ресницы трепетали. В тот момент Гермиона подумала о том, что было бы, если бы она проснулась с ним вот так в обычном мире. Она представила, что за окном — воскресное утро в магическом Лондоне и весь день в их распоряжении. Нет Пожирателей, былых травм и страстей, есть лишь утро — светлое, тихое и ясное. Гермиона и сейчас отчётливо ощущала тоску, которую принесли подобные размышления. В остальные дни Драко просыпался раньше, и ещё ни разу не обходилось без утреннего поединка. Сначала Гермиона пыталась драться, а потом поняла, что это только раззадоривает его. Изображать безразличие было трудно, но она научилась. И Малфой страдал. Сидя в четырёх стенах, она плохо представляла то, что происходило среди Пожирателей. Драко не говорил об этом, а спросить его было невозможно. Однако даже той информации, которую до неё донесла миссис Малфой, оказалось достаточно. Сначала возникла мысль о том, что всё действительно кончено — стоило лишь услышать о её роли в плане Пожирателей. Но за истерикой следовали часы долгих размышлений, и Гермиона решила, что успеет что-то придумать. В конце концов, даже Малфой мог изменить своё решение или попросту снять Силенцио. Время определяло исход, и девушка уговорила себя не паниковать. Но услышанное от Драко этим вечером просто столкнуло надежду с той хлипкой опоры, которую до сих пор удавалось удерживать. Около получаса Гермиона пыталась убедить себя в том, что слова Малфоя — блеф, ещё около часа она принимала то, что, скорее всего, это была правда. Дальше следовало оцепенение, перемежающееся с жалкими попытками найти выход. Гермиона ещё раз прошлась по комнате, ещё раз попыталась отпереть дверь невербальной магией, ещё раз убедилась в том, что запирающее заклинание было ей неизвестно. Она ещё раз бросила в окно тяжёлую статуэтку, ещё раз прощупала стены на предмет тайных рычагов. Как-то раз Грейнджер читала книгу о старых поместьях. В ней говорилось о десятках тайных ходов, но обнаружить подобные в доме Паркинсонов не удалось. Каждая попытка найти выход сводилась чаще к принятию безвыходности, но иногда голову посещали просто бредовые идеи. Больше своего заключения Гермиона боялась лишь того, что может стать частью обряда, с помощью которого Пожиратели обретут свою смертельную власть. Мысли об этом заставляли задыхаться и драть кожу, чтобы хоть как-то прийти в себя от ужаса. Одной из самых бредовых, но самых реальных идей было склонить Малфоя к близости. В таком случае чары просто убили бы их, и всё было бы кончено. Эта идея какое-то время казалась самой рациональной, но вскоре Гермиона поняла: она не сможет убить Драко. Это бы снова был обман, уловка, блеф. Ко всему прочему, вряд ли Малфой мог купиться на подобное. Зеркало отразило искажённое мукой выражение лица. Стоило признаться себе, что согласиться на убийство она не могла по ещё одной причине. Малфой. Да, он испоганил её жизнь от начала и до конца, но всё же мысли о его ещё более бледном, чем всегда, теле, о его открытых мутных глазах, об окоченевших пальцах и застывшей на губах скорби заставляли Гермиону чувствовать себя ещё хуже, чем прежде. Даже мысль о собственной смерти не пугала так сильно. Она опустила взгляд на запястье, обвитое алым шёлком. Словно околдованная блеском ткани, Гермиона подняла пояс на уровень глаз и размотала его. Дрожащий взгляд медленно переместился к балкам полога. Она тяжело сглотнула и отступила от трюмо. Мысль, зародившаяся в её голове, была подобна гениальной поэме, возникшей в сознании поэта, и избавиться от неё означало бы отвергнуть единственно верное. Тихо ступая голыми ногами по холодному мрамору, Гермиона подошла к кровати и, немного постояв, забралась на неё ногами. Неловко пошатнувшись, девушка посмотрела на пояс и