Разрушая доверие

Юнги тормозит практически у самых ворот, заглушает машину и тяжело вздыхая, откидывается на сиденье, руки слегка дрожат, он всё ещё слишком не уверен. До боли знакомое здание, наполовину поглощённое темнотой, в слабом освещении уличного фонаря выглядит слишком неприветливым и злым, кажется, что тёмные окна, поглощают своей бесконечностью и мраком, немного жутко, страшно. Здесь родилась их группа, первые мечты и самые драгоценные победы, но вместе с этим погибла дружба, такая крепкая и почти святая за эти годы. Он тяжело вздыхает, неуверенно поворачиваясь в сторону Чимина, тот просыпается, несколько секунд испуганным взглядом сверлит темные стены дома и, кажется, что даже перестаёт дышать. Юнги видит, как дрожат чужие губы, то ли в попытке разреветься, то ли заорать, и то, с каким ужасом, наполненные горячей влагой глаза младшего, приобретают вид стекла, а руки бесконтрольно начинают сжимать ткань ветровки, заставляют сердце старшего обливаться кровью. Он даже не думал, что это вызовет такую реакцию. Пак ничего не говорит, лишь глуша в себе неконтролируемый поток слёз в душе, отворачивается от хёна, потухшим взглядом сверля асфальт через стекло машины. Его предали, ему нужна была поддержка, спокойный тихий вечер с хёном наедине, а его привезли в это место, туда, где перед ним впервые разверзлись двери ада, но не того горячего и обжигающего, а холодного, циничного и злого. – Чимин, – Шуга делает попытку, пытается всё объяснить, осторожно касается подрагивающего плеча, но его не слушают, Пак грубо сбрасывает чужую ладонь и судорожно пытается открыть дверь автомобиля, выбегая на улицу. Холодный ледяной ветер бьёт в лицо, почти до боли проникая под лёгкую одежду, морозя, заставляя задохнуться и младший себя не контролирует, даже не видит куда идёт, спотыкается, разбивая колени об асфальт. Он больше добровольно не зайдёт в этот дом, не сядет в одну машину с этим человеком, грудная клетка сжимается от чувства предательства и жестокости, хочется кричать, проклинать Шугу за его лицемерие и бесчеловечность. – Стой, тише, всё хорошо, дай я объясню! – Не трогай меня, – Мин отбивается, не позволяя заключить себя в крепкие объятия, страх поглощает с такой силой, что перед глазами возникает пелена, всё как тогда: леденящий душу холод, темнота и чувство паники, безысходной и отчаянной. Он хочет закричать, позвать на помощь пока есть возможность, позвонить другим хёнам, лишь бы только убраться подальше от этого кошмара. Никому нельзя доверять, даже Шуга над ним издевается, калечит, что он хочет? Проучить? Наказать? За что? Он и так сломался, разлетелся на мелкие острые осколки себя прошлого, теперь такого потухшего и слабого. – Зачем ты это делаешь? Зачем?! – Да выслушай ты, – Юнги выглядит испуганным, но, кажется, стойко уверенным в своём поступке, пропускает через себя все удары Пака, сгребая того в охапку и прижимая к своей груди. На земле сидеть ужасно холодно и неприятно, но поднять младшего с колен он никак не может, тот упирается, пытается оттолкнуть, сбежать. Они брыкаются так, по меньшей мере, минут десять, прежде чем Чимина начинает сильно колотить от паники и невыносимого холода, что заставляет съежиться в маленький испуганный комочек прямо у Юнги под боком. Старшего трясёт не меньше, он отчаянно прижимает к себе этого ребёнка, осторожно гладит по мягким волосам, пытаясь закрыть собой от ветра, качает в своих руках, как малыша. – Я всё объясню, выслушай только. Тебе это нужно, я знаю, что страшно, что ты напуган, но тебя это никогда не оставит, если ты не встретишься со своим страхом лицом к лицу. Я буду рядом, всё это время, буду держать тебя за руку, обнимать, когда ты напуган, я не сбегу, обещаю, только доверься мне, Чимин~а. – Я не смогу, – Младший почти скулит, как маленький щенок отчаянно