Разрушая доверие

Чонгук чувствует себя разбитым, окончательно подавленным, сокрушённым, надевает на себя, какое-то совершенно бесформенное худи, полностью натягивая рукава до кистей рук и прикрываясь капюшоном, тихо садится на стул, забиваясь в самый конец обеденного стола. Он слишком плохо спал, постоянно проваливался в мрачные катакомбы беспокойного сна, совсем холодного, чужого, резко выныривал из них, с трудом хватая губами тёплый воздух, а всё, потому что задыхался, захлёбывался паникой, тревогой. Сердце так бешено стучало в груди, что было страшно, почти больно, он даже успокоиться не мог, молча отворачивался к стенке, как можно дальше от Тэхёна, сжимаясь в маленький комочек оголённой истерии, он думал – станет легче, разговор поможет разобраться, всё решить, а стало только хуже, почти смертельно тяжело, опасно. Всю ночь он думает лишь об этой грязи, пыли, воспоминания слишком отчётливо врезаются в сознание, проносятся потоком миллиона молчаливых слов и мыслей, ведь он выбрал то место не случайно. В нём чувствовался дом, поддержка, осознание всеобщего контроля, тишины, потому что всё было до безумия знакомо, он знал там каждый сантиметр, каждую царапинку на старых тумбах. Они начинали там, все вместе. Он же был тогда ещё совсем ребёнком, прекрасно помнил, как ещё никому пока неизвестные мальчишки катались вечером на санках, из снега лепили белых снеговиков, а за шиворот огромной куртки постоянно кто-нибудь закидывал снежок, они смеялись. Тогда он ещё не знал, насколько эти люди станут для него родными, но он был безумно счастлив, пусть вдалеке от дома, пусть родители не видели, как он растёт, но он был всё время под защитой, его любили. Причину, по которой он решил испортить эти чувства прошлой жизни, извалять их в омуте порока, злости, необоснованной агрессии и чужого, панического страха, он назвать не мог. Эти воспоминания – они были сокровенны, тогда он был маленьким и слабым, но всё равно всё время ощущал заботу и тепло своих же хёнов, он не боялся их, его никогда не обижали. Но теперь он стал для них ночным кошмаров, гонимый необъяснимой яростью и гневом, он из милого ребёнка превратился в монстра. Он самолично издевался, истязал и это всё он сделал над Чимином, над человеком, который больше всех за ним следил, успокаивал его холодными пустыми вечерами, поддерживал во всём, был рядом, каждый день и каждое мгновение. Теперь он и представить не мог, что же должен был испытывать танцор, когда он с ним такое сотворил, чтобы он сам сейчас почувствовал, поступи с ним кто-нибудь из хёнов также? Подобное вообразить почти немыслимо, когда ты любишь, доверяешь, знаешь, что рядом с ними ты в безопасности, в покое, а потом всё резко падает, рушится на твоих глазах. Чужие тёплые ладони становятся совсем холодными, жестокими, дурными, причиняющими столько боли, страха, и никакие слёзы, крики, не способны это остановить, а всё вокруг пугает, безысходность невообразимого кошмара буквально истребляет, губит. Чонгук сдаётся. Он мало на кого реагирует, даже утренние шутки старших пропускает мимо, и лишь устало улыбается Тэхёну, это так, теперь для галочки, он чувствует, как к нему требовательно жмутся, касаются ноги рукою, а смотрят удивлённо, вопросительно, вот только Чон молчит. Что он может теперь ему сказать? У макнэ глаза на мокром месте, он прячет их за чёлкой, за плотным капюшоном бесформенной толстовки, потому что ему больно, он всё испортил, предал любимого человека, уничтожил дружбу с лучшим другом, он