Разрушая доверие

Кажется, что Чимину всё ещё неловко, немного, даже страшно, он инстинктивно жмётся к Хосоку каждый раз, когда чувствует волнение, панику, ему достаточно одного чужого касания, просто слова, чтобы он тут же начал закрываться, дрожать, а всё, потому что он больше не доверяет, думает, что ему вновь могут навредить. Хоуп податливый, всё понимает без разговоров, держится рядом и каждый раз, когда Мин думает, что остаётся вновь один на один со своими кошмарами, чужие тёплые руки его невесомо приобнимают со спины, совсем невинно, дружески так, по-детски, но этого оказывается достаточно, чтобы сердце успокоилось, чтобы руки перестали дрожать. Он и сам не знает, почему жмется именно к старшему Чону, почему именно в его компании весь день пытается найти покой и стабильность. Он видит, насколько Хосок вымотан, измучен, как сильно он терзается, но заставить себя избавить друга от страданий теперь уже не может, потому что один он больше не справится, не сможет пережить весь этот навалившийся кошмар. Юнги теперь его пугает, не то чтобы он перестал ему доверять, увидел в нём демонов прошлого, вовсе нет, просто теперь где-то внутри было неспокойно, он боялся потерять, боялся быть отвергнутым из-за своей слабости, из-за своего, пускай и недобровольного предательства, измены. Сейчас он видел, как сильно отстранились самые младшие друг от друга, насколько пустыми стали их глаза, они почти что изгнанные, отвергнутые друг другом. Почему теперь каждый из них сидел по разные стороны углов, он сказать не мог, хотя и видел, как сильно, через призму лёгкой небрежности и повседневности, Тэхён хотел выйти с Чоном на контакт, как пытался его спровоцировать, расшевелить. С той самой ночи на одинокой кухне, они больше так и не поговорили, да теперь Паку и нечего было сказать макнэ. Совсем недавно это была злость, обида, жгучая ненависть, но сейчас вперемешку с этим он начал испытывать ещё и жалость, не ту которой хотелось пожалеть и успокоить, теперь это было что-то новое, ранее совсем не познанное. Он жалел младшего, словно неприкасаемого, того, кто сам разрушил свою жизнь, глупого разозлившегося ребёнка потерявшего контроль, совсем обезумевшего и сейчас медленно катящегося в пропасть. Макнэ мрачнее ночи, совсем бледный, завернувшийся в тёмную толстовку и спрятавшийся от всех, Мину его жалко, хотелось пожалеть, успокоить, но было страшно, неприятно, он ещё не был готов на этот шаг, на этот широкий жест искреннего прощения и дружбы. То, насколько сильно Чонгук от всех закрывается, вынуждает Чимина думать, анализировать свои поступки, ведь он делал точно также и почти сходил с ума, он скрывал все свои страхи глубоко внутри, рыдал на холодном кафеле ванной комнаты, пытался утопить своё горе на дне бутылки с соджу – ничего не помогало. Это почти самоубийство, только куда более медленное и болезненное, поедающее методично так, с нажимом, и от этого нельзя избавиться, нельзя прогнать, потому что это становится практически частью тебя, срастается с тобой, как неделимое целое, смертельное, опасное. Он понимает, что Гук теперь, похоже, переживает то же самое, целиком утопает в этом болоте апатии, отрешённости и паралича. Это знакомо, потому что Мин уже видел этот взгляд: холодный, измученный, когда смотрел в зеркало, с трудом узнавая в потерянном призраке, бывшее яркое отражение. Подобное скрывать ужасно тяжело, но он делает это даже сейчас, доверчиво жмётся к Хосоку, а сам внутри весь сжимается, потому что невыносимо жутко представить ту мысль, что в будущем он может больше не почувствовать этого тепла, защиты близких и любимых для него людей. Он боится, что от него могут отвернуться, предать его доверие, его слабость перед ними. Хоть Юнги и говорит, что всё в порядке, что он с ним и во всём поддержит, что они справятся с этим вместе, Пак всё равно не доверяет: им воспользовался другой человек, его разложили, как игрушку на старом пыльном матрасе, вколачивая в жёсткую кровать, очерняя его чувства к любимому человеку. Теперь танцор боится, переживает, что это станет камнем преткновения в их отношениях, разрушит между ними ту самую тонкую нить нежных искренних чувств. Теперь Мину и самому противно от себя, он чувствует себя грязным, фактически порочным, использованным, а всё, потому что его взял другой, не тот ласковый и тёплый Юнги, которому хотелось отдаться, раствориться в нём, а холодный и жестокий демон, разрушитель и тиран. Он был не уверен, что рэпер сейчас его таким примет: сможет ли он смириться с мыслью, что младший был с кем-то ещё, пускай недобровольно, пускай через силу, но всё-таки он был