упираясь маленькими ладошками в грудную клетку хёна, даже не хочется слушать, погружаться во весь этот бред и кошмар наяву. Юнги разрушает его доверие, точно так же, как и Чонгук пару дней назад, а он маленький дурачок опять верит, добровольно садится к нему в машину, позволяет с собой совладать, унизить, выместить на нём все свои больные фантазии и вновь предать. Больно. – Я же тебе доверял, хён, признался, а ты притаскиваешь меня сюда… Боже, и я хотел остаться с тобой наедине, – У Пака начинают дрожать руки, отчаянно пытающиеся смахнуть с глаз влагу, остановить поток истеричного рыданья, – Я хочу домой, отвези меня домой, пожалуйста, отвези меня… не надо этого делать. – Тише-тише, – Чужая ладонь осторожно проводит по волосам, Юн вытирает большим пальцем горячие дорожки слёз, почти по-родительски целуя в лоб. – Пожалуйста, поверь мне, я бы никогда не сделал ничего, что тебе может навредить: мотель не спасёт тебя, даже ночь наедине со мной не поможет избавиться от чувства страха и предательства. Ты разочаровался в людях, и, я тебя понимаю, но это место не отпустит тебя никогда, пока ты не встретишься с ним снова, не победишь его. На этот раз, я буду рядом с тобой, ты больше не будешь один, тебе не придётся переживать всё это в одиночку, поверь, это намного сильнее и значит гораздо больше, чем просто секс в затрёпанном мотеле. – Кажется, это начинает действовать, Чимин успокаивается, теперь лишь шмыгая мокрым носом, ему сложно понять, о чём пытается сказать старший, но в его словах есть доля правды, и Пак соглашается, слегка кивая головой. – Хорошо, тогда давай, поднимайся, ты уже весь продрог. От смены положения у младшего идёт кругом голова, потряхивает и жутко начинает тошнить от переизбытка эмоций и пережитой паники, что проникает даже в кости, пропитывает сознание и заглушает все иные чувства. Чимин с содроганием сердца дожидается пока Шуга достанет из багажника рюкзак с вещами, он жмётся к холодному металлу автомобиля, дышит загнанно и тяжело, пытаясь погасить в себе волнение и ужас. На душе не спокойно, он всё ещё растерян, но репер крепко прижимает к себе, уверенно подталкивая в сторону входной двери, ключ поворачивается в замке и та со слабым скрипом поддаётся, открывая личный ад для Пак Чимина. – Всё хорошо, пошли, – Юнги не позволяет засомневаться, как только слышит поскуливание младшего, тут же хватает того за руку, вынуждает зайти в дом. На секунду они оба попадают в полный мрак пустоты и холодных диких стен, но потом репер включает фонарик, озаряя тёмный коридор их прошлой жизни, дверь захлопывается с неприятным грохотом и становится, как-то совсем не по себе, вроде бы и дом не очень-то заброшенный, но внутри души слишком тяжело и больно. Шуга сглатывает, тяжело вздыхая, удивительно вспоминать все эти вещи из прошлого, каждый сантиметр, каждый уголок их маленького дома, такого родного и знакомого когда-то, но теперь превратившегося в холодный кусок из тонких стен и пыльных досок пола. Это место должно было навсегда остаться в его памяти, как нечто уютное и светлое, место, где зародилась настоящая дружба и обрела реальность их общая мечта, а теперь оно было поглощено чужим отчаянием и страхом, запахом пыли, боли и предательства. – Да уж, такое себе местечко для ночных прогулок. Юнги не позволяет долго стоять на месте, берёт Чимина за руку и тянет на себя, вперёд, вынуждая следовать за ним вглубь дома, а у Пака сердце уже давно перестало отчеканивать удары, в голове звенит и перед глазами только пустота, холодный неприятный страх, что пожирает изнутри. Они проходят в ту самую комнату, где всё случилось, небольшое пыльное пространство, заваленное коробками и остатками никому ненужной мебели и вещей, так заботливо разбросанных и вываленных из шкафов Чонгуком. Танцор закрывает глаза, прижимаясь к