совершил преступление, не оправдал надежд и планов старших. Он и сам не понимает, что теперь с ним происходит, последнее время он был слишком нестабильным, постоянно нервничал, переживал, боялся отпустить Тэхёна, ему казалось, что ещё немного и их отношениям придёт конец. Он не знает, как к нему конкретно подступиться, как доказать, как объяснить, что он уже не мальчик, не тот плаксивый испуганный малыш, которого Ким встретил в самом начале их карьеры и пути, теперь он вырос. Он любит искренне и нежно. Его чувства настоящие, они реальны, это не привязанность и далеко не дружба, это реалия их пылкости, их страсти в отношениях, в любви. Тэ пытается обнять, прижать к себе поближе, он даже тянет руку, чтобы сдёрнуть капюшон, вот только Чон сжимается ещё сильнее, не позволяет, не даётся, и Ким отходит в сторону, решает промолчать, откидывается на спинку стула и осторожно наблюдает за Чонгуком, внимательно так, с нотками волнения и страха. – Гук~и, с тобой всё в порядке? – Намджун обеспокоен, он даже думает подняться, подойти, проверить этого ребёнка, что с самого утра ещё не съел ни крошки тёплых тостов, так и не тронул свою чашку с крепким кофе, а лишь сидел, забившись в самый угол их обеденного и полупустого тёмного стола. – Вы опять поссорились? – Он задаёт вполне реальные вопросы, обращаясь теперь ещё и к Киму, он спрашивает спокойно, мягко, но в голосе всё равно улавливается строгость, дисциплинированная злость. Намджуну не свойственна подобная агрессия, но он порой умеет и сердиться, хватило ему проблем на практике с растерянным Хосоком, не хватало теперь ещё разборок с младшими, ведь он за них отвечает, всегда несёт ответственность и риски. – Нет, – Тэхён говорит искренне и честно, даже в подтверждение своих слов, вновь обнимает Гука, кладёт ладони на крепкие подкаченные плечи и тянет на себя, пытается укачать Чонгука, как ребёнка, вот только тот стальной, как негнущийся каркас, совсем одеревеневший, весь зажатый. Он и сам не понимает, что происходит с младшим, почему тот плачет и не идёт с ним на контакт, ему от этого обидно, неудобно. Ведь ещё вчера макнэ к нему сам так рьяно приставал, просил внимания и лёгкого интима, а теперь совсем закрытый, да ещё и плачет, молчит, так и не проронив с утра ни слова. – Чонгук, всё хорошо? Мне нужно поговорить с тобой наедине? – Лидер озадачен, но внешне всё ещё спокоен, осторожно потягивает свою порцию горячего напитка, а смотрит выжидающе, внимательно. Он как никто другой прекрасно знает, что порой у каждого из них бывают моменты паники и грусти, когда всё валится из рук и хочется всё бросить, уехать, раствориться. В этом случае их нужно поддержать, спокойно выслушать и дать совет, ему и так они расскажут всё, поделятся секретами и беспокойством, но как лидер, он обязан надавить, обязан выяснить и всё узнать, как можно раньше. Вот только младший лишь отрицательно кивает головой, шмыгает носом и тянет на себя свою же керамическую кружку, просто держит её в руках, сжимает, молча сверлит поникшим взглядом содержимое, уже остывшее и горьковатое. Намджун не хочет наседать, его пугает нестабильность группы, но допрашивать этого ребёнка здесь, на кухне, он совсем не хочет, им нужно быть вдвоем, в спокойной уютной обстановке, чтобы ему смогли довериться, поплакать и всё рассказать – это его принцип, целостный и нерушимый. – Ладно…. Кстати, а остальные где? Джин, ты их не будил? – Хоби с Чимином, наверное, всё ещё спят, а Шуга не знаю, – Старший складывает использованную