Разрушая доверие

Юн спит слишком плохо, постоянно ворочается в постели то от постоянных вздрагиваний Чимина, то от его учащённого дыхания и слабых стонов, всё время приходится быть рядом, успокаивать даже во сне, любить и прижимать к себе поближе, согревая и давая хотя бы так понять, что всё хорошо, что тот не один, что какие бы демоны его сейчас не посещали, рядом с ним обязательно кто-нибудь да будет, его поддержат, не предадут. Сон отгоняют ещё и мысли, тяжёлые, неспокойные. Он всё время думает, пытается понять, подбирает слова для разговора, предугадывает реакцию, чужое поведение. Он уже знает, догадывается, что это будет адски сложно, морально крайне тяжело, да и физически непросто, но в сущности это мало что решает, он всё равно взволнован, почти напуган, побеждён. Глаза отказываются сомкнуться даже под утро, несмотря на то, что тело уже ослабло, он так измотан, так устал, но лишь старательно и аккуратно в очередной раз гладит неспокойного ребёнка по мягким волосам. Вяло улыбается на то, как младший от его прикосновений, лишь утыкаясь носом в свою подушку, замолкает, доверяется чужим рукам, вновь засыпает. Хотелось бы ему уже сейчас, забрать хотя бы часть той боли, что испытывает Пак, подарить хотя бы чуточку свободы, сна, спокойствия и тишины, но всё, что он может дать ему сейчас, это только вот такую вот защиту, совсем слабую, почти и незаметную, но зато живую, искреннюю и настоящую. Ему хочется верить, что даже так он делает всё, чтобы этому ребёнку стало лучше, чтобы он больше не чувствовал себя брошенным и одиноким, совсем потерянным, разбитым и подавленным от одиночества, от страха и от беззакония других людей. Хосок на соседней кровати неожиданно встаёт, прикрывает глаза, устало разминает себе шею слабыми пальцами рук и тут же тянется к собственному телефону, смотрит время и, тяжело вздыхая, вновь ложится на кровать. – Ты вообще спал? – Юн видит, как сильно тот измотан, всю ночь он только и делал, что метался между испуганным скулением Чимина и прислушивался к постоянным движениям тела на соседней постели. Было совсем неловко, так, словно он нёс ответственность сразу за двоих: за первым изначально не досмотрел, не понял, а на второго мало того, что накричал ещё с вечера, изначально не поверив, не осознав, так ещё и ночью волноваться вынудил, не уберёг от лишней информации, от этого кошмара. – Да, немного, – Хосок отвечает сдавленно, тихим шёпотом, тянется на кровати, пытается проснуться. – Он даже с тобой себя так ведёт, я думал вторую ночь будет получше, – Он волнуется, смотрит на Юнги сочувствующим взглядом, это почти что добивает, а ведь он предупреждал, рассказывал, насколько далеко зашло всё это дело. – Нам вставать где-то через полтора часа, не хочешь попытаться ещё заснуть? – Нет, – Мин отрицательно мотает головой. – Всё равно не смогу, уже пытался, – И здесь он прав, сколько не пытайся нагнать сон, а пустота не отпускает, она давит, разрушает, морально истощает настолько, что почти больно глотать, дышать, существовать. А сил лишь придаёт ответственность, острая необходимость осознания, что от него зависит всё: эмоции, поддержка, чужая жизнь, да и в целом группа, как целая и неделимая частица. – Ладно, – Хосок осторожно поднимается с кровати, долго пытается прийти в себя, растормошить слабое уставшее от нескольких дней недосыпа тело. Заворачивается в брошенный на полу, рядом с ночной пижамой Шуги, плед и лишь у двери, приоткрывая её, прежде чем уйти, всё же спрашивает, всматриваясь во всё ещё поглощённую утренней темнотой, кажется, совсем пустую их с Чимином, комнату: – Кофе? – Мин лишь положительно кивает, вновь отворачиваясь к Паку и прикрывая глаза, вслушивается в то, как младший тихо и медленно уходит, оставляя рэпера один на один с этим запуганным, затравленным ребёнком. Шуга лежит в полнейшей, поглощающей и почти сводящей с ума тишине, некоторое время, гладит Мина по плечам и волосам, осторожно так, заботливо, его прикосновения кажутся совсем еле уловимыми, почти поверхностными, пустыми, но это лишь от невообразимой усталости и злости, накатившей апатии и сожаления, грусти, обиды и тоски. Почему ещё вчера, вот точно также лежав с ним в обнимку на своей кровати, он ничего не понял? Почему чужая необоснованная дрожь и красные глаза не навели на мысли хотя