пропустила его сквозь пальцы. Она не знала, как завязывать петлю, и это понимание вызвало истерическую усмешку. Гермиона Грейнджер задумывалась о самоубийстве всего несколько раз, и то больше в качестве теоретического предположения. Но сейчас мрачное наваждение, окутавшее её разум со всех сторон, не давало другим мыслям занять ни одного дюйма сознания. Покрутив пояс в руках несколько минут и завязав его различными способами, она наконец смогла добиться нужного эффекта, и потому облегчённо выдохнула. Одной рукой опёршись на столбик кровати, она шагнула на спинку. Дерево врезалось в стопу, и Гермиона пошатнулась, неприязненно поморщившись. Её взгляд метнулся к верхней балке, и в голове произошли нехитрые вычисления. Решив, как она закрепит верёвку, Гермиона ступила на спинку второй ногой и облокотилась на столбик, чтобы не упасть. Ей едва удалось дотянуться до балки рукой, чтобы перекинуть пояс и закрепить его. Подёргав верёвку несколько раз, Грейнджер опустила голову и медленно выдохнула. Сомнения в надёжности сооружения отошли на второй план, потому что внутри обитали лишь отрешение и ничтожная мысль о том, что она умрёт, не став причиной гибели сотен и тысяч. Драко Малфой не получит её. Только не так. О чём вообще было положено думать перед смертью? О прошлом? О настоящем? О несбывшемся будущем? Может, о самых лучших моментах жизни, или о самых плохих? Не было таких вещей, которые можно было бы охватить разумом перед смертью. Гермиона пыталась подумать хоть о чём-то, но мысли путались, словно им было совершенно всё равно на то, что вскоре они угаснут навсегда. Сжимая в ладонях холодный шёлк, Гермиона балансировала на спинке, стараясь не упасть. Надёжность верёвки волновала больше, чем предстоящая смерть. Гермиона поморщилась, подумав о том, что Пожиратели будут смеяться, когда услышат про её смерть. «Грязнокровка покончила с жизнью маггловским способом!» — их голоса звучали громче всех остальных мыслей. Вдохнув поглубже, она попыталась подумать про друзей или родителей, но ничего не получилось. Вакуум, образовавшийся в голове, давил и заставлял виски пульсировать. Удары сердца ускорялись, и вскоре его грохот стал единственным, что всё ещё удерживало Гермиону в реальности. Когда она попыталась надеть петлю на шею, стало ясно, почему никак не удавалось ничего почувствовать. Лишать себя жизни оказалось сложнее, чем она представляла. Едва шёлк коснулся подбородка, Гермиона отдёрнулась от петли и чуть не упала. Всё её тело начала бить крупная дрожь, голова закружилась. Чувства обострились, внезапно захотелось рыдать, но слёзы застыли горьким комом где-то в горле. Она не могла. Не могла. Не могла… Возникло иррациональное желание убежать от петли, которая вдруг начала вселять животный ужас, и Гермиона ещё раз пошатнулась, ощутив боль в стопе от врезавшейся в неё деревяшки. Ей едва удалось удержать равновесие, изо всех сил цепляясь за верёвку, но в следующий момент она почувствовала вибрацию, отозвавшуюся в стенах и прокатившуюся по полу. Дверь медленно открылась. Покачивающаяся тень бесшумно скользнула в комнату и примкнула к стене. Гермиона округлившимися от ужаса глазами наблюдала за тем, как Малфой, лбом упираясь в стену, на ощупь закрывает дверь. В комнате ещё никогда не было так тихо, и Гермиона могла поклясться, что в тот момент даже её сердце остановило ход. Было лишь несколько секунд, чтобы завершить начатое, но она знала, что ничего не сможет сделать. Кажется, Гермиона понимала, что не сможет покончить с собой, ещё когда забиралась на кровать. Коленки подкосились. Малфой что-то неразборчиво пробормотал и, с усилием оттолкнувшись от стены, развернулся. Они смотрели друг на друга около секунды. Драко замер, его глаза широко раскрылись. Худая и