посуду в мойку, параллельно успевая разобраться ещё с остатками еды и разложить их по тарелкам, пытаясь всё делать быстро, ловко. – Его с утра в кровати не было, может уже уехал. – Кажется, Сокджин единственный здесь, кто меньше всех поддаётся на чужую растерянность и слёзы, не то чтобы он не хочет успокоить, или побыть хорошим хёном, вовсе нет, просто он, действительно, ни видит здесь проблемы, предпочитая не лезть в чужие разговоры и тёмные болота разгневанной души. – Ха-х… ему тогда уж проще вообще не ложиться, вместо того, чтобы так рано подрываться на работу, – Намджун смеётся, отставляя свою тарелку вместе с кофе в сторону стола, и осторожно поднимаясь с насиженного места. У них осталось не так уж много времени, чтобы разгуляться и начать постепенно выходить, всё должны быть в сборе ровно в восемь, а их далеко не два-три человека, за каждым нужно проследить и подогнать. – Пойду, проверю их, а вы давайте ешьте, – Он кивает в сторону макнэ, словно специально взглядом делая акцент на их нетронутой еде. – Чонгук, не езжай в студию голодным…. Проследи за ним, – Последние слова Намджун бросает Киму, что слишком вяло и, кажется, совсем без аппетита, пытается позавтракать, так и не убирая рук с поникшего плеча отстранённого ребёнка, прежде чем уйти из кухни. У него кошки на душе скребут, словно он что-то упускает, какую-то важную деталь, совсем немного, но чего-то такого грандиозного, большого, что становится совсем не по себе. Ему хочется поговорить с Хосоком, да и с Чимином не мешало, он ведь обещал, а ещё найти Мин Юнги и ввалить тому по полной, за то, что куда-то провалился, так преспокойненько ушёл и даже не соизволил сообщить, сказать хоть слово. Намджун уходит, а Чонгука уже начинает покачивать, трясти, он неосознанно раскачивается из стороны в сторону и только, наверное, тёплая рука Тэхёна, что осторожно его останавливает, удерживает на грани с реальностью, с возможностью всё ещё мыслить здраво. Ким улыбается, насаживает на вилку кусочек теста и, смеясь, подносит его к полуоткрытым губам макнэ, его улыбка почти невинная, с азартом, он хочет немного рассмешить, привести Чонгука в чувства. И младший открывает рот, медленно прожёвывает тосты, и понимает, что глаза вновь застилает влагой, совсем немного, но и этого оказывается достаточно, чтобы поспешить смахнуть с лица горячие крупицы слёз, ему не хочется пугать Тэхёна, он и так уже его расстроил, огорчил. Это чувство совести и огорчения, осознание того, что он такой заботы вовсе не заслужил, если бы они узнали правду, если бы Мин оказался чуть слабее, сейчас бы он ничего из этого уже не видел, он их подвёл, всё рушится из-за его тупой, необоснованной ужасной злости. Юн ушёл, Чонгук об этом знает, хотя бы потому, что видел, как тот выбегал из дома поздней ночью. Он знает, что Хосок пытался осторожно, тихо, пробраться к себе в комнату, но Чон его заметил, он хоть и плакал в тот момент и был раздавлен, но о том, что старшие теперь о нём узнали, он прекрасно понял, догадался. Теперь это лишь вопрос минуты или нескольких часов, пока об этом не узнает лидер, а следом за ним ещё и младший Ким, они его возненавидят, он уверен. Он знает, что заслужил, такое не прощают, но ему просто больно, горько понимать, что всей их дружбе, всем победам, взлётам, пришёл конец. Как бы там ни было, но он любил их, искреннне, почти, как маленький ребёнок, они дали ему всё: заботу, дружбу, и он всё это поломал, разрушил, он был так не прав, что не ценил, не верил им.