бы уточнить, спросить, в чём дело, надавить? Он был таким уставшим, думал, что это лишь часть работы, очередные срывы, временные слёзы, а на деле он терял самого близкого и дорогого человека, этот ребёнок нуждался в нём, он так к нему тянулся, доверял, а Мин так и не понял, не осознал. Да, что там маленький запуганный Чимин, сознательно скрывающий свои проблемы, страхи, он даже Чону не поверил, отругал, теперь так стыдно, неудобно, а ведь младший не отвернулся, даже сейчас всё ещё рядом, поддерживает, не уходит, а ведь ему и самому не просто, он страдает также, ломается и паникует. Осторожно перебираясь на кровать Хосока и, беря из рук донсена горячую чашку с крепким кофе, Шуга с благодарностью кивает, улыбаясь. Он ещё смотрит раз на спящего Чимина. Тот с ног и почти до самой головы заботливо укутан одеялом, сжавшись в маленький испуганный комочек, совсем беззащитный, измучившийся за столько дней беспросветными страданиями и злобой, предательством, обидой. Он, действительно, кажется ещё совсем ребёнком и Юнги почти что страшно, возможно не стоит его оставлять одного сейчас, нужно быть рядом, поддерживать даже во сне, быть настолько близко, настолько это вообще возможно, но слабая рука Хосока, что неожиданно для Мина берёт его за кисть ладони, резко останавливает от этого необдуманного порыва, вновь вернуться на соседнюю постель. Хоуп всё равно, что просит отступить, хотя бы на время, отойти от этих мыслей, ведь Юну тоже нужна передышка, он не железный, младший лишь беззлобно, но с сочувствием улыбаясь, протягивает ему печенье и тот берёт. Медленно пережёвывает и тут же запивает горьким кофе, что почти что обжигает, пробивает до самых костей, но так становится намного лучше, чуть проще что ли и спокойнее. – Ты куда вчера ходил? – Хосок спрашивает, потому что действительно волнуется, хватит им двоих донсеном, что наворотив делов и никому не рассказав, теперь выбивают их привычной колеи практически всех остальных, это слишком жестоко, необдуманно и грубо. – Точно не знаю, – Юнги берёт ещё одно печенье, обдумывая вчерашнюю ситуацию, всё ещё пытаясь понять, что делать дальше, и лишь поднимая мимолётный взгляд на младшего понимает, что на него смотрят немного удивлённо, где-то с укором и со злостью даже, неудивительно. – Просто выбежал на улицу, не знаю, как далеко ушёл, я не сориентировался. – Он отвечает честно, потому что в этой ситуации, хотя бы сейчас хоть перед кем-нибудь, но хочется быть честным, достаточно с них лжи и фальши, они должны всегда выполнять неуклонное правило доверия, только так и никак иначе, особенно теперь, после пережитого. – Тебя никто не узнал? – Хоуп даже на секунду отстраняется от еды, смотрит внимательно, почти выжидающе. Это, действительно, важно, не хватало только, чтобы уже утром во всех новостях трезвонили об их ночных необдуманных вылазках, слишком уж это компромационная и опасная в их обстоятельствах информация, совсем не нужная, чрезмерно лишняя. – Ха… они смотрели на меня, как на психбольного, – Шуга усмехается, кивая в сторону своей пижамы, чем тут же вызывает волну улыбку на лице Хосока, что ж, ну хоть чем-то он смог его развеселить. Юн тоже, тихо смеётся, наблюдая за тем, как младший явно представив себе эту картину, кажется, был уже готов свалиться с кровати, вместе со своей порцией крепкого напитка, прямо на пол. Они оба, как правило, всегда хуже всех сдерживают подобные эмоции, но сейчас весь этот смех скорее нервный. Даже Хоуп чувствует, как сквозь показушное счастье проскальзывает обида вперемешку со страхом и огорчением, просто этот момент оказывается финальным, добивает окончательно так, что через него хочется хотя бы немного успокоиться, выплеснуть ту часть негатива и кошмара, что накопилась за это время, что теперь съедает изнутри. Сквозь тихий, но такой изматывающий смех, они даже не сразу замечают, как Пак на соседней кровати недовольно заёрзав, медленно приподнялся, поворачиваясь в их сторону и смотря на них заспанными глазами, совсем по-детски, невинно так и немного напугано. Шуга тут же всё бросает, становит свою кружку на прикроватную тумбу и перемещается обратно на постель к Чимину, пытается улыбнуться, чтобы не спугнуть, не дать повода этому ребёнку переживать и волноваться ещё больше. – Проснулся? Как ты? – Юн пытается обнять, прижимает