с другим. Пак думает, что накручивает себя, но смириться, отпустить подобное не может, а потому, наверное, всё отчаяннее и отчаяннее жмётся к Хосоку, словно тянется к реальности, ясной, устойчивой, где его всё ещё пока что любят, ценят и поддерживают. – Чимин, – Голос Хоупа дрожит, он не отталкивает, скорее даже наоборот, пытается притянуть к себе поближе, приободрить, но такая молчаливая тяга младшего пугает, заставляет напрягаться. – Ты в порядке? Может позвать Юнги? – Старший всё ещё не смирился с происходящим, продолжая смутно, сквозь непринятие, отторжение и панику воспринимать время, совсем почерневшее, убийственное, но где-то внутри него уже кричит тот самый парень, что всегда был рядом. Он защищал Чимина, оберегал, он дарил поддержку, теплоту и теперь, преодолевая невообразимую жалость, что ранит до слёз, гася в себе истерику и крики, Хоуп просто пытался не давить, подставить своё дружеское плечо в любой момент, откликнуться, особенно теперь – утро стало фатальным, итоговым моментом их общего безумия. Для этого и нужны друзья, в этом и есть весь смысл быть просто хёном, так проявляется любовь. – Н-нет, мне просто… немного тяжело, – Паку неловко, он даже толком не знает, как выразить всех своих чувств, как описать все те эмоции и ощущения, что он теперь испытывает разом, их слишком много, они все такие разные, непохожие, почти враждуют между собой. Хореография не помогает отвлечься ни на минуту, даже строгий голос преподавателя, пугает, но совсем не отрезвляет, всё слишком странно, его всё равно, что окружают, давят, а он теперь даже закричать не может, что-то сдерживает, медленно утягивает вниз. Оно теперь не топит, не уничтожает, даже не пожирает, теперь это ощущается совсем иначе, что-то волнительное, тревожное. – Ты его избегаешь? – Хосок правда не понимает: Мин ещё утром жался к Юнги, как к последней вселенской надежде, он искренне ему поверил, был таким открытым, таким честным, а сейчас моментально обрубал все связи, совсем жестоко, безжалостно и безнадёжно. Он чувствует, как младший напрягается, как медленно отстраняется, отводя взгляд куда-то в сторону, он совсем потерянный, словно размышляет, думает, что сказать, пытается решиться, а у Джея слёзы в глазах застывают – неужели он всё ещё им не доверяет? – Я, – Чимин смотрит на Тэхёна с Гуком, они совсем чужие, теперь он видит это слишком ярко, слишком отчётливо, между ними больше нет той былой заботы, нежности, любви, точнее, она есть, конечно, он это знает, просто теперь всему этому приходит конец, кажется совершенно окончательный, безвозвратный. Мину хочется залезть на стенку, он всегда знал, что эти двое испытывают друг к другу, как они дорожат своими чувствами, любовью – это страшно, всего пару дней, один поступок, а столько жизней, столько спокойных душ теперь на грани, так быстро, почти что моментально. – Я просто думаю о расставании, – Он уверен, что так и будет, с младшими всё так и получается, они скатываются вниз, а Мин не уверен, что его простят, что он теперь и сам кому-то сможет доверять, старшие поддержали его как друзья, но это же не вечно. Юн уйдёт, Пак это знает, а потому и отстраняется, зарывается поглубже. Это тревога, она нарастает, ещё пока что всё относительно неплохо, всё хорошо, но это ненадолго, ещё чуть-чуть, и это их добьёт, они все разбегутся. – Чимин, он любит тебя, – У Хосока слёзы на глазах всё-таки скатываются узкой дорожкой по лицу, он замирает, хотя сердце в груди и колотится так, что того гляди, но выпрыгнет из груди. – За что ты с ним так? – Хосок в отличие от Пака знает всё: он видел, как стекленели, как чернели глаза репера, когда они прятались в тени, он помнит, насколько крепкой, почти железной была его хватка на чужом лице, в этой тишине он почти слышал стук его сердце, бешенный, загнанный зверёк. Такого Юна он ещё не видел, совсем растерянный, дикий, попавший в западню ребёнок и этот обычно суровый строгий парень превратился в слабого раздавленного малыша, он даже не смог всё это вынести, сбежал, прям так, в ночной пижаме, слоняясь несколько часов по ночному дождливому Сеулу. Он знает, как сильно репера подобное задело, он не сказал ни слова, но по его глазам, по его движениям и жестам всё было хорошо понятно – он любит, причём искренне и верно. – Он сам меня бросит, Хосок, я не знаю почему, но так случится, – Мин чувствует, как руки начинают подрагивать. Пока он не пропускает это сквозь себя, пока оставляет на обочине своих мыслей, своей ноши, не так обидно, чуть более спокойно, но когда начинает анализировать и понимать, становится совсем невмоготу, почти до паники обидно.