***

Кажется, они все немного успокоились, пришли в себя, во всяком случаи больше не рыдают, не кричат, зовя на помощь, и не бьются в истерии на смятых простынях кровати. Чимину стыдно, он жмётся к Юнги, как можно крепче, во многом, потому что чувствует тепло, защиту, безопасность, ему хочется, чтобы Мин и дальше продолжал его всё также осторожно, мягко поглаживать ладонью по спине, быть рядом, близко, максимально. Ему жаль, что он устроил утром весь этот цирк, он представляет, как сильно напугал их, как заставил волноваться, но тогда он себя не контролировал, он так испугался сам, так перенервничал, почувствовал угрозу, что сорвался, поддался панике, кошмару. Его немного клонит в сон, он даже голову умещает к Шуге на колени, ощущая, как Хоби накрывает его сверху одеялом, у того руки дрожат и сам он весь издёрган, морально истощён. Пытается ему даже улыбнуться, своей красивой солнечной улыбкой, но всё бесполезно, она слишком вымученная, до ужаса фальшивая, пустая. Чимину его жалко, от прежнего Хосока не остаётся и следа, он не привык, вернее, уже, наверное, отвык, видеть его перед собою таким, как тогда, в начале их карьеры, когда Чон был подавленным и грустным. Они словно возвращаются в те времена, вот только, тогда не было так страшно, тогда они просто строили надежды, планы, ещё привязывались друг к другу и даже не представляли, что смогут получить. Сейчас же многое осталось позади, это теперь стало слишком дорогим, бесценным, а потому и видеть их всех прежних, но уже взрослых и теперь до одури родных, безумно грустно, они этого не заслужили, это вовсе не про них. – Чимин~и, почему ты сразу не рассказал? – У Шуги голос слабый, почти охрипший, его и не слышно толком, но он всё же пытается спросить, для него это правда важно, почти необходимо, словно чистый воздух. Он чувствует себя ужасно виноватым, он упустил, не понял даже сразу, позволил этому маленькому забитому ребёнку страдать всё это время. Было ужасно стыдно, особенно за свой необоснованный ночной побег, ему следовало бы врезать Гуку, успокоить в тот момент танцора, возможно даже перебудить полдома, чтобы не спускать всё это дело на тормоза, но тогда в нём бушевала не столько злость, обида, сколько выгорание. Он был почти на грани, расстроенный, подавленный, с вывернутыми наружу рёбрами и оголённым сердцем, почти убитый, узнавший слишком многое, его это поглотило, став медленно, но верно разъедать. – Потому что боялся за вас, – Пак отвечает честно, тяжело вздыхая, он прошёл через настоящий ад, он столько вытерпел, так настрадался. Он прекрасно помнил это чувство, когда хотелось выть, рыдать и лезть на стенку, потому что он был один, брошенный и одинокий, решивший справляться сам, преодолевая боль и страх в холодных стенах ванных комнат. – Я думал, что смогу справиться, что просто промолчу и, всё забудется, что я смогу прийти в норму и… – Мин чувствует, как на глазах наворачиваются слёзы, предметы расплываются, а голос вновь дрожит. Ему ужасно больно, невыносимо вспоминать, как он был вынужден скрываться, всё держать в себе и лгать, ему нужна была тогда поддержка и опора. Он это понимает, но осознание того, что возможно, в этот самый момент, он всё ещё рискует потерять гораздо больше, чем просто сон и тишину, пугает: а что если Юн, его оставит? Вдруг старший бросит, вдруг уйдёт? Он может не выдержать, покинуть их. – Тише, мы с тобой, теперь с тобой, – Мин обнимает ещё сильнее, наклоняется чуть ниже, осторожно целуя расстроенного Пака в висок и щёчку, а потом как-то по-особенному крепко, обхватывая дрожащее тело и заключая его в кольцо пока немного слабых рук, вдруг спрашивает тихо, шепча почти над самым ухом: – Где это произошло? – Тяжело спрашивать подобное, особенно теперь, но Юн