к себе несопротивляющегося парня, осторожно гладит по спине, слышит, как тот вздыхает, чувствует, как младший предпринимает бесполезную попытку потянуться, расслабить мышца ото сна, но в этой полулежащей позе, прижатый к чужому телу, всё оказывается бесполезным. Мин просто затихает в его руках, пытаясь переварить своё сегодняшнее утро, его немного пугает это неожиданная встреча с Юном. Ему и так вчера порядочно досталось от Чонгука, нужно было сначала переварить ту непростую ночь, свыкнуться хотя бы с тем нелёгким чувством, а тут теперь ещё и это, совсем неожиданно и крайне странно. – Почему ты здесь и… – Мин чувствует, насколько его голос сейчас тихий, кажется, как будто бы совсем чужой, не слушается, но он всё же продолжает, потому что становится немного страшно, совсем не по себе, успакаивает разве, что Хосок, всё также тихо сидящий на своей кровати. – Почему ты без одежды, хён? – Чимина эта вещь, действительно, волнует, на секунду даже проскальзывает мысль, а не касались ли его? Не то, чтобы он когда-нибудь был против, это уж совсем глупо, отказывать в подобных мелочах тому, с кем ты в отношениях, но в последнее время всё слишком сильно изменилось. Репер мог увидеть следы, те редкие, но крайне болезненные синяки, что так любезно и со своей любовью на нём оставил Чон Чонгук, когда методично, но жестоко насиловал их в том пустом и пыльном месте заброшенного дома, одинокого, пугающего. – Жарко ночью было, – Чимин положительно кивает, давая понять, что всё услышал, на секунду даже становится немного стыдно и неловко: неужели он теперь во всех, даже в этих близких людях, будет видеть насильников, маньяков и предателей? Не стал бы Шуга с ним ничего делать, предварительно не разбудив, не такой он человек, хотя об их младшеньком, он тоже думал раньше так, теперь же понимал, как сильно ошибался, понимал, но изменить уже фактически ничего не мог. – Ты так беспокойно спал, я волновался. – Пак напрягается и, кажется, это улавливается даже Юнги, танцор не знает, к чему старший это говорит, но мысленно уже осознаёт, что своим поведением, явно мог натолкнуть того на крайне не спокойные мысли, заставить беспокоиться и переживать. – Не хочешь поговорить об этом? Мин решает рубить с плеча, просто потому что так намного проще, ему не хочется ходить вокруг да около, не хочется подбирать осторожные слова, это излишне, они уже так далеко зашли, что иначе теперь нельзя. Он должен ему помочь, должен объяснить, что он с ним рядом, что он за него, что младший не обязан всё решать сейчас здесь в одиночку. У него есть опора, есть поддержка, но если он будет всё вытягивать из этого ребёнка сахарными клещами, они ничего так и не добьются, останутся на месте, оба преданные, оба разбитые. Чимина это попросту сломает, окончательно добьёт. Вот только Пак молчит, хотя репер и чувствует, как маленькие ладошки сжимаются в кулаки на белом одеяле, как тот не спокоен, как напряжён. – Просто расскажи мне, не бойся, не думай, что я не выдержу, – Голос Юнги тихий, он почти хрипит, шепчет так, что Чимину буквально приходится прислушиваться, чтобы разобрать слова, но он всё прекрасно понимает, слова буквально застряют, он чётки их читает. От осознания того, что во сне он мог о чём-то проболтаться, мог сказать что-то совершенно не то, что под запретом, становилось плохо. Нет, он столько раз прокручивал это в голове, столько раз взвешивал все за и против, этого допускать нельзя, он клялся, обещал самому себе, что не допустит ничего подобного, не при каких условиях и обстоятельствах, он ничего не скажет, не посмеет. А Мин всё нагнетает, не останавливается, бьёт по самому больному, буквально воздух выбивает из груди: – Расскажи, если тебя кто-то обидел, я помогу тебе, обещаю, ты же знаешь, что я всегда буду рядом, я с тобой. Чимин затравленно смотрит на Хосока, тот сидит, опустив голову в пол, всё ещё сжимает уже остывшую чашку с кофе в своих руках, кажется, даже не реагирует на них, совсем отстранённый, такой уставший, потерянный. А у Пака слёзы на глазах, ну для чего они всё это ворошат, хотят, чтобы он возненавидел себя ещё больше, чтобы прямо сейчас сходил и удавился? Это слишком больно, он не может подобное озвучить, на душе эти раны не затягиваются, там всё ещё пропасть, пустая, зыбучая, а руки сами начинают