бледная, Грейнджер пошатывалась на спинке кровати, изо всех сил схватившись за верёвку. Опьянение, до этого лелеющее его в своих обманчиво мягких объятиях, вдруг резко схлынуло. По телу прошлась нездоровая дрожь, и Драко, что-то глухо прорычав, бросился к кровати. Вцепившись пальцами в талию, он дёрнул Гермиону на себя, и она обессиленно упала в его руки. Прижав содрогающееся тело так тесно к себе, как только мог, он тут же рухнул на пол, потому что ноги его больше не держали. Страх и опьянение сделали свою работу. Она вжималась в его грудь и почти стучала зубами, тонкие пальцы рыскали по плечам и лихорадочно сжимали их. — Что я с тобой сделал… — обречённо прошептал он, ладонями сжимая талию и поглаживая спину. — Чудовище, ублюдок… Зачем ты… — Драко запнулся, потому задыхался. Он не знал, что способен испытывать такой страх перед смертью. Казалось, она до сих пор летала в комнате и поглядывала чёрными глазницами на Грейнджер, протягивая свои гнилые пальцы к её шее. Вскинув палочку, Драко испепелил петлю и прижал голову девушки к своей груди. — Мерлин, я же… Что бы я делал? Почему... Нет, не отвечай. Я знаю, знаю… — пробормотал Малфой в спутанные волосы и оставил сбивчивый поцелуй на виске. — О, милая... — прошептал он, жадно прикасаясь губами ко лбу и волосам. Драко погладил щеку ладонью и приподнял её голову, чтобы посмотреть в лицо. — Что я натворил? Блуждая по коридорам особняка мрачной тенью, он думал только о ней. После разговора с Нарциссой стало особенно мерзко, но от запаха огневиски уже тошнило. Опираясь на стены и изредка падая, Драко скитался по комнатам и кладовкам, пытаясь найти хотя бы одно место, в котором он не чувствовал бы себя чужим. Но холодные стены бесстрастно взирали на истерзанное болью тело и провожали его молчанием. Малфой думал мучительно долго, и все его мысли были заняты тем, что он делал со своей жизнью и с Грейнджер. Даже думать о смерти Гермионы было страшно. Что тогда стоила его собственная жизнь? Это был всего лишь отрезок бытия, лишённый смысла и веры хоть во что-нибудь. — Прости, — не отрываясь от её стеклянных глаз, просипел он. — Если сможешь, Гермиона, прости… — подняв палочку, он прошептал заклинание. — Малфой? — она так долго не слышала своего голоса, что на несколько секунд замерла в изумлении. — Что? Вместо ответа прозвенела жёсткая пощёчина. Драко не шелохнулся. Он был готов к ненависти Грейнджер с того самого момента, как решил, что освободит её. Эти мысли возникли в его голове незадолго до того, как он бросился к своим комнатам. Драко бежал и остановился лишь у двери, чтобы отдышаться. Вера в своё решение с каждой секундой только росла. Он уже знал, как поможет Грейнджер сбежать от Пожирателей. — Вот, — он достал из внутреннего кармана пиджака палочку Гермионы. — Возьми её. Я помогу тебе выбраться из поместья, а потом иди к Поттеру. Пусть он спрячет тебя на Гриммо. Я знаю, там был штаб Ордена, так что Пожиратели не достанут тебя. Расскажешь аврорам, как попасть в особняк. Я уверен, они смогут найти лазейку… — Драко толком не обдумал и части из того, о чём говорил. Его руки дрожали, когда он вкладывал палочку в ладонь Гермионы. — Надо идти, — он не хотел верить в свои слова. Всё, о чём он мечтал час назад, рушилось. Что-то гадкое, явно отцовское внутри него желало снова наложить на Грейнджер Силенцио и отобрать палочку, но увиденная петля душила все сомнения. Он не мог сломать Гермиону до конца. — Нет, стой, — он схватил её за запястье. — Я хочу, чтобы ты поцеловала меня перед тем, как это сделает дементор. Гермиона посмотрела на него со злобой, а потом выдернула руку. В глазах Драко вспыхнуло обречение, и он горько усмехнулся, качнув головой. Презрение Грейнджер было справедливым. Она поднялась и, запахнув халат, метнулась к ленте от платья, лежащей на трюмо. Подвязавшись и покрепче перехватив палочку, Гермиона прошествовала мимо Драко к двери, но потом развернулась, смерив его пристальным взглядом. Ей хотелось сказать так много, но слова всё никак не складывались в достаточно мощные предложения. — Ты пойдёшь со мной, — твёрдо выдохнула она и сделала шаг по направлению к Драко. Он отступил, хотя его палочка была в сотню раз сильнее вытянутого вперёд оружия Грейнджер. — Так ты будешь в большей опасности, — он мотнул головой. — Я сказала, что ты пойдёшь со мной, — повторила Гермиона и сделала резкий шаг вперёд. На этот раз Малфой остался на месте. — Нет. — Я очень зла на тебя, Малфой, — выплюнула девушка. — Так что не усугубляй своё положение, или тебе действительно придётся целоваться с дементорами до конца жизни! — Меня казнят. — Нельзя умереть дважды. А я намерена убить тебя первой, — Гермиона изогнула бровь, и кончик её палочки уткнулся в кожу под подбородком Драко. — Я был бы счастлив. В тот же момент, когда взгляд Гермионы дрогнул из-за честности, сквозившей в словах и глазах Малфоя, дверь с грохотом распахнулась и в комнату влетел луч, заряженный заклинанием. Трюмо слева от них взорвалось с оглушительным грохотом. — Пэнси, она меня не слушается! — голос Теодора, вваливающегося в комнату, заглушил всё остальное. — Предлагаешь мне поискать что-нибудь получше? — нервный крик в ответ ошарашил Гермиону не меньше следующего заклятья, прилетевшего в кровать позади них. — Отойди от неё! — проревел Теодор, и его палочка устремилась в сторону Драко. Пэнси, стоящая рядом, неуверенно последовала его примеру. — Теодор, нет! — воскликнула Гермиона, раскидывая руки в стороны, словно надеясь защитить Драко. Малфой неверяще уставился на её затылок. — Всё ещё защищаешь его? — болью в голосе Нотта можно было бы заменять Круциатус. — Он отпустил меня, — едва слышно прошептала Гермиона, потому что и сама не верила в происходящее. — И отдал палочку. — И что, теперь нам надо пожать друг другу руки и стать лучшими друзьями? — скривился Теодор. — Не глупи, Гермиона, иди сюда. — Он пойдёт со мной. — Нет! — Ты сможешь её спрятать, Нотт? — Драко вышел вперёд, бесстрашно смотря на направленную в его сторону палочку. — Да, — неохотно процедил тот. — Прекрасно, — Малфой подтолкнул Гермиону, и Пэнси быстро перехватила её за руку. — Отправляйтесь немедленно. — Я не пойду без него! — прорычала Грейнджер, пытаясь освободиться от хватки Пэнси. — Не дёргайся! — нервы Паркинсон были уже на пределе. — Иначе путь продолжишь под Остолбенеем. — Гермиона, — спокойно позвал Драко. — Иди с ними. Я найду вас позже. — Как? — Теодор недовольно сжал губы. — Неважно, — бесстрастно ответил он. — Ублюдок… — Прекратите! — Пэнси дёрнула на себя переставшую сопротивляться Гермиону. — Мы должны уходить. — Пожалуйста, идём с нами, — взмолилась Гермиона. Ещё минуту назад она хотела избить его до полусмерти, а сейчас чуть не плакала от безысходности. — Нотт, используй парализующее. Пожиратели не должны догадаться, что я причастен к вашему побегу, — Драко не смотрел на неё, чтобы не усомниться в принятом решении. — С удовольствием… — Подожди! — вскрикнула Гермиона и подалась вперёд. В несколько шагов она преодолела расстояние до Драко и, поднявшись на носочки, примкнула к его губам отчаянным поцелуем. Малфой позволил себе только прикоснуться пальцами к её щеке, а потом мягко отстранил. — Спасибо, — он неуверенно улыбнулся. — И прости. — Я только… — Знаю, — перебил он, последний раз касаясь волос. — Ты бы пожалела, если бы не сделала этого для смертника. Теперь иди. Гермиона сделала два шага назад, а потом ринулась прочь, чтобы не видеть, как Драко падает, сражённый заклинанием Нотта.