старается, пытается сохранять хладнокровие, невозмутимость, хотя в его голосе всё же и улавливаются нотки паники, обиды, грусти. – В нашем старом общежитии, – Чимин тоже шепчет, испуганно так, робко, ему неловко, некомфортно от того, как хён его сжимает, ему кажется это слишком крепким, слишком сильным, словно Шуга злится, пытается принудить, но потом его опять целуют, теперь уже в плечо. Репер кладёт свою голову на руки Мина, дышит глубоко, почти беспомощно, он бы и хотел спросить, что младший там забыл, зачем поехал с Гуком, но не решается. Ему не хочется давить, не хочется пугать, главное, чтобы тот не чувствовал себя хоть в чём-то виноватым, он поверил другу, сел в машину, это не его вина, его предали, разбили. – И что… что он делал с тобой? – От этих слов становится ещё больнее, Мин даже не уверен, что Пак ему всё скажет, что вообще откроет рот, потому что по тому, как младший напрягается, как растерянно сверлит потухшими глазами Хоби, убеждает его в том, что он возможно чрезмерно наседает. Хотя у репера и самого буквально сводит горло, он прижимается к Чимину ещё сильнее, как можно ближе, не осознанно, потому что это сложно, тяжело терпеть такое, спрашивать и получать реакцию, ответ. Он чувствует, что глубоко в душе не хочет это слышать, не хочет знать, как над этим запуганным ребёнком издевались, что он вообще мог там пережить, что вынести, но сжимая кулаки, прекрасно понимает, что обязан, ему доверились, открылись, он теперь не может подвести. – Чимин, я понимаю, что это сложно, но я… должен знать, пожалуйста. – Ну, он… – Танцор не может произнести, он даже лицо руками закрывает, потому что стыдно, ужасно неловко, а ещё безумно страшно. Он столько раз прокручивал произошедшее у себя в голове, что оно уже приелось, но от этого не стало менее опасным и пугающе кошмарным, он боится также, только теперь становится ещё более неловко, неприятно. Ему сложно сказать такое Юнги, а тут ещё и Хоби смотрит, и Пак чувствует, что уже дрожит, так крупно, сильно, что даже дыхание сводит, становится нехорошо, а Хоуп словно понимает, видит, как этот ребёнок весь содрогается и смотрит загнанно, он виновато отворачивается в сторону, пытается их не смущать. – Он заставил взять в рот, – Чимин шепчет, причём так тихо, что Шуге приходится буквально слушать, затаив дыхание, чтобы разобрать хоть слово, чтобы потом не переспрашивать ещё хотя бы раз. – А потом… хён, можно я не буду это говорить? – Я понял, – Юн кивает, пытаясь осторожно, чтобы успокоить, погладить младшего по голове, он смотрит на Хосока, тот снова поворачивается к ним разбитый, выжитый почти до капли, но старший не спешит всё прекращать, ему нужно ещё кое-что узнать, спросить уже сейчас, пока есть время и возможность. – Он бил тебя? Угрожал? – Нет, ну… только если по заднице, – Ему неловко, стыдно, но он всё же озвучивает правду, тем более что удары были крепкие, больные, они обжигали, заставляли плакать и кричать, его тогда принудили, заставили, он пострадал. Он думает, что будет лучше промолчать про все угрозы Гука, про то, что младший обещал навредить ещё и Шуге, Мин и сам не знает, почему решается соврать, где-то в глубине души он не верит в это, макнэ на взводе был, вот и сказал, произнёс и даже не подумал. Вот только смотря на факты и вытирая с глаз горячие дорожки слёз, танцор прекрасно понимает, что в душе он точно также и не верил, что Чонгук вообще способен кому-то навредить, но он ошибся, причём жестоко. Однако обдумать это времени буквально нет, потому что Шуга уже опускает свою ладонь на домашние штаны танцора и тянет хлопковую ткань к ногам, как можно ниже, Пак напрягается, испуганно пытается удержать руками ткань на месте и обескураженно с открытыми глазами маленького оленя, попросить не делать так, остановится. – Хён, не надо. – Я не буду снимать полностью, я просто посмотрю, – Юн спускает ткань пониже, совсем немного оголяя ягодицы младшего тонсена; на бледной коже расцветают синяки, отчётливые, яркие, прослеживаются отпечатки от чужих ладоней и Шуга чувствует, как закипает злость. Он никогда не позволял себе такого, он ещё ни разу не оставил на теле этого ребёнка ни одной ссадины, ушиба, он был всегда предельно нежен, осторожен, но сейчас был вынужден смотреть на то, как на бёдрах любимого и дорогого человека расцветали следы недавнего кошмара, мести и это всё натворил Чонгук. Тот маленький хорошенький ребёнок, извечно радостный и милый, за которым он следил, присматривал всё это время, он упал, причём так низко, моментально, подло. – Сучонок, – Мин шипит сквозь зубы, злится, в голове витают мысли: у Чона есть Тэхён, какого хрена ему нужно было брать чужое, да ещё и с другом поступать подобным образом, совсем бессовестно и дико. Пак от этих слов сжимается ещё сильнее, даже руку выставляет назад, пытается прикрыться, ему страшно слышать подобные слова от Шуги, хоть он и понимает, что тот расстроен, разозлён, но всё же, хватило ему и одного агрессора, он и так уже испытал прилично боли. – Я не про тебя, – Репер буквально добреет на глазах, понимает, что возможно пугает младшего до новой тряски, новой порции отчаяния и слёз, а потому сразу же натягивая хлопковую ткань обратно на бёдра своего тонсена, спешит прижать к себе Чимина, успокоить. – А что с Тэхёном? Почему этот щенок из-за него так взъелся? – Ничего, – Танцор выдавливает сжато, почти скулит в подушку, пытаясь слезть с колен Мин Юнги, ему не хочется продолжать весь этот диалог, тем более обсуждать со страшим свой разговор с Тэхёном, это слишком неудобно и неловко, а теперь ещё и страшно, его пугает разозлённый репер, его реакция и ярость. – Не делай ничего Чонгуку, и не говори…. я не хочу, – Он теперь жалеет, что вообще всё это рассказал, если Шуга тронет Чона, налетит на него с претензиями и с подобными словами, остальные всё узнают, а это значит – группе их придёт конец, окончательный и бесповоротный. – Зачем ты его так защищаешь? Он тебя изна… – Шуга даже не успевает договорить, как кто-то резко дергает за ручку двери, пытается войти к ним в комнату, вот только та не поддаётся, бесполезно, глухо. Они вздрагивают, на мгновение даже замирают, затихают словно рыбы, а Мин тут же хватает за рукав белоснежной кофты руку Хоби, разворачивает к себе растерянного парня, смотрит беспокойно, нервно: – Ты дверь закрыл? – Он спрашивает настолько тихо, насколько позволяет обстановка, Хосок утвердительно кивает, а у старшего нет даже времени сообразить, подумать. Они не совершили ничего опасного и незаконного, конечно нет, но всё равно неловко, страшно объяснить другим их странные поступки. – Хосок? – Намджун стучится в дверь, немного так упорно, с усиленным нажимом, а мемберы не знают, что сказать, с лидером всегда было слишком проблематично, много шума, Намджун хоть и не самый старший, но строгим быть умеет, дисциплина отчасти его большой конёк. – Эй, вы там? – Иди, выйди к нему? – Хоби испуганно толкает Шугу в сторону двери, у них у всех глаза на мокром месте, красные и воспалённые от слёз и приход их лидера совсем некстати, они не готовы, не знают, как вести себя. Чимин, тот и вовсе начинает весь дрожать, встревоженно смотря на хёнов и зачем-то, как-то потеряно пытаясь поправить на себе одежду. – Что я ему скажу? Это даже не моя комната, – Юн правда в шоке, они потеряли время, совсем забыли, что другие, возможно, уже встали, завтракают и скоро будут выходить. Приход Намджуна слишком преждевременный, они ещё не готовы, даже не знают, как смогут это объяснить. – Но ты