постепенно подрагивать, дыхания почти, что не хватает и Мин делает попытку отстраниться, побыстрее уйти от них и всей этой проблемы. – Тише-тише, подожди, – Шуга хватает слишком быстро, видит, как у младшего слёзы застают в глазах и тут же снова тянет на себя, пытается обнять, прижать к себе, вот только Пак теперь начинает отбиваться, он не контролирует себя, шипит. Чимину страшно, эта злость вперемешку с обидой, разочарованием, негодованием и жалостью накатывает волной, она буквально душит, умерщвляет. Он не хочет сейчас оказаться в этих тёплых заботливых руках, потому что в них его прорвёт, он разрыдается, заплачет. Они же не отстанут от него, добьют, вынудят выплеснуть на них весь тот кошмар и ужас, что он пережил, что испытал, а он не может, они подобного не заслужили, он не вправе их ломать, калечить. Да ему и самому страшно, он боится этих болезненных воспоминаний, это чувство обречённости, обиды, тяжёлые удары, жестокий слова – не хочется ему туда возвращаться, не выдержит он больше, а потому и вырывается, начинает драться. – Мин-Мин, всё хорошо, эй, ну ты чего, Чимин~а… Кажется, что Шуга плачет, танцор слышит это по его голосу, по тому, как чужие руки, хватая его за плечи, начинают дрожать, даже хватка ослабевает, да и сам Юн теперь, выглядит потерянным, разбитым. Зато сзади к нему доверчиво теперь уже жмётся Хоуп, осторожно заключает в свои объятия, просит успокоиться, прекратить, но слишком поздно, Пака накрывает с головой. Ему кажется, что его всё равно, что обездвиживают, лишают возможности уйти, сделать выбор и уже не имеет значения, кто перед ним: жестокий ребёнок решивший поглумиться или два близких человека, перед глазами лишь одно – это очередное насилие, очередная жестокость в его сторону, его снова предают. – Отстань, – Чимин толкает Юнги в грудь, делает попытку выбраться из хватки Чона, сползти на пол, чтобы убежать, чтобы спрятаться, спастись. Вот только сквозь накатившую панику, испуг, тревогу, он совсем себя не контролирует, начинает извиваться, уже царапается, скулит, разве, что ещё только не рычит на них, но всё равно оказывается, вновь пришпилен кем-то тяжёлым к собственной кровати. – Хён, не надо, пожалуйста, – На него наваливаются сверху, прижимают руки к мягкой постели, держат крепко, уверенно и только тут до Мина доходит, что он срывается на крик, просто кричит, что есть силы, во всяком случае, пытается, это всё, что ему остаётся, всё, что получается, да и то недолго. Чужая ладонь тут же закрывает рот, и всё, что теперь срывается с его губ, это подавленный скулёж и тихий вой, он рыдает, понимает, что захлёбывается в собственных слезах, что не справляется. Это снова повторяется, его вновь пытаются взять силой, его принуждают и кто? Те за кого он так переживал, кому больше всего боялся причинять так много боли? Почти невыносимо, Мин даже не слышит, что происходит вокруг, не понимает, что с ним вновь сейчас собираются сделать, но то, что ничего хорошего, так это точно, он почти уверен в этом, убеждён. Истерика накрывает с головой, даже грудную клетку сводит так, что ещё немного, и, кажется, у него просто встанет сердце, ему так страшно, так обидно. Ведь ещё пару минут назад, он чувствовал себя в полнейшей безопасности, в тепле, уюте, окружённый заботой и любовью любимых и близких для него людей, а сейчас его ломают, запястья горят от чужих жестоких рук, даже собственные слёзы так не обжигают, насколько же это больно, как тяжело. И лишь в одно мгновение, воздух словно выбивает из груди. Пак отчаянно пытается вздохнуть, понимает, что получается, пусть и с трудом, но всё же удаётся, тут же накрывает безудержный кашель, такой резкий, удушающий, но теперь он хотя бы может шевелиться, переворачивается набок, хватается ослабевшими руками белых простыней и пытается дышать, прийти в себя. Лишь спустя время, после этой глупой яростной попытки оторваться, отбиться не понятно от кого и от чего, Пак убирая с глаз остатки влаги и всё ещё пытаясь отдышаться, подавить в себе волнение и дрожь, решается взглянуть на тех, кого так сильно испугался. Его буквально пробивает током: Хосок сидит на полу, рядом с его кроватью и буквально рыдает навзрыд, даже его отчаянные попытки погасить в себе истерику не увенчиваются успехом, этот эмоциональный припадок Пака стал для него финалом, апогеем