спине репера, но Шуга молчит, даёт время привыкнуть, не беспокоит, заинтересовано рассматривая помещение. Здесь мало, что напоминает от той прошлой жизни, он даже успел подзабыть некоторые детали, но сейчас это уже не имело никакого значения, перед ним была совершенно другая реальность, чужая. На полу свезённые участки пыли, разбросанные кругом коробки, паутина и что самое удивительное, почти идеальная тишина, в которой витает, что-то ледяное, пустое и безжизненное. Он тяжело вздыхает, делая шаг вперёд и тут же заключая дрожащее тело младшего в свои объятия. Справится ли он сам, сможет ли перебороть даже собственное чувство страха и ужаса, что он здесь сейчас испытывает? Юнги не знает, хочет надеяться, что всё пройдёт так, как надо, он неплохо разбирается в людях, чтобы понять, что для преодоления своих кошмаров, с ними нужно воевать, а не убегать от них, как можно дальше. Он решается усадить Чимина на кровать, того колотит настолько сильно, что даже слышно клацанье зубов, младшего буквально переполняют эмоции, он даже не может совладать с собой, начиная в каком-то истеричном припадке раскачиваться из стороны в сторону и стучать ногами о доски пола. Шуга не позволяет взять паники над собою вверх, достаёт из рюкзака большой плед и тут же закутывает в него этого перепуганного ребёнка, ему нужно для начала хотя бы согреться, они слишком много времени провели на улице, однако в доме, ничуть не теплее, разве, что ветра нет. – Всё хорошо, я рядом, – Репер улыбается, растирая в своих руках сжатые до белых костяшек ладони Мина, он целует их, обдаёт горячим воздухом дыханья, лишь бы успокоить этот дрожащий от страха паники и воспоминаний маленький комочек. – Давай ляжем, тебе станет полегче, – Старший забирается на пыльный матрас кровати, укладывает Пака рядом с собой, прижимаясь своей грудью к его спине, закутывает посильнее в плед и обнимает, зарываясь тёплым носом в копну мягких волос на затылке. Он прав, становится немного легче, голова уже не так гудит и можно закрыть глаза, перевести дыхание, не боясь упасть в обморок от этих пагубных эмоций. Дом слишком холодный, пустой и безжизненный, прям как тогда, Чимин старается дышать нормально, посильнее прижимаясь к Шуге, но сознание играет злую шутку, вынуждает вновь посмотреть, разглядывая каждую деталь своего кошмара. Я возьму тебя в любом случае, тут уж ты сам напросился… Он всё ещё лежит на полу, не верит, думает, что это шутка и лишь тупая боль в ноге заставляет сомневаться, он ударился, а Чонгук никак не отреагировал на это. Мину кажется, что он даже сейчас чувствует под ладонями пыль, сгребая её со старых досок пола, ощущает, как горит грудная клетка от удара и паническое ощущение отчаяния и страха. Это всё не правда. Гуки, мы же друзья… Перед глазами мелькает кожаный ремень, грубо вырванный из шлевок, чужих штанов и Пак забывает, как дышать, он ещё никогда никого из своих хёнов так не боялся, а тут этот маленький ребёнок, да Чимин сам по сравнению с ним ребёнок, беззащитный, слабый и такой доверчивый. Я тебя свяжу сейчас! Кажется, что кожа до сих пор горит от чужих агрессивных прикосновений, всё болит, холод пронизывает тело из-за отсутствия одежды, а потом пыльная кровать, Чимин захлёбывается в рыданиях, дыхание учащается сильнее, и Паку кажется, что сзади снова ОН, грубый, жестокий демон. Шуга-хён делает также, да? – Нет, – Танцор даже не понимает, что теперь кричит по-настоящему, это у него не в голове, он дёргается, слетая с кровати и больно падая на твёрдый пол, перед глазами мелькает потрёпанная игрушка, а тело сковывает плед, его опять поймали, всё-таки связали, снова решили надругаться. Чимин барахтается в одеяле, пытаясь дать отпор невидимым созданиям, хочет спрятаться под кроватью, испариться, пропасть хотя бы на мгновение, потому что страшно, этот