старше, придумай, что-нибудь. Он не будет к тебе докапываться так, как ко мне, – Аргументы Чона репера вовсе не убеждают, скорее даже наоборот, он не знает, что соврать, как оправдаться, а младшие не помогают, лишь испуганно смотрят на него, немного боязливо так, с мольбою. Мину не остаётся ничего другого, кроме, как притвориться, соврать, это лучший способ решить проблему: он взлохмачивает на себе волосы и параллельно, вынуждает младших лечь в свои кровати, закутаться в тёплые одеяла и лежать, как можно тише, сонные и безобидные. – Чимин? Хосок? Эй, я сейчас за ключами тогда схожу! – Намджун срывается на строгий крик, начиная ещё сильнее стучаться в дверь чужой закрытой спальни, его это напрягает, причём прилично. От того, чтобы устоять и не поддаться панике, его удерживает разве, что тот факт, что комнату тонсены делят вместе, а значит, кто-то из них, скорее всего не мог себе вот так вот преспокойно навредить. Пугало то, что оба парня последние дни были не в порядке, он не мог знать наверняка, что взбредёт им в голову в любой момент, а потому и доставал так яростно, не унимаясь. – Ну, что, – Намджун немного шарахается в сторону, удивлённым взглядом сверля взлохмаченного Шугу на пороге, что открывает дверь совсем безрадостно, понуро. Мин знает, что он актёр не очень, но изобразить привычную физиономию усталости и недовольства вперемешку с сонной моськой не проблема, это он умеет. Хотя он даже не представляет, как быстро и без ошибок, отделавшись лишь парой фраз, спровадить лидера подальше, хотя бы на время, чтобы они смогли собраться. – Ты что тут делаешь? – Лидер спрашивает раздражённо, эмоций совершенно не скрывает: один тонсен нашёлся, другие спят на заднем фоне всё ещё в своих кроватях и Нама это жутко бесит, безответственность и простота – не лучший спутник ранним утром. – Зачем дверь закрыли? – С Чимином спать оставался, отчитываться не собираюсь, – Шуга пытается вести себя, как прежде, словно он хандрит немного, хмурится и злится. Хотя на самом деле, он уже извёлся весь, издёргался, устал ужасно, вот только по тому, как Нам его буквально прожигает взглядом, он понимает, что этот разговор надолго, лидер так просто не отстанет: они провинились, всё пропустили, вовремя не вышли. А Ким смотрит на него с подозрением с опаской, его смущает Хоби, ладно эти двое ночь друг с другом провели, но Хоуп. Неужели они и при нём смогли развлечься? Хотел бы он задать вопрос, съязвить, хотя бы, чтобы убедиться, но то, что злой, почти со сверкающими глазами Шуга, намертво стоит в проходе и явно желает быстрее захлопнуть перед его носом дверь, вынуждает лидера, недовольно выдохнув, спросить о том, зачем он, действительно, пришёл сюда. – Почему вы ещё не собраны и не одеты? Мы выходим через полчаса, я же вчера вроде бы ясно обозначил время, – Ким не пытается давить, но и не скрывает своего разочарования от этого проступка. Ему неловко вот так вот отчитывать на пороге чужой спальни Шугу, и не, потому что он его старше, вовсе нет, а потому что они начинали вместе, почти дуэтом, было крайне неудобно. В конце концов, если тонсены провинились, Нам знал, что это и его вина, он умеет брать ответственность за группу, ему нужно было раньше всё проконтролировать и проследить. – Мы проспали, – Шуга честно пытается изобразить сожаление, выходит неплохо, тем более, что на душе действительно неспокойно, он переживает, даже руки от волнения, от страха за любимого человека дрожат. – Сейчас быстро соберёмся и выйдем. – Ким утвердительно кивает, хотя по тому, как он натянуто пытается улыбнуться, Юн и понимает, что у Намджуна к нему масса вопросов, возможно, совсем неуместных, неловких и крайне пугающих, ведь речь идёт о их группе, о их непростых, а теперь ещё и болезненных, взаимоотношениях.