***

Шуга уставший, немного даже обессиленный, взволнованно сжимает крепкими руками кожаную обивку руля автомобиля, стараясь вести машину ровно, без резких движений, а взгляд задумчивый и хмурый. Он пару раз украдкой смотрит на Чимина, тот сидит совсем близко, по левую руку от него, отвернувшись лицом к прозрачному стеклу салона и, совершенно безучастно рассматривает мимо пролетающие вывески каких-то магазинов, забегаловок и редких парков. Уже совсем стемнело, погода сухая, но всё ещё прохладная, отпугивающая своим холодом и пустотой, что заставляет младшего сжиматься, прятаться в ткани своей лёгкой куртки и утомлённо наблюдать, как быстро мимо него пробегают яркие огни надписей и придорожных фонарей, они его пугают. – Ты в порядке? – У Юна голос хрипит, хоть он и старается его сделать обыденным, совсем повседневным, чтобы лишний раз не травмировать, не напоминать, но волнение никуда не скрывается, оно слишком явно, слишком чётко читается в словах. Он переживает, мечется весь день, словно белка в колесе, пытается понять, вынуждает каждого держать дистанцию между собой – всё ради Чимина, только чтобы он не чувствовал себя таким же уязвимым, беззащитным, как и раньше. Он пытается его оберегать, хочет, чтобы они хотя бы немного побыли только вместе, наедине, пускай и после трудового дня, пускай и в салоне автомобиля по пути домой, но только чтобы им ничто не помешало, они обязаны поговорить, без мемберов и даже без Хосока, вдвоём, одни. – Я сегодня был ужасен, – Чимина много, что беспокоит: он до сих пор не может свыкнуться, что Шуга теперь знает всё и как выясняется чуть даже больше, чем он мог себе представить; его волнует Хоби, тот слишком потрясённый, измученный до глубины души. Пак понимает, что не готов начать работать в прежнем темпе, всё потому что ему неловко, противно подходить к Чонгуку и даже Тэ теперь пугает. Другие же задают огромное количество вопросов – это утомляет, вынуждает сомневаться в себе ещё больше, допускать ошибки и даже больно падать, разбивать колени в первый же рабочий день, после пройденного кошмара, ада. Возможно это норма, так и должно быть, но промахи ужасно огорчают, он потерял друга, не хотелось бы теперь ещё терять и долгожданную мечту, к которой он так упорно и долго шёл. – Я не об этом, – Репер прекрасно понимает, о чём пытается сказать Чимин, его тоже нервирует эта рассеянность, невозможность взять под контроль даже собственное тело, уязвимость младшего, его моральное бессилие, но поговорить сейчас он хочет о другом. Он осторожно наблюдает за танцором, его пугает эта закрытость, отстранённость Пака ото всех, безнадёжная слабость в глазах и изнурённость, этот ребёнок выглядит совсем забитым, отчаявшимся и, кажется, окончательно потерявшим надежду на возвращение к прежней спокойной жизни. Старшему хотелось бы, чтобы тот чувствовал себя свободнее, доверял ему чуть больше, не вжимался в спинку сиденья автомобиля от чувства подозрения, боязни. Он буквально ощущает, как Чимина трясёт, как он неспокойно смотрит на дорогу, нервно сжимает в ладонях тёмную ткань своей же куртки, он даже не смотрит ему в глаза, совсем отстраняется, уходит. – Ты боишься меня? Младшего подобное вгоняет в настоящий безвыходный тупик. Он думал о совершенно других вещах на протяжении всего их молчаливого пути, хотя и был готов признать, что мысли о работе, о том, как сильно он сдал свои позиции танцора, периодически прерывал страх знакомой обстановки, жуткой атмосферы произошедшего кошмара. Он чувствовал себя сейчас, как в ту ужасную безвыходную ночь, когда вот точно также наблюдал через окно на быстро пролетающие здания домов и парков, разглядывал людей и вывески