кошмар не выходит из головы. Не выбешивай меня… – Тише-тише, успокойся, Чимин~и, – Юнги подлетает мгновенно, пытается приподнять донсена с пола, прижать к себе, но тот крутится в руках, словно маленький вьюнок, сопротивляется, скулит. – Тут никого нет, его тут нет, слышишь? – Но всё бесполезно, истерика только набирает ещё больший оборот, а младший сотрясается в паническом смятенье и испуге, словно заново переживая всё, что с ним тут произошло. Шуга целует в губы, неожиданно и слишком смазано, глотает скулёж Чимина, но получает должный эффект, ребёнок перестаёт кричать и сопротивляться, лишь тихо всхлипывая, прижимается к своему хёну. – Я не смогу, ты же видишь, что ничего не получается, – Он чувствует себя идиотом, рисует в своём сознание несуществующих картинок, причиняет вред Шуге, пугает его своими поступками и поведением социопата. Он даже так не боялся личной встречи с Чонгуком, как этого места, возможно, потому что там, на кухне Гук был слабым, зарёванным ребёнком, а тут агрессивным монстром, диким и неподконтрольным. – Получится, поверь мне, получится, – Юнги поднимает Пака на ноги, вновь усаживая на кровать, а сам отходит в сторону, вновь включая фонарик на своём айфоне, и заинтересованно начинает осматривать разбросанные вещи. – Так, давай посмотрим, что тут есть: книги, по-моему, никто из нас такую чушь не читал. Что ещё? Какие-то тряпки, коробки, пакеты… О, смотри, именной стаканчик для кофе. А чьё имя? Джин! А это не тот стаканчик, в котором Хосок тайком любил заварить себе половину рамёна, пока Сокджин-хён не видит? – Шуга смеётся, ловя слабый смешок со стороны Чимина, тот всё ещё шмыгает носом, но внимательно следит за каждым движением и жестом репера. – Это книги Намджун-хёна, он их читал, – Пак и сам не знает, зачем говорит об этом, но в тот злополучный день он их почему-то не заметил, небольшая аккуратно сложенная стопка совсем новых книг в углу, он не заметил и тот самый стаканчик, стоявший практически на самом виду. Эти вещи всё это время были здесь, как частица их группы, а он даже этого не понял. Ему было больно, страшно и обидно, а всё это время, маленький отголосок каждого из них окружал его вместе с Чонгуком, словно напоминание о прошлой жизни. И от этих мыслей, становилось ещё больнее, это же ещё большее предательство, чем он мог подумать, макнэ совершил это, наплевав на все воспоминания и дружбу. – Да, точно, я и забыл, – Юнги тяжело вздыхает, ностальгически рассматривая опустевшую спальню, а потом неожиданно, срывается с места, подлетая к подоконнику окна. Мин на секунду даже дёргается в сторону, испугавшись, что кто-то ходит под окнами и их сейчас поймают, но репер лишь просовывает руку под подоконник и победно вытаскивает оттуда, вскрытую пачку сигарет. Шуга улыбается, как дурак, а Чимин уже не может сдержать смеха, порой репер бывает хуже того же Чонгука и Тэхёна, совсем теряет свой образ непробиваемой ледышки. – Я тогда бросил, но иногда вы все меня до того бесили, что это оказывалось единственным, что могло меня успокоить. Юнги пару секунд крутит пачку сигарет в руках, сейчас ему это уже не нужно, он давно научился бороться со своими эмоциями куда более здоровым способом. Поэтому откладывая ненужную вещь прошлого, он, добродушно улыбаясь, возвращается к Чимину, садится перед ним на корточки и берёт маленькие ладошки Пака в свои руки, заглядывает в глаза: – Ну, вот видишь, тут нет ничего страшного, дело не в доме и не в нашей общей дружбе, дело только в Чонгуке, но это не значит, что кто-то ещё из нас способен на такое. Он не уравновешенный ребёнок, он всегда таким был, куда более чёрствым и жестоким, ты же помнишь, что его даже приходилось учить делиться чем-то с другими, просить прощения, быть открытым, то, что он сделал, лишний раз просто доказывает, что он ещё не всему научился, не всё понял. Это сложно, когда ты так высоко поднимаешься и у тебя уже всё есть, не поддаться влиянию всевластия, не предать друзей, ради своих эгоистичных целей. Он ещё не научился по-настоящему любить, тренируется на Тэхёне, но тот и сам не ангел, я не прошу тебя, его прощать, но ты должен это отпустить. Макнэ ошибся, очень жёстко облажался, он навредил тебе, но это сделал только он, другие по-прежнему тебя любят и оберегают, ты же знаешь. – Но он часть группы, хён. Для меня это не просто предательство Чонгука, для меня это разрушенная дружба, я не ожидал, что он на подобное способен. – Чимин замирает каменным изваянием перед старшим, стараясь сдержать слёзы, а потом всё-таки решается заглянуть в глаза реперу, читая в них сожаление и досаду. Он и сам не знает зачем, но решается довериться вновь, шмыгает носом, вытирая слёзы с пухлых щёчек и нервно усмехнувшись, кивает в сторону стола: – Он толкнул меня и я ударился об угол стола, там же сидя на полу, он заставил отсосать ему, я поверил, что этим всё закончится, он обещал. Но он потом, сказал, что просто пошутил так, стащил одежду и… все произошло на этой кровати, – Пак хлопает маленькой ладошкой по пыльному матрасу, стараясь не оборачиваться, словно боясь увидеть там свою собственную фигуру, грубо придавленною Чонгуком. – Было больно, я кричал, но он не просто не остановился, он начал делать ещё больнее, – Чимин чувствует, как по щекам вновь стекают слёзы, он вспоминает, так отчётливо и ярко, что кажется, словно всё тело вновь начинает болеть от ударов и шлепков. – А потом заботливо укрывал курткой, так словно ничего и не случилось… Его прорывает, он понимает, что говорит обрывками, выбирая лишь самые болезненные моменты, но Шуга, кажется, всё понимает, хмурится, поднимаясь на ноги и, садится рядом с Мином на кровать, притягивая дрожащее тело к себе, как можно ближе. Он осторожно гладит по волосам, терпеливо выслушивая всю эту исповедь и, теперь совершенно другими глазами смотрит на этот дом: вот здесь, в их общей спальне это маленькое создание подверглось пытке. Это крошечное чудо осталось один на один с предательством, кошмаром, плакало, а он даже не знал об этом, работал в студии до самого утра, и представить себе не мог, что творилось в душе у этого ребёнка. Больно. Тяжело. Здесь не просто моральное выгорание наступит, здесь жизнь покажется кромешным адом, но Юнги берёт себя в руки, улыбается только ради Мина, беря заплаканное лицо последнего в свои ладони и вытирая слёзы со щёк большим пальцем, заглядывает в глаза. Он не просто верит, он поддерживает, остаётся с ним, всегда, всем своим видом даёт понять, что принимает, не отказывается от всей полноты ответственности, что на него взваливает Чимин и танцор скулит от переизбытка чувств. Он в который раз открывается реперу и, в который раз получает неподдельную поддержку и заботу. Шуга словно разделяет с ним его страдания, даёт понять, что будет рядом. – Спасибо, – Почти не слышно, одними лишь губами, соприкасаясь со лбом хёна, Чимин дрожит, судорожно вдыхает воздух, слыша точно такое же слабое, но нежное «люблю тебя», и теперь он наконец-то понимает, теперь точно верит, что его любят, что старший ему не врал. Он обнажил душу в этом месте, столкнулся со своим кошмаром лицом к лицу, но теперь увидел не ледяной цинизм и жестокость, а нежность и поддержку, дружбу и заботу, любовь и верность. То, что ему так хотелось, то, чего он так отчаянно желал все эти дни, оно всё это время было рядом. Всегда так близко, а убедиться в этом он смог лишь в этом месте, что так пугало и наводило страх. Шуга был прав, в который грёбанный раз прав, дело не в доме, а в Чонгуке, дело не в их общей группе, а лишь в этом взбесившемся ребёнке, теперь Чимин понимает, смахивает слёзы и глубоко вздыхает, но понимает, наконец-то.