их кошмара, он же всё прекрасно понял, осознал, что младший только, что испытал, что пережил. А Шуга, всё ещё сидящий рядом с ним и сжимающий в ладони открытую бутылку с комнатной водой, прикрывает лицо свободной дрожащей рукой, он плачет не меньше Хоупа, точно также глотает слёзы, пытается гасить в себе рыдание, обиды. Ему сложно представить, что пережил тогда Чимин, его маленький доверчивый Чимин, но то, что даже сейчас, он так сильно испугался, мог даже мысли допустить о том, что они способны ему навредить, обидеть, это буквально убивало. Что же должно твориться в душе у этого ребёнка, если он теперь так на всё реагирует, они не хотели его пугать, лишь поддержать, сказать, как сильно они его любят, а довели до такой истерики, до страха. – Хён, прости, – Мин чувствует, что снова плачет, как он только мог подумать, что они хотели сделать ему больно, предать его, так надругаться. Юн отрывает руку от лица, пытается дышать, успокоиться, прийти в себя, но с губ всё равно срываются безудержные всхлипы, он смотрит на растерянного Чимина красными глазами, виновато так, с прощением, совсем без злобы. Пак подаётся вперёд, теперь уже сам обнимает, гладит старшего по голове, чувствует, как старший и сам тянется к нему, зарывается носом в изгибе его шеи, дышит тяжело, уставши. – Я просто хотел, чтобы ты мне доверился, – Шуга и сам не представляет, откуда находит в себе силы на слова, он просто понимает, что должен, что обязан. Рядом в слезах всё ещё бьётся Чон Хосок, тот ранимый уязвимый парень, что, как и он не выдерживает не тех ночных кошмаров, за которые переживает их Чимин, а именно этой утренней истерики, этого морального коллапса. – Мин, я бы в любом случае тебя поддержал, чтобы с тобой не сделал Чонгук, как бы сильно он тебя не обидел, я бы был рядом, ты должен был сказать. – Юн срывается на новую волну плача, теперь намного крепче сжимая слабое тело в своих руках, он хочет любить его, хочет защищать несмотря ни на что, он никогда от него не откажется, чтобы тот не сделал, как бы не повёл себя. – Мин, это очень больно, когда ты любишь, а тебе не доверяют, я бы выдержал это ради тебя, ты же знаешь, что я бы смог… – Т-ты знаешь? – Для Чимина это откровение, он чувствует, как горло сводит от внутренней тревоги и напряжения, но сейчас это скорее не страх кому-то навредить, не боязнь разрушить чужие жизни, а просто внутренней всплеск эмоций, когда вот оно, случилось, теперь они знают, теперь он может отпустить ситуацию, вздохнуть спокойно, довериться чужим рукам. Он больше не один, неважно как, откуда и зачем, пускай знают, они справляются, они выдерживают и это самое главное, они рядом с ним, они за него. Пак готов это принять, особенно после того ужаса, что он им сейчас устроил. Они имеют право услышать это от него, он почему-то как-никогда уверен, что им всё известно, в конечном итоге, они же не дураки, но он всё-таки решается озвучить сам, пусть тяжело, пусть больно, но он обязан, это его часть доверия, а к ним она у него абсолютно безгранична: – Он изнасиловал меня. – Тссс, я знаю, знаю, тебе не обязательно это говорить, – Юн успокаивающе гладит его по спине, осторожно так, заботливо, перебирает длинными пальцами мягкие пряди волос, несколько раз целует в шею, нежно, почти по-детски, но зато младшему от этого приятно, становится совсем легко, намного проще. Он словно отпускает с себя груз ответственности и страха, освобождается от той внутренней обречённости и вечной паники, на которую себя обрёк. Впервые за это время он ощущает себя лучше, снова чувствует, что любит, только теперь уже по-настоящему, не под страхом боли и осуждения, а под тенью чистых чувств, у него есть люди, которым он может доверять, они его любят, они с ним, всегда рядом, готовые подставить плечо в любой момент, такие близкие, родные. Они разберутся с остальным потом, возможно всё обсудят, если Пак решится, то всё расскажет, подробнее, с деталями, сейчас же ему достаточно того, что можно больше не скрывать, теперь он под защитой, его в любой момент поймают, его не дадут в обиду, можно спокойно выплакаться и отпустить, довериться и наконец-то успокоиться. Он так устал и вот, наконец-то свершилось, то, чего он так боялся, принесло покой, первый, по-настоящему мягкий и долгожданный, за всё это кошмарное время.