закрытых магазинов, пытаясь при этом унять дрожь, согреться, а по щекам бежали слёзы. Тогда всё только начиналось, он даже и представить себе не мог, как будет дальше жить, было обидно, грустно, а ещё безумно страшно, он даже вымолвить не мог ни слова. Сейчас же за рулём сидит Юнги, он добрый, мягкий, танцор читает эту искреннюю неподдельную нежность в его чертах лица, и даже где-то в глубине души прекрасно понимает, что ему больше никто не навредит, только не этот человек, только не так. Вот только ответить честно «нет», он, к сожалению, не может. Слишком многое он испытал, так много пережил и ощутил, поэтому ему неловко, он понимает, что обидит, но врать не хочется, совсем, он должен сказать всю правду, быть честным, настоящим. – После того, что произошло, мы с Чонгуком точно также ехали ночью обратно домой, это просто заставляет вспоминать, – Чимин не лжёт. Он считает нужным сказать об этом именно сейчас, чтобы Шуга не чувствовал себя покинутым и брошенным, так, словно его не замечают, словно его боятся, приравнивая к тем монстрам, что беспокоят воспалённое сознание. Виноват не Юнги, виновата обстановка: та же машина, похожие улицы, даже люди, как будто попадаются всё те же и, Пак снова мёрзнет, ему не хватает тепла, не хватает поддержки именно в этот момент, чтобы всё стало, как прежде, как и всегда. Раньше бы сидя в тёмном салоне автомобиля, под тихую музыку, Чимин бы улыбался своей мягкой улыбкой, раздевая старшего томными глазами и игриво, пытался бы заигрывать, растворяясь в приятной атмосфере лёгкого интима, но сейчас всё совершенно по-другому. Пошлость больше не привлекает, скорее даже, наоборот, от неё воротит, хочется просто, чтобы искренне любили, чтобы было безопасно и тепло. – Я пытаюсь быть рядом, но ты почему-то закрываешься от меня, – Шуга осторожно кладёт ладонь на подрагивающие плечи, еле ощутимо сжимает, пытается привлечь внимание, обратить тяжёлый потухший взгляд тонсена на себя. Ему сложно понять, какие именно эмоции испытывает Чимин сидя рядом с ним в машине, но хочется, чтобы тот не боялся, чтобы смог довериться в любой момент. Это сейчас главное, это то, что им обоим нужно. Хосок всё рассказал, выдал буквально каждый маленький нюанс с подробностями, всё преподнеся в деталях, он так волновался, так был потрясён, что Юн сначала, даже не поверил, оттолкнул от себя эти ужасные мысли об окончании их отношений, их любви. Ему честно хочется понять, почему Пак так считает, неужели старший хоть раз вынуждал в себе так сильно сомневаться, чтобы этот маленький загнанный ребёнок, после всего того, что с ним произошло, ему не просто не доверился и не поверил, а ещё и решил всё разорвать? – Ты хочешь расстаться? Репер спрашивает прямо, впрочем-то, как и всегда, хотя и чувствует, как голос предательски дрожит, а всё, потому что страшно вдруг услышать ответ, слова, что буквально парализуют, растерзают на мелкие куски. Шуга спрашивает, а сам вздрагивает от того, как неожиданно подскакивает на сиденье младший, смотря на него безысходным обречённым взглядом. Чимин дышит загнанно, почти как оленёнок, все его страхи, всё то, что он нарисовал себе в возможном, ближайшем будущем сбывается так быстро, так больно ударяя прямо в спину. Ему так нужна поддержка, он старается изо всех сил, чтобы лишний раз не напугать, не потревожить Юнги своими страхами, переживаниями и беспокойством, а тот всё равно заводит разговор об этом, бьёт по самому больному. – Т-ты хочешь разойтись? – Голос непросто дрожит, он становится таким тихим, таким подавленным, что старший даже не успевает следить за дорогой, то и дело, бросая взволнованный взгляд на потрясённого Чимина, он не понимает, почему тот плачет, почему реакция настолько испуганная, обидная. – Хён… – Он выглядит, как маленький ребёнок, даже обращается теперь к нему не как к своему парню, а словно к старшему. К тому, кто точно не должен предавать, кто успокоит, кто прижмёт к себе, даже если тот милый тёплый Юнги его бросит, оставит на произвол судьбы совсем одного, одинокого, забитого котёнка. – Я как раз-таки и не хочу, но ты же сам сказал это Хосоку, Чимин, – Для репера это откровение, реакция танцора на соседнем сиденье пугает, он уже совсем запутался, не отличает где правда, а где ложь. Он пытается немного отрезвить их обстановку, успокоить взволнованного Пака, привести его немного в чувства, а потому кладёт руку на чужое бедро, сжимает крепко, пытается быстрее подобрать слова, вот только Мин, как будто бы окончательно сдаётся, прячет лицо в своих ладонях и отворачивает к боковому окну автомобиля, начиная тихо плакать. Это усталость, она накатывает с головой, он не выдерживает, выплёскивает наружу все свои переживания и страхи. – Господи, – Шуга останавливает машину на обочине, буквально пулей вылетает из неё и открывая соседнюю дверь в салон со стороны Чимина, тут же садится на корточки перед плачущим ребёнком, пытается заставить того взглянуть себе в глаза. – Эй, ну что с тобой происходит, а? Я же пообещал тебе, что всегда буду рядом, что никогда не брошу, почему ты так себя ведёшь? – Юн даже головой утыкается в чужие колени, говоря куда-то в землю, совсем обречённо, но достаточно громко, так чтобы его было слышно. – Откуда эти глупые мысли, что я брошу тебя, кто тебе сказал всю эту чушь? – Потому что, я был с другим, – Пак даже рук не отрывает от лица, говоря прямо так в ладони, для него это всё серьёзно, возможно даже слишком, ему кажется, что хён его за это не простит, не сможет встречаться с ним как раньше. Ведь младший теперь грязный, потрёпанный чужим цинизмом и дикой злобой, они оба уже теперь не те, он это понимает. – Я чувствую себя использованным… – Я ненавижу Чонгука, но никак не тебя. Ты вообще здесь не причём, вина целиком и полностью только на нём, зачем ты обвиняешь себя в его преступлении, не ищи ему оправдания, не пытайся оклеветать себя в том, что ты не делал. – Шуга пытается обнять, прижать к себе, как можно ближе, утыкается лицом младшему в живот и, медленно вдыхая знакомый запах, пытается успокоить собственную дрожь в руках. Он чувствует боль от того, что его самого близкого и любимого человека, так жестоко обидели, надругались над ним, а он даже сделать ничего не может, лишь поддержать, закрыть ото всего этого гнилого мира. – Я никогда тебя не брошу, никогда, ты только мой и чтобы этот щенок с тобой не сделал, я тебя не оставлю, обещаю, ты же знаешь, малыш, знаешь. – Но Чонгук с Тэхёном, ты их видел, они… они же расстались, – Пака это беспокоит, он боится повторения истории, того, что данный случай сломает не только группу, но и разорвёт все отношения, что он потеряет Юнги, того, в ком так сильно сейчас нуждается, кого так любит. – Во-первых, они не расстались, в очередной раз друг над другом издеваются, вот и всё, а, во-вторых, тебе не всё ли равно, что будет с ними? По-хорошему макнэ это заслужил, он сам перестал общаться с Тэхёном, игнорирует его сегодня целый день, хотя эта должна быть привилегия Ви, обижаться на Чонгука, вот только скажи, этот сучонок концерт устроил, а что натворил, так ему и не сказал. – Шугу это раздражает, он не хотел заводить разговор об этих двоих, они его совершенно не интересуют, даже если они разбегутся, даже если кто-то кого-то бросит, Юн даже пальцем не поведёт, чтобы что-то исправить. Сейчас у него только одна задача – позаботиться о Чимине. – Детка, послушай, – Репер осторожно убирает сильными руками маленькие ладошки Пака с заплаканного лица и всё-таки заставляет младшего обратить на себя внимание, посмотреть себе прямо в глаза. Он понимает, что это нервы, тонсен накручивает себя, не справляется со стрессом, жалеет, убивается из-за всего того, что успел пережить, что испытал, а потому и не злится, старается даже не давить, лишь успокоить, убедить, что всё будет хорошо, в порядке. – Всё, что сейчас с ними происходит – это только их проблема. Я понимаю, что каждый из них тебе дорог, я их тоже очень люблю, но давай сначала разберёмся с нашими с тобой проблемами. Я не хочу тебя терять, мне нужно, чтобы ты мне доверился, как раньше, я же никогда тебя не обижал. – Я-я знаю, прости, я не справляюсь, – Пак сам тянется за поцелуем, буквально вынуждает Юнги принять участие, вовлекая, принуждая отвечать, вот только вместо искренности, любви, Шуга ощущает лишь влагу от горячих слёз, чужие губы слишком смазано проводят по его, а между несмелыми касаниями шёпот, почти истеричный, болезненный, младшего всего трясёт. – Не оставляй меня, пожалуйста, я сам не смогу, пожалуйста, хён, я люблю тебя, ты мне нужен, очень, я боюсь, хён, я не хочу быть один… – Тсс, – Репер не выдерживает, сам разрывает смазанный и слишком влажный поцелуй, отстраняется, пытается перевести дыхание, понять, что только что услышал. – Всё хорошо, Чимин, всё хорошо, – Вот только Пак не успокаивается, его явно накрывает, душит то чувство истерии, паники и страха, он всё ещё не верит, даже руки тянет снова к хёну, пытается коснуться чужого взволнованного лица и шеи, вновь утянуть в сырой и смазанный, совершенно не понятный поцелуй. – Чимин-Чимин, тише, успокойся, слышишь? – Старший даже руки пытается чужие удержать. Не позволяет вновь себя касаться, они сейчас не в том положении, не в той ситуации, чтобы совершать подобное, не здесь, да и кроме того, танцор пугает, он явно не в себе. – Хён, пожалуйста, не отталкивай меня, – Пак и сам не понимает, что с ним происходит, ему просто внутренне необходимо ощутить тепло от этой близости, пускай такой скомканной и истеричной, но главное, чтобы он почувствовал, как родные крепкие руки уверенно сжимают тело, как в чужих объятиях разливается тепло. Почувствовать опору, уверенность контакта, а не ту жестокость и кошмар, что он испытал совсем недавно. – Ты не хочешь? – Да не в этом дело, ты не в порядке, тебе нужно успокоиться, Чимин, – Шугу это, правда беспокоит, не то, чтобы он когда-нибудь отказывался от интима с младшим, но конкретно сейчас вовсе не хотелось. У него было желание скорей обнять, прижать к себе по-отечески и защитить от всех проблем и страхов, чем раскладывать дрожащее неконтролирующее себя тело под собой. – Тут люди. Поехали лучше домой, а? Я тебе, что-нибудь приготовлю, ты придёшь в себя, тебе сейчас ЭТО не нужно. – Нет, – Чимин слишком отчаянно вращает головой, – Не надо домой, остальные скоро вернутся, я хочу побыть только с тобой, пожалуйста, – Взгляд молящий, почти надломленный, ему это действительно ужасно сильно нужно. Только старший, тепло только его рук, его вопросы, взгляды, жесты, чтобы другие не мешали, не наседали ещё больше. – Ладно, мы снимем номер на ночь, только будь тогда хорошим мальчиком, перестань плакать, – Старший осторожно тянется, чтобы убрать остатки влаги с чужого покрасневшего лица, – Доверься мне ладно, я сам всё сделаю, если решу, что ты в порядке, хорошо? – Короткий покорный кивок и, Шуга мягко улыбаясь, отстраняется, захлопывает дверь машины и обходит ту стороной, а на душе терзают кошки, это намного тяжелее, намного